Глава 17.
17 августа 2021 г., 16:02
— Что произошло?
— Я не знаю! Я видел то же, что и ты!
— Успокойся, Осаму.
— Я споко... Чёрт, он не дышит! Папа!
— Не паникуй, медики уже в пути.
— А если...
... вы не успеете?
— Чуя!
Это довольно странно — вообще ничего не чувствовать. Никаких желаний, никаких потребностей, никакого страха. Ни единого порыва попробовать разобраться в том, что же, всё-таки, происходит. Ни единого, чёткого или размытого воспоминания, образа, озарения или дежавю.
Пустота.
В голове, в теле, в сердце.
Вокруг — та же пустота, тягостное абсолютное безмолвие, в котором неизбежно тонет любой звук и мысль. Он застыл в этой пустоте, а может, сам стал ею, непонятным, странным, неосязаемым ничем, не в силах определить даже то, свет вокруг или тьма.
Интуиция молчит. О логике и говорить не приходится.
Это на самом деле очень странно: он не чувствует даже своего тела и уже не уверен, что то у него вообще есть. Он пробует посмотреть на свои руки, но не может определить, в какую сторону нужно повернуть голову.
И сторон, кажется, тоже нет.
Что это? Где он, чёрт бы всё побрал?!
Он пытается вспомнить хоть что-то, что помогло бы с ответами, но в голове — такая же мёртвая пустота, как и вокруг.
Но теперь она, подобно то зажигающемуся, то гаснущему свету далёкого маяка, изредка прерывается странными вспышками-всплесками непонятных эмоций.
Вернее, только одной эмоции.
Он откуда-то знает её название.
И знает: она — единственное доступное ему из всего спектра человеческих чувств.
ярость
Больше ничего.
... а с чего он взял, что он всё ещё человек?
Для этого ровным счётом никаких предпосылок. У людей есть воспоминания и множество чувств, от самых примитивных, до невероятно сложных, которым ещё не придумали внятных названий. У людей есть интуиция, которая в большинстве случаев оказывается прозорливее логики.
У людей есть душа.
Своей он больше не ощущает.
Он словно никогда не существовал прежде, словно родился только сейчас, одномоментно — разумным, бестелесным, знающим одну лишь слепую ярость. Как будто пришёл его черёд нести своё бремя, и теперь он заточён в этой пустоте
до тех пор, пока не объявится его подневольный сменщик.
Почему это не пугает?
А почему это должно пугать? С чего он взял, что происходящее с ним сейчас — не нормальный порядок, установленный во Вселенной?
«Ну что, не нравится быть мной?»
Он хотел бы обернуться на этот голос — вот только тот раздаётся будто бы ниоткуда, звучит словно сразу в его голове, минуя барабанные перепонки. Этот голос кажется странно знакомым, но он никак не может понять, почему. Он словно слышал его прежде много раз, но не в силах определить, кому он принадлежит.
И.
Ему задали вопрос — значит, надо ответить?
Но как ответить, если не уверен, что вообще способен разговаривать?
«Кто ты? Где я?» — отстранённо думает он — или представляет, что думает, ведь не уверен, может ли это вообще. Все эти знания, необходимые для сохранения рассудка, будто враз улетучились в небытие, и он, подобно слепому котёнку, тычется по закоулкам собственного разума, не понимая, что делать и как дальше быть.
Это настолько странно, насколько вообще возможно, и, наверное, если бы способность чувствовать была при нём, он бы чувствовал
непереносимую головную боль от попыток понять непонятное и объяснить необъяснимое хотя бы для себя.
«Я — это ты» — следует донельзя странный ответ, хотя, чего он ещё ожидал.
«И кто же тогда я?» — вырывается прежде, чем он успевает понять главное.
Он не знает, кто он.
Но уверен в том, что так было не всегда.
«Ты — это я» — следует неторопливое и будто ленивое.
Очень содержательно.
«Может, хватит загадками говорить?» — думает он, ощущая что-то новое.
раздражение
Лёгкое и при этом одновременно будто принадлежащее и не принадлежащее ему.
«Мы говорим — это уже хорошо. Я очень давно ни с кем не разговаривал»
«Почему?» — теперь он чувствует ещё что-то.
грусть
Слова обозначающие эмоции, всплывают в границах восприятия постепенно, одно за другим, и это кажется... обнадёживающим знаком?
И да, вот ещё одно.
надежда
«Потому что единственный, с кем я мог поговорить, не хотел меня слушать»
разочарование
смутная печаль
сожаление
смирение
Эмоций всё больше — но среди них нет ни одной, которая могла бы сойти за...
радость
Её он не чувствует, но неизвестный некто словно услужливо подбрасывает ему нужное слово.
«Где я?»
«В моём мире. Нравится тебе здесь?»
Нет.
«В твоём мире... И где тогда мой?»
«О, это великолепный вопрос. Я бы даже сказал, главный из тех, которые ты мог бы задать»
Тон неизвестного собеседника кажется нейтральным, но в то же время он чётко слышит иронию.
И почему-то превосходство — как будто тому, с кем ему довелось общаться, все его вопросы известны заранее.
И ответы на них, конечно, тоже, но таинственный некто не спешит раскрывать все карты.
Как будто для него всё это — весьма интересная и увлекательная игра.
Первая и единственная за минувшую вечность.
Много минувших вечностей.
Он невольно включается в эту игру, пытаясь выцепить из всего спектра наполняющих разум мыслей и слов нужные.
Наконец он выбирает. Он не уверен в том, что именно этого вопроса от него
ждут, но это именно то, что интересует его сейчас.
Потому что если ответ «да», это значит, что все прочие вопросы бессмысленны.
«Я умер?»
«Это тебе решать»
смех
Он чувствует смех и не понимает собственных реакций. Он откуда-то знает, что смерть — это не то, что можно решить или как-то предугадать. Это то, что происходит всегда внезапно, часто — болезненно и никогда — вовремя.
«Разве сейчас я что-то решаю?»
«Ты можешь не верить, но ты всегда решаешь всё»
уверенность
усталость
интерес
Поток эмоций, мыслей и чувств наполняет его, как мерно льющаяся вода наполняет огромный сосуд. Не факт, что до краёв — но жизнь длинная и всегда нужно оставлять в ней немного места для внезапного чуда.
Он знает, что с теми, кто верит, эти чудеса случаются — как правило, именно тогда, когда совсем перестаёшь их ждать.
Это тоже обнадёживает. Он всё ещё не знает, кто он, но он способен распоряжаться собственной жизнью и смертью и...
Это хорошо.
Он собирается спросить что-то ещё, но не успевает сформулировать мысль.
Что-то происходит.
Пространство вокруг него приходит в движение. На мгновение он словно погружается в толщу воды — и в этот самый момент вновь начинает чувствовать своё тело. Оно тяжёлое, неподъёмное, словно сделано из гранита, но возможность вновь ощущать — лучшее из того, что он мог бы для себя пожелать.
Всё вокруг стремительно меняется. Вместе с вернувшимися чувствами и ощущениями возвращаются и воспоминания. Они наполняют сознание постепенно. Он словно просматривает те самые старые плёнки, которые раньше заправляли в древние фотоаппараты, а потом проявляли, и чёрное на них было белым, а белое — чёрным.
Его воспоминания — пока ещё негативы, не насыщенные яркими красками. Некоторые кадры засвечены, некоторые — безнадёжно испорчены, а на некоторых он сам на себя не похож. Какие-то неплохо бы выбросить, какие-то вообще забыть, а некоторые — спрятать поближе к сердцу.
Но он знает, что не вправе выбирать. Фотограф, ведущий хронику его жизни, обязательно поставит вопрос ребром: либо печатаем всё, либо ни одного снимка от меня не получишь.
И, неловко переминаясь с ноги на ногу в этом несуществующем, но самом реальном на свете фотосалоне, ему предстоит принять, возможно, главное в жизни решение.
«Всё» или «ничего».
Невозможно принимать себя только наполовину. Сделки с совестью и полумеры не пройдут — в конечном итоге, подобное ничем хорошим не закончится. Отрекаясь от себя прошлого, невозможно создать лучшего себя.
На самом деле, всё довольно просто.
Это — его жизнь. Его чувства, его страхи, его боль. Его опыт, отрицать который бессмысленно, а порой даже небезопасно, ведь только зная себя прежнего, можно не допустить в будущем тех же ошибок.
Всё это — он сам.
Он.
Накахара Чуя.
Имя всплывает в памяти неожиданно, как нечто само собой разумеющееся — и устраивается там полноправным хозяином, звучное и красивое.
Чуя никогда не думал о том, как же ему нравится своё имя.
Особенно когда его произносит кто-то другой.
Интересно, кто?
Больше никаких имён не вспоминается, но...
Чуя уверен, что этот кто-то — не очередные игры его подсознания и не допущенная при съемках ошибка. Просто до негатива с изображением этого человека он пока не добрался.
Но доберётся — ведь он уже принял решение.
И это решение: «всё».
Пространство вокруг быстро, но как-то неуловимо меняется, не то схлопываясь в сингулярность, не то разворачиваясь в новую прекрасную бесконечность. Возможно, это очередной обман воображения, но Чуя уверен, что видит проносящиеся мимо галактики, планеты и мириады сияющих звёзд.
Он как в тех фильмах про параллельные реальности и «кротовые норы», по которым кровавыми слезами плачут все учебники физики старших классов и его бывший учитель из Киото. Красиво, зрелищно, очень увлекательно.
Полнейшее, нахрен, надругательство над законами природы.
Но сейчас он почти готов поверить, что всё, что показывают в тех фильмах — правда. Ну, по крайней мере, спецэффекты в них вполне себе реалистичные.
А вообще...
Какие же люди всё-таки маленькие в масштабах Вселенной.
Если так подумать, то все проблемы сразу перестают иметь такое значение. Какое дело до них капризной сверхновой, которая, взрываясь, уничтожает всё вокруг в радиусе десятков тысяч световых лет? Попадись Земля под горячую руку — и её уничтожит, никого не пощадит.
И всё-таки...
Люди — глупые, странные, мятущиеся, занятые вечным поиском, не прощающие ошибок ни себе, ни друг другу, создающие произведения искусства, от которых перехватывает дыхание, влюблённые и любящие, пусть даже безответно — самое прекрасное, что могло случиться с этой Вселенной.
Эти мысли проносятся в его голове со скоростью света, расталкивая и мешая друг другу, одновременно, все сразу, словно торопятся уместиться в памяти, занять в ней своё почётное место.
Чуя почти физически ощущает плавное, молниеносное течение времени.
Время словно обтекает его, остающегося на месте, потерянного, зависшего в непонимании и пустоте.
Хотя, постойте-ка...
Вокруг уже вовсе не пустота.
И он сам уже вовсе не бестелесный, а вполне себе...
Настоящий.
Пятилетняя миссия за пару секунд? Как тебе такое, Илон Маск?
Первое, что видит Чуя, когда окружающий его звёздный туман рассеивается — свои руки. Какое-то время он тупо пялится на них и шевелит пальцами, словно хочет убедиться, что да, его руки действительно вновь при нём, и только убедившись в этом, оглядывается вокруг.
А зря.
Надо было сразу посмотреть.
Итак, чек-лист человека, попавшего в историю с участием второго себя, экспресс-межгалактических путешествий и голосов в голове.
Физическое тело — чек.
Понимание ситуации — жирный минус.
Трезвый рассудок — ок, пропустим.
Твёрдая память — на полшестого.
Прямо скажем — негусто.
А, и главное.
«Хрен-знает-где-я» — чек. Жаль, что нельзя два раза отметить.
Чуя в полнейшем недоумении оглядывается по сторонам. Он ожидал чего угодно: что его занесёт на базу инопланетян, вернёт домой, забросит в преисподнюю.
Но такого он не ожидал.
Он стоит посреди огромной равнины, залитой тёплым, ярким светом, но его источник, как бы ни вглядывался вверх, обнаружить так и не удаётся. Вокруг, насколько хватает глаз — высокая, почти по колено, густая трава. Она мерно колышется, словно от ветра, но ни малейшего дуновения Чуя не чувствует. Края равнины теряются где-то за линией горизонта — условного, разумеется, ведь над головой — всё тот же звёздный туман, и Чуя вообще не уверен, что к этому месту применимы обычные человеческие категории вроде небес и земли.
Ни облаков, ни дорог, ни направлений.
Ни единого намёка на то, куда следовать и что дальше делать.
И единственный чёткий ориентир посреди окружающего умиротворённого безмолвия — высокое, уходящее ветвями в бесконечность над головой раскидистое цветущее дерево вдалеке.
Помедлив и ещё раз оглядевшись по сторонам, Чуя направляется прямо к нему.
В конце концов, ему просто интересно посмотреть.
Он идёт, сминая ногами высокую густую траву, которая, вопреки всем законам физики — скорее всего, здесь они тоже не действуют, — сразу же распрямляется и смыкается за его спиной.
Так, словно его и вовсе здесь нет.
Возможно, так и есть, впрочем, неважно — у него есть цель, и она всё ближе.
По мере приближения он различает всё больше деталей: узловатый невероятно толстый ствол, который и вдесятером вряд ли удастся обхватить, причудливо сплетённые между собой ветви, крупные красно-белые цветы в обрамлении больших ярко-зелёных листьев.
И ещё кое-что.
Возможно, ему кажется или...
Нет.
Не кажется.
Спустя несколько десятков шагов Чуя убеждается, что зрение его не обмануло.
Под деревом действительно кто-то сидит.
И чем ближе Чуя подходит, тем стремительнее первоначальное недоверие, удивление и любопытство перерастают в изумление и шок.
Это...
Этого просто не может быть.
Возможно, что-то случилось с его органами чувств, или с восприятием, или, чёрт его знает, рассудок помутился, пока он скакал по галактикам и вселенным, повинуясь странной чужой воле, направившей его сознание в это потрясающее и пугающее путешествие.
Потому что не может же быть такого, что...
Или теперь ему просто следует принять, как данность, что возможно всё?
Как бы то ни было...
Это он.
Он сам.
Накахара Чуя.
С ума сойти...
Приблизившись на расстояние нескольких шагов, Чуя останавливается и ошарашенно разглядывает...
Себя?
При ближайшем рассмотрении, впрочем, оказывается, что второй он выглядит немного иначе. Волосы такой длины у него были в пятнадцать. И эту куртку с этими штанами и ботинками он носил именно тогда. И так же привык держать руки в карманах, не то контролируя силу, не то просто чтобы не мёрзли. Тогда он почему-то постоянно мёрз.
Второй сидит под деревом, согнув одну ногу в колене, привалившись спиной и затылком к стволу и будто не замечая происходящего вокруг. Его глаза закрыты, и внезапно в голову Чуе приходит мысль, что ему одновременно немного боязно и до ужаса подмывает встретиться с ним взглядами.
Что это за место? Почему он здесь? Почему...
Почему он не чувствует ни опасности, ни страха, ни даже малейшей тревоги за свою жизнь?
Или просто он уже умер, и теперь всё это не имеет значения?
Вариант ему совершенно не нравится, но, по крайней мере, это многое бы объяснило.
— Я слышу твои мысли, — внезапно говорит Второй, не открывая глаз, и Чуя вздрагивает от неожиданности. — Успокойся: ты не умер. По крайней мере, пока.
Что ж, звучит не так плохо. Даже немного обнадёживает. Ещё бы знать, что нужно делать, чтобы не умереть совсем. Раньше всё было проще.
— Что это за место? — спрашивает Чуя, оглядывая дерево. Даже если запрокинуть голову, всё равно не видно, где заканчивается крона. Кажется, она бесконечна и теряется в космосе.
— Вряд ли смогу объяснить привычными тебе словами, — отзывается Второй. Его тон размеренный, ровный, и Чуя невольно проникается им, чувствуя странное внутреннее спокойствие. — У тебя есть какие-нибудь предположения?
— Даже не знаю, возможно. — Чуя задерживается взглядом на крупном цветке прямо перед лицом. — Это какое-то параллельное измерение или что-то в этом роде?
Второй усмехается краем губ, и Чуе кажется, что он когда-то уже видел похожую улыбку. Когда-то неизмеримо давно она принадлежала кому-то одновременно близкому и далёкому.
Возможно, даже ему самому.
— Пусть будет параллельное измерение, — покладисто соглашается Второй. — Хотя, скорее, это граница. Не место, а состояние, понимаешь, о чём я?
Чуя не слишком силён во всяких там высоких философских материях, он скорее в морду даст и прикажет говорить по-человечески, безо всяких там таинственных ухмылок и «ну ты же меня понимаешь?».
И, тем не менее...
Кажется, он всё-таки понимает.
Это действительно граница — между «здесь» и «там», между светом и тьмой, между жизнью и смертью.
Между тем, каким ты был раньше, и каким можешь стать, когда пересечёшь её.
Если духу хватит пересечь.
Не место, а состояние.
Чуя понимает.
— Кто ты? — спрашивает он, потому что не может не спросить, несмотря на то, что уже и сам обо всём догадался.
Второй вновь усмехается — но в этой усмешке нет ни капли высокомерия, присущего тем, кто обладает сакральным или просто редким, не доступным большинству знанием.
— Ты знаешь, — говорит он и открывает глаза.
Чуя смотрит прямо в них — и проваливается в бездонную, полную далёких звёзд, тьму, заменяющую белки, радужку и зрачки. Он смотрит в них, кажется, вечность, и в этой вечности вспыхивают и гаснут звёзды, возникают и исчезают целые цивилизации, строятся и рушатся великие города. И вся история вселенной словно проносится перед его глазами за пару секунд, ставя всё на свои места.
Да.
Чуя знает.
— И как мне тебя называть? — спрашивает он, не в силах отвести взгляд от тьмы, которая на поверку оказывается не такой уж и пугающе-неизвестной.
— Тебе необязательно как-то меня называть. Я — это ты, — отвечает Второй. — К тому же, существует множество вещей, которым лучше не давать никаких имён. Это может быть опасно. Поверь мне.
И Чуя верит.
— Почему я здесь? — спрашивает он, отстранённо размышляя над странностью формулировки.
Не «зачем?», не «для чего?».
«Почему?».
— Потому что я тоже хочу жить, — отвечает Второй. — Потому что если погибнешь ты, погибну и я.
Какое-то время они смотрят друг другу в глаза, и нужные знания, ощущения и имена одно за другим всплывают в восприятии Чуи, соединяясь друг с другом, как элементы пазла, заполняя пустоты в памяти и наполняя уже известное ему новым особым смыслом.
И последним появляется ещё одно, главное имя, которое Чуя, как понимает только сейчас, всё это время ждал и силился вспомнить. Оно становится в центре пазла, рядом с его собственным, и все линии жизней, событий и времён связываются воедино, сплетаясь вокруг двух их имён.
Чуя Накахара.
Осаму Дазай.
— Я хочу кое-что тебе показать, — говорит Второй и поднимается на ноги. — Иди за мной.
И Чуя идёт. Трава вновь послушно сминается под его ногами и смыкается позади, невидимый ветер шевелит крону дерева, которое они обходят, кажется, вечность, пока не оказываются по ту сторону.
Наверное, если бы кто-то когда-то по секрету рассказал ему, что однажды он попадёт в такой переплёт, Чуя бы не поверил, потому что даже несмотря на присутствие в его жизни сверхъестественных сил, суперспособностей и всего прочего, никогда всерьёз не задумывался о существовании других измерений. Или параллельных реальностей, чёрт их знает, как правильно всё это называть.
Ведь, если рассудить здраво, он — самый обычный парень, не гений, не уникум и не какой-нибудь там демонический вундеркинд. Он просто Чуя Накахара, и ему то ли не повезло, то ли, наоборот, просто сказочно повезло быть тем, кто он есть.
Теперь он не сомневается в том, кто он.
И в том, кто должен быть рядом с ним.
Это кажется настолько самим собой разумеющимся, что иначе и быть не может. Чуя идёт за самим собой, шаг в шаг, не отставая и не забегая вперёд, и думает о том, что ему, всё-таки, повезло.
— Здесь, — негромко произносит Второй, останавливаясь посреди равнины по другую сторону от оставшегося позади дерева. Поворачивается, и Чуе кажется, что на него смотрят две чёрные дыры — бездонные, затягивающие в себя всё живое, но для него почему-то не опасные.
— Когда ты вернёшься, то забудешь всё, что происходило здесь, кроме того, что тебе нужно будет помнить и чувствовать, — говорит Второй, и Чуе почему-то жаль. Наверное, он хотел бы помнить — но против законов древних богов не попрёшь.
— Почему? — спрашивает он, хотя, в общем-то, и сам знает.
— Потому что человеческий разум отрицает всё, что необъяснимо с позиций логики или предшествующего опыта, собственного или чужого. Если невозможно объяснить, значит, этого не существует, — терпеливо объясняют ему. — Но ты никогда не руководствовался одной лишь логикой и всегда прислушивался к тому, что чувствуешь. Именно поэтому ты — тот, кто ты есть. Именно поэтому ты сейчас здесь.
Некоторое время Чуя разглядывает его со смешанными чувствами. Ему одновременно хочется немедленно начать расспрашивать Второго обо всём подряд, получить разом все ответы на вопросы, которые занимали его многие годы.
Но с другой — он понимает, что это бессмысленно, ведь он всё забудет по возвращении, которое, вне всякого сомнения, уже близко́, и, честно говоря…
Чуе гораздо больше хочется вернуться, чем узнать все тайны Вселенной.
Он знает, что его ждут.
По крайней мере, один человек — точно.
И друг для друга они — если не целая вселенная, то что-то, очень близкое к этому.
А возможно, он пока и сам не понимает до конца, что́ они с Дазаем друг для друга значат.
Что-то очень большое, гораздо более необъятное, чем все человеческие слова вместе взятые.
Очень похоже на вселенную.
— Что ты хотел мне показать? — наконец спрашивает он, понимая, что Второй ждёт, когда он будет готов.
Чуя готов.
К чему бы там ни было.
Он действительно очень хочет вернуться домой.
Второй не отвечает. Он просто делает шаг вперёд и взмахивает руками — жестом, открывающим реальности и миры, стирающим все границы, все "невозможно", все "не верю", все "это не для меня".
Чуя смотрит вверх — и застывает на месте в благоговейном, искреннем восхищении.
Звёздный туман рассеивается, повинуясь мановению рук его всемогущего двойника.
Чуя делает шаг. И ещё один, понимая, что забыл, как дышать. Земля — призрачная, несуществующая, но всё равно осязаемая, а значит, вполне реальная,— уходит из-под ног, когда он медленно шагает вперёд, не в силах оторвать взгляд от того, что видит и, кажется, чувствует всем своим естеством.
Над его головой — множество, десятки, сотни, а, может быть, даже тысячи невесомых, переливающихся всеми цветами радуги прозрачных сфер. Какие-то из них больше, какие-то — меньше, какие-то теряются в бесконечности и почти скрыты за сотнями прочих, но и тех, которые видны, хватает с лихвой, чтобы сделать все необходимые выводы.
Эти сферы прозрачны — но не пусты. Чуя знает, что́ они такое.
Знает, но не верит.
Однако, видимо, всё же придётся.
Внутри сфер он видит себя — и всякий раз разного. В разной одежде, разного возраста, и даже — господи, серьёзно? — другого пола. И каждое из этих бесконечных воплощений, он знает, вполне реально, реальнее быть не может. Каждое из них — он сам.
Но в разных мирах.
Похоже, после такого «не верю», когда речь заходит о параллельных реальностях, уже не сойдёт за весомый аргумент.
Потому что теперь он видел, теперь он знает — а абсолютному знанию даже самый скептически настроенный разум не может ничего противопоставить.
Но самое ошеломительное состоит в другом.
Во всех этих бесконечных прозрачных сферах он видит не только себя. Везде, всегда, в каждом из мириадов миров рядом с ним — тот, чьё имя Чуя вспомнил последним, но лишь оно сделало из пазла его жизни законченную картину.
Теперь он знает — так было всегда. Извечно, в любом времени и пространстве два этих имени как и две судьбы, были рядом, вместе, связанные, сплетённые между собой неразрывно и прочно, подобно ветвям древа жизни, стремящимся в бесконечность.
Они двое.
Чуя Накахара.
Осаму Дазай.
Всегда, везде, в любом пространстве и времени, в любом из восьми триллионов миров, а может быть, их гораздо больше или меньше, неважно — Чуя знает, что сейчас видит далеко не все, но ему хватило бы и малой доли, чтобы убедиться в том, что прав.
Они двое.
Чуя и Дазай.
Вместе.
Ему словно показывают фильм — одновременно множество фильмов, и он судорожно пытается уследить за всеми сюжетами, но успевает выцепить только некоторые из них.
Он прослеживает взглядом неспешно проплывающую прямо над головой огромную сферу и понимает, что уже видел такое — в одном из видений, которыми к нему пытались пробиться, а он сопротивлялся, не понимая, что отрекается от себя.
Он смотрит на них обоих, себя и Дазая, из иного, наверняка невероятно далёкого мира, где они намного взрослее, а Дазай ещё и, чёрт возьми, выше, и на них такая же,
как и в его видении, странная одежда: плащи, костюмы, портупеи. На нём самом ещё и перчатки со шляпой. Они сражаются с каким-то невероятным существом со множеством щупалец и, кажется, успевают по ходу дела ссориться друг с другом.
Ну, насчёт последнего Чуя вообще не удивлён.
Сфера уплывает куда-то вверх, не давая возможности разглядеть, победили они или проиграли, но краем глаза Чуя успевает увидеть, как его тело окутывает знакомая красная аура, а перчатки летят в сторону.
Впрочем, раздумывать над этим времени нет: на очереди новая сфера, ещё один мир, похоже, особенно интересные ему решили продемонстрировать отдельно, и выглядит это как невероятно впечатляющий парад планет.
Здесь они с Дазаем... странные. Кажется, совсем молодые, и Дазай весь в чёрном, а сам он — в синем костюме с алой рубашкой и всё в той же шляпе, и, кажется, с этим миром что-то не так, потому что выглядят они оба весьма... устрашающе. Чуя видит, что его двойник о чём-то ожесточённо спорит с тем Дазаем, и, кажется, поблизости мелькает Ацуши, а потом на долю мгновения Чуе почему-то становится невыносимо тоскливо, как будто вскоре должно случиться что-то непоправимое.
Он сам отступает на шаг от этой сферы и, проследив, как та уплывает вверх, переключается на следующую. В этом мире они с Дазаем — музыканты: он сам зажигает на сцене с микрофоном, а Дазай — с гитарой, хотя, на взгляд Чуи,
всё должно быть наоборот. В этом мире они, кажется, тоже не особо дружны, но почему-то Чуя уверен, что это всё временно.
Он невольно смеётся, увидев себя и Дазая в фирменных передниках в какой-то небольшой уютной кофейне неизвестного города. Что, разве такое тоже бывает?
Может быть, им стоит переквалифицироваться после того, как всё это мистическое дерьмо закончится? А что, ему идёт, да и Дазай тоже довольно мило смотрится за кофемашиной. Ладно, главное ему потом это не ляпнуть.
По коже бегут волнующие мурашки, когда он видит их на взлётно-посадочной полосе рядом с огромным белоснежным самолётом. На них форма пилотов, и Чуя готов заорать от восторга из-за того, как ему это нравится. Он даже немного завидует тем Дазаю и Чуе и думает о том, что с этим миром вселенная точно не ошиблась. Его всегда тянуло в небеса, к полётам, и, похоже, там его мечта осуществилась в полной мере.
А вот следующая сфера оказывается особенно интересной. В этом мире они с Дазаем — ого, кто бы мог подумать? — вампиры, и никакие необычные и волнующие обстоятельства не способны удержать Чую от мыслей о том, как, чёрт возьми, невероятно красив и сексуален Дазай в этом обличье. Надо будет предложить ему варианты костюмов на Хэллоуин. Если они до него доживут, конечно, и главной их заботой станет выбор костюмов.
Множество сфер проносится над ним, сменяя друг друга, и ни в одном из миров их истории не повторяются.
Вот они с Дазаем моряки в бело-синей форме, а в следующем мире — уже пираты, берут на абордаж огромный императорский фрегат и, судя по всему, не сомневаются ни в себе, ни в своей команде.
А вот они — девятихвостые пушистые кицунэ, и это одновременно весело, удивительно и прекрасно настолько, что Чуя всерьёз думает подарить Дазаю лисьи ушки на следующий день рождения. Интересно, он разозлится или обрадуется? Чуя понимает, что не успокоится, пока не узнает. Главное — не забыть хотя бы это.
Миров много, и сферы с ними проносятся перед ним всё быстрее, Чуя не успевает разглядеть многое, но в каждом неизменно остаётся одно: он и Дазай всегда рядом.
Вместе.
И что-то подсказывает Чуе, что никто, кроме них самих, не в силах этого изменить.
Он восторженно наблюдает за бесконечным танцем сфер над головой и порой, когда они опускаются совсем низко, с замиранием сердца подталкивает их ладонью, заставляя стремиться вверх. Он прогуливается между ними, как в удивительном парке развлечений, лучшем парке развлечений во всей Вселенной, по сравнению с которым всё, что когда-либо придумывал человеческий ум — просто пустой звук. Ему настолько жаль расставаться с этим удивительным местом, что он, наверное, будет тянуть время до последнего.
Но потом…
Кое-что привлекает его внимание.
Он не сразу замечает эту сферу — по сравнению с остальными, искрящимися, переливающимися и удивительно настоящими, она маленькая, тусклая, словно пустая, как будто из неё выкачали жизнь.
Но когда Чуя подходит ближе, то видит, что ошибается.
Она не пустая, просто…
Как он вообще об этом забыл…
Если бы Чуя мог, то обязательно отвесил бы себе хорошую оплеуху. Но что-то ему подсказывает, что здесь, в этом измерении все физические воздействия на тело бессмысленны.
Но он обязательно исправит это, когда вернётся.
Шагнув ближе, он останавливается напротив этой, последней, сферы — а та, будто по команде, опускается ниже, зависая на уровне его глаз.
Чуя закусывает губу и, протянув руку, кончиками пальцев касается твёрдой, будто стеклянной поверхности — на самом деле, она гораздо прочнее стекла, и разбить её удастся вряд ли.
Но вот сердце того, кого Чуя в ней видит, похоже, вдребезги.
Он видит Дазая — и его собственное сердце сперва замирает, сжимаясь, а потом начинает колотиться в горле от волнения, страха и боли.
Потому что это его Дазай — Дазай из их мира. Он сидит в одиночестве в том самом бункере, в котором их заперли во избежание неприятностей, прижимая к груди его, Чуи, поникшую голову, обнимая за плечи, путаясь пальцами в волосах, и…
И он…
Он…
Он плачет.
Чуя даже подумать не мог, что когда-нибудь увидит на щеках Дазая настоящие слёзы. Тот всегда казался таким выдержанным, спокойным, контролирующим эмоции, практически непробиваемым. Он кажется спокойным и сейчас — просто сидит на полу, обнимая его, Чую, глядя в пустоту и кусая губы, но слёзы текут по его лицу и падают с подбородка на ворот спортивной формы.
И это, господи, просто невыносимо.
— Я должен возвращаться, — деревянным голосом произносит Чуя, чувствуя, как в груди отвратительно сжимается и леденеет. — Немедленно.
— Да, уже пора, — соглашаются за его спиной. — Ты готов?
— Готов, — твёрдо говорит Чуя, моментально растерявший интерес ко всему, что происходит вокруг. Он не может оторвать взгляда от лица Дазая — пустого, отрешённого, словно неживого.
Дазай ведь наверняка думает, что он умер.
А он тут… в шарики заигрался.
Он пропускает момент, когда сферы начинают закручиваться вокруг в тугую, сверкающую, как Млечный путь, спираль. Он почти сразу перестаёт ориентироваться в пространстве-времени и просто расслабляется, позволяя космическим ветрам, галактикам и звёздам поглотить себя. Закрывает глаза и отдаётся воле тех странных сущностей, благодаря которым, единственный из людей, побывал на границе, в месте, где всё началось и неизменно заканчивается. Побывал, увидел и возвращается практически без последствий.
Единственное, о чём он сейчас сожалеет — о том, что забудет всё. Эти воспоминания из разряда тех, которые хотелось бы сохранить для себя.
Рядом с воспоминаниями о Дазае.
Момент, когда он покидает границу, оставляя позади и воспоминания, и миры, и свет звёзд, тоже проходит для него незамеченным.
Но перед тем, как окончательно всё забыть и вернуться, Чуя сосредотачивает свои мысли на одном-единственном слове, которого, он знает, никто не ждёт, но он просто не может уйти, не сказав этого.
Простого и понятного даже древним богам.
«Спасибо»
