Ангел на соседнем сиденье

      Едем с Ромой по всё той же трассе, направляемся ко мне домой. Не думаю, что на этот раз нам снова кто-нибудь помешает, но телефон на всякий случай выключил ещё перед отъездом. За окном проносятся зелёные деревья, сочные луга, пышные поля. После вчерашнего дождя природа прямо расцвела, похорошела, а погодка просто шепчет — с высоты ясного неба светит яркое солнышко, согревая землю своими лучами, словно любящая мать, греющая тёплыми заботливыми руками своё маленькое чадо. Вон и асфальт уже подсох, пока мы ковырялись на заводе, значит, можно поддать газу, не боясь слететь с дороги. Скоро будем проезжать посёлок Ромы, а пока проезжаем мимо светлого вагончика с вывеской «Шашлычная». Бросаю взгляд на вывеску и вспоминаю: а осталось ли что-нибудь дома в холодильнике? Нас же теперь двое, а значит, надо тщательнее следить за запасами, закупаться на несколько дней вперёд. Сбавляю скорость и на всякий случай спрашиваю:       — Не проголодался, Ром?       — Не, у меня ещё те бургеры не переварились, — отвечает Рома и в очередной раз оборачивается проверить свои трусы, расстеленные на заднем сиденье. Крючка или вешалки у меня нет, поэтому выбрали такой вариант для просушки. Мда, неудобно вышло с этими трусами. Хотя мне так даже больше нравится — без трусов Ромкино достоинство сильнее оттопыривает шортики. Он молодой, красивый — зачем скрывать своё прекрасное хозяйство за лишним тряпьём?       — Да рано ещё, не высохли.       — Побыстрее бы. Без них так непривычно…       — Да ну? Хочешь сказать, ты наденешь эти трусы после того, как поработал ими, словно половой тряпкой?       — Ну да, других-то у меня нет…       — Ром, я куплю тебе новые. Нет, знаешь, я накуплю тебе столько разной одежды, что ты забудешь про эти старые трусы!       Рома хихикнул и ответил, что они не старые.       — Да если бы и так. Пойми, золотце, надевать на своё прекрасное тело грязную тряпку, которой возили по полу, — ниже твоего достоинства. Может, выкинем их вообще?       — Не, не надо, я постираю! — настаивает Рома и зачем-то добавляет: — Я стирать умею… и посуду мыть, и убирать…       — Дорогой, забудь. Всю работу по дому возьму на себя я, а тебе не придётся вообще ничего делать. Разве что только нажимать кнопку на посудомоечной и стиральной машинках да запускать робота.       — Робота? — Рома широко раскрывает глаза.       — Да, робота-уборщика. Такая, знаешь, маленькая круглая штука, подметает и моет полы. Очень функциональная.       — Офигеть, целый «робот-уборщик», да? А он смог бы убрать всю эту воду у тебя на работе?       — Ты что, он маленький, он утонул бы, — смеюсь.       Рома улыбается, смотрит на меня, на дорогу, а потом задумчиво спрашивает:       — Я и в самом деле буду жить у тебя, да?       — Да, мой милый. Только не «у меня», а «со мной».       — А в чём разница?       — Ну-у, «у человека» могут жить рыбки, кошки, птички, а «с человеком» обычно живёт его любимый человек. В моём случае — это ты.       Рома фыркает от смеха, а я приподнимаю бровь и кошусь на него.       — Прости. В жизни не думал, что меня кто-то полюбит. Особенно парень. — С этими словами Рома ласково обвивает моё запястье своими тонкими пальчиками. — Нежный, заботливый парень, который за меня и в огонь, и в воду.       — Мой милый котёнок, я очень тебя люблю и всегда буду рядом, чтобы защитить от любых невзгод. Ты самый дорогой для меня человек, — наклоняюсь и целую гладкую юношескую кисть.       Мальчик не торопится отвечать то же самое, но я его не виню: хорошо помню, каким удивлением было для меня в его годы открыть в себе влечение к людям своего пола. Это действительно было странно, ведь культура тех лет, в частности фильмы — увлечение любого подростка — показывали традиционные взаимоотношения мужчина/женщина как единственную норму, как неоспоримый столп мироздания. И ты с раннего детства принимаешь это как данность, как закон, а потом, когда подрастаешь, когда начинается то самое созревание, а твой дружок твердеет и указывает в сторону твоего симпатичного однокурсника, то в голове разворачивается настоящий бедлам. «Как, я что, один из них?», «Что подумают родители?», «Как сказать ему, что он мне нравится?» — вот лишь некоторые вопросы и сомнения, преследовавшие меня в те годы. Поэтому я понимаю Рому, который впервые столкнулся с темой любви в общем и однополой любви в частности. Ему просто нужно время, чтобы понять и принять свою уникальную особенность, выгодно выделяющую его на фоне сверстников.       — Саш, сейчас будет мой посёлок, заедем на минутку? — неожиданно спрашивает Рома, чем совершенно сбивает меня с толку.       — Что? Зачем?       — Мне нужно забрать кое-что из вещей, раз уж я переезжаю к тебе. Пожалуйста, мне очень надо.       Задумываюсь над Ромкиной просьбой, прикидывая риски. Его мрази-родители меня не пугают; если мальчику действительно есть семнадцать, он вправе сам решать свою судьбу. Но я боюсь, что, увидев их, Рома передумает уезжать со мной. Ведь бывает и так. Взять тот же фильм «Цыпочки», например. Какой бы ни была отвратительной мать, дитя будет к ней тянуть. Вот просто будет, и всё. И что тогда делать? А если я не заеду, Рома мне не простит. Ох, нелёгкий выбор… Скрепя сердце соглашаюсь на его просьбу.       — Ура, спасибо! — Рома благодарно кивает и добавляет: — Сходишь со мной?       — Обязательно схожу, сладкий. И прослежу, чтобы никто ничего тебе не сделал.       — Спасибо, Саша, ты лучший! — Мило покраснев от смущения, Рома отстёгивается, облокачивается о моё колено и чмокает меня в щёку, а я ласково треплю ему волосы на затылке. Я бы и рад его как следует потискать, но до посёлка уже рукой подать. Приходится поумерить пыл и сосредоточиться на дороге.

***

      Приближаемся к посёлку, поворачиваем возле той самой табуретки с молоком, виденной мною ещё вчера, съезжаем с асфальтированной дороги на грунтовую. Машину трясёт, колёса вязнут в земле, ошмётки грязи разлетаются в стороны. Рома вдумчиво смотрит на дорогу и негромко командует, словно штурман: направо, налево, прямо. Проезжаем по узким улочкам посёлка, в котором частные дома разных типов соседствуют с многоквартирными пятиэтажками. Рядом с первыми много теплиц и заборов, рядом со вторыми — побольше детских площадок и парковочных мест. И зелень, много зелени: яблони, вишни, одуванчики, ромашки; травы буквально по шею, она везде, и эти волшебные зелёные лужайки между домами… Какая красота! Но, к сожалению, даже здесь живут недостойные люди, которые годами совершают недостойные поступки. Мне даже любопытно взглянуть в глаза тем, кто способен столько времени отравлять жизнь ближнему своему, не испытывая никаких угрызений совести. И, конечно же, хочется повидать того ушлёпка-дядю, раз уж представился случай…       — Кто сейчас дома?       — Мать точно дома, она в жизни не работала и особо никуда не выходит.       — А тот урод?       — Свалил на работу, наверное, — бурчит Рома и тихо добавляет: — Хоть бы его там прибили, гниду.       Сбавляю скорость, чтобы объехать стаю кур, которая разбрелась на полдороги. Пастух, маленький босоногий мальчик в соломенной шляпе, благодарно машет нам палочкой и принимается сгонять домашнюю птицу с проезжей части обратно в траву. Миленько, прямо копия Тома Сойера. В городе такого не встретишь.       — Ром, знаю, тебе неприятно об этом говорить, но скажи — вот ты жил с ними столько лет, а когда… когда ты понял, что всё, что наступил тот самый момент?       Рома сглатывает и опускает взгляд, чувствую, как нелегко ему даётся этот разговор, как нелегко ему возвращаться назад и переживать всё заново.       — Помнишь, я говорил, что этому мудаку всё время что-то не нравилось?       — Помню.       — Ну вот, его особенно бесила моя чёлка. Я покрасил её пару недель назад, для выпускного, а этот баран терпеть её не мог, постоянно говнился, но я забивал. А когда они нажрались, кто-то из его дружков ляпнул что-то типа: «Почему твой пацан так похож на девку?», и понеслось. Он просто слетел с катушек!       — И ударил тебя? — спрашиваю, а у самого перед глазами вырисовывается жуткая картина: Рома, мой бедный Рома, совсем один, в компании пьяных выродков, которые могли сделать с ним всё, что пришло бы в их отравленные алкоголем головы. Какой кошмар!       — Нет. То есть да, но это было потом, после того, как он схватился за нож! Представляешь?! Этот псих собирался отрезать её! А я не дал ему это сделать! Я… я треснул его бутылкой и сбежал из дома! А что мне оставалось делать?! — Голос Ромы дрогнул, и я беру его за руку, выпустив непослушный руль.       — Ты всё правильно сделал, Рома, а твоя чёлка… Знай, она бесподобна! У тебя шикарный вкус!       Рома поднимает на меня увлажнившиеся глаза.       — Ты правда так думаешь?       — Да, мой юный модник. Очень красивая, мне нравится. Носи её сколько захочешь, я только за!       — Спасибо. Давно хотел такую, но стеснялся… Я рад, что она тебе нравится. — Рома сглатывает ком в горле и указывает на зелёное двухэтажное здание за забором: — А вот и моя школа, кстати. Я ночевал в ней, там одна дверь не закрывается ещё с прошлой зимы, никак не починят. Как проснулся — понял, что, если вернусь, меня точно прибьют или заморят голодом… Решил, что, как только голова перестанет кружиться — сразу пойду к однокласснику, а потом…       — А потом ты встретил парня, который согрел твои ножки, — решаю внести тёплые нотки в разговор, желая разбавить его мрачный настрой. Рома отвлекается от своих переживаний и немножко улыбается:       — Угу, согрел. Но это выглядело капец как странно…       — Правда? А мне казалось, ты не придал этому особого значения.       Рома фыркает от смеха:       — Ну, я заметил кое-что, но я тогда так вымотался и устал, что уже просто не было сил возражать, да и без толку… Мы уже близко, Саш. Теперь прямо и налево, во двор.       Заезжаем в район каких-то деревянных бараков. Дома здесь — один страшнее другого: с облупленной краской, покосившиеся, перекошенные временем. Видимо, старинный район посёлка. Всё здесь выглядит так, словно чудом уцелело после атомной войны. Уныние и дикое запустение. Кажется, даже воздух здесь стоит не такой, как в остальном посёлке, а какой-то недобрый, злой, не предвещающий ничего хорошего.       Дом Ромы оказывается двухэтажным бараком. Редкостная халупа, просто ужас. Гнилые окна, покосившееся крыльцо, ржавая входная дверь, дырявые ступеньки… У крыльца, как и подобает в летнее время года, сидят бабушки, перемывают косточки соседям. Стоит моей машине остановиться рядом с бараком, как они тотчас переводят косые взгляды на неё. Уже предвкушаю будущие «бандит, наркоман, ворюга» и прочие лестные эпитеты по отношению к себе, но мне на них наплевать, честно, ведь я здесь только ради Ромы. Мальчик выходит, старушки зовут его по имени, он приветливо общается с ними, будто позабыл, что разгуливает в шортах без трусов. Ставлю бэху на сигналку, оглядываюсь и замечаю кучку пьющих мужиков на другой стороне, напротив барака. Бухают и играют в домино, сидя за самодельным деревянным столиком. Так заняты, что не видят ничего вокруг. Вот и славно. Сжимаю заранее приготовленный кастет в руке. С волками жить — по-волчьи выть. Подхожу к Роме, а тот как раз заканчивает что-то объяснять любопытным слушателям.       — …так что беспокоиться не о чем, думаю, всё, как всегда, быстро заживёт, мне ж не впервой!       — Ох, Ромка… Точно не перелом? — спрашивает одна из старушек.       — Нет-нет, тётя Света, я же говорю. Вот, смотрите! — Рома активно шевелит забинтованной рукой, показывая, что всё в порядке.       — Ну, слава Богу… Как там твоя мамка, не взялась за ум ещё?       — Не знаю, тётя Света, да и меня это мало волнует, если честно. Я от себя хочу сказать — спасибо вам за всё, — отвечает Рома и оборачивается на меня: — Саш, пойдём?       — Идём.       Старушки смотрят на меня с крайним подозрением, но сказать ничего не решаются. Может, потому что я слишком грозно выгляжу? А причина так выглядеть есть — чувствую, что мы заходим в самое настоящее паучье логово, полное опасностей, и надо беречь Рому, как никогда. Я не дам причинить ему зло, эти синяки на нём — последние отметины прошлой жизни, своего рода прощальный аккорд. Этого больше не повторится, никогда! Идём по тёмным коридорам, слышно, как скрипят половицы, а вокруг смердит несвежестью, затхлостью. Беру своего мальчика за руку, чтобы не потерять его во мгле.       — Эта старушка, кто она?       — Тётя Света, соседка из барака напротив. Она хорошая — угощала меня, жалела, помогала. Она как раз и подарила мне эту одежду и кроссовки, — объясняет Рома.       — Святая женщина.       Останавливаемся в конце коридора, стоим под тусклой лампочкой. На нас смотрит старая советская дверь, умершая так давно, что номер квартиры не разобрать. И ни следа звонка. Замечаю, что дверь приоткрыта. На мой вопрос, нормально ли это, Рома отвечает, мол, да, и такое бывает, а сам колеблется, волнуется. Глажу его по макушке, чмокаю туда и тихо шепчу, что всё будет хорошо. Рома ещё раз благодарит меня за то, что я согласился пойти с ним, и открывает дверь.       За всю жизнь я повидал немало разных жилищ. Но настолько засранного гадюшника я не видел никогда. Нас встречает малюсенькая кухонька, на которой не развернуться из-за стола, табуреток, плиты, холодильника и рукомойника. С порога в нос ударяет кислый запах каких-то отходов. Обои, по всей видимости, не менялись со времён постройки барака — все облезлые и выцветшие, прямо как моя жизнь до встречи с Ромой. На полу какие-то ужасные ковры, а-ля медвежья шкура, все в крошках, песке и чёрт-те в чём ещё. На столе, застеленном жирными газетами, царит срач из водочных бутылок и пивных банок, сдобренный сигаретным пеплом и окурками. Кое-где виднеется засохшая блевота. Меня передёргивает. Свинство! Блядство! Господи, да Рома здесь не жил, а выживал! Слышу, как в соседней комнате работает телевизор. Рома как раз устремляется туда, раздвинув рваные шторки, скрывавшие вход. Следую за ним, поражаясь тому, что мне довелось увидеть.       Шторки скрывали гостиную. Здесь обстановка получше, но ненамного — всё тот же засранный ковёр, тянущийся аж из кухни, просиженные кресла, древний комод, шкаф с перекошенными дверцами, чёрные от пыли окна и пролёжанный диван с телом, развалившимся перед стареньким пузатым телевизором. Игнорируя тело, Рома спешит к шкафу, дёргает дверцы, потом обыскивает комод, проверяет за ним, лезет куда-то ещё, в конце концов подходит к дивану и обращается к телу:       — Куда он дел ключ?!       Если бы Рома не предупредил, что в доме будет только мать, я бы в жизни не догадался, что это существо — женщина. Отёкшее и обвисшее лицо, огромный шнобель, слипшиеся грязные волосы, пальцы-сосиски, отвратительное пивное пузо под заляпанной майкой и вусмерть стоптанные тапочки рядом с диваном… Спала с бутылкой в руке перед телевизором и проснулась только с нашим приходом. Чую ужасную вонь несвежего тела и не могу понять — как?! Как она смогла семнадцать лет назад родить такого прекрасного сына и его же проебать? Ради чего? А сам Рома на неё ни капельки не похож. Может, он приёмный? Только так я смог бы понять жестокость и похуизм этих людей по отношению к мальчику. Но это их нисколечко не оправдывало бы.       — Куда надо. Иди убирайся на кухне. — Мать зевает и потягивается, проливая немного из бутылки. Замечаю, что у неё отсутствует часть зубов, а зловонный запах перегара из её рта я чую, даже стоя в паре метров от неё.       — Ключ! Где он?! — повышает голос Рома, начиная психовать.       — Пасть закрой! Вот скажу Олегу — неделю жрать не будешь! — кричит мать. — И так по дому ни черта не делает, да ещё и шляется где-то почти весь день! Совсем от рук отбился, нахлебник! А ну быстро за работу!       У Ромы сбивается дыхание, его начинает колотить. Буквально ощущаю гнев, обиду и ненависть, что годами рвали его душу на части. Это сложно даже для меня, что уж говорить о неокрепшей психике Ромы, над которым издевались с малых лет. Решаю вмешаться и беру Рому за плечи:       — Милый, что за ключ тебе нужен?       — От того шкафа, — выдыхает Рома, указывая на шкаф с перекошенными дверцами. Замечаю на нём потёртую замочную скважину. — Она знает, где он, она должна!       Перевожу взгляд на мать, а та смотрит на меня. Заметила наконец, алкоголичка грёбаная. Ну, здрасьте.       — Чё зыришь? Тебя каким ветром сюда занесло? Дружок его новый или очередной неравнодушный, мораль мне читать пришёл? Убирайся на хуй отсюда и свой блядский взгляд с собой забери! — орёт и замахивается.       Уворачиваюсь от летящей бутылки, понимаю, что разговаривать с этим опустившимся существом бесполезно, отвожу Рому в сторону, прошу подождать в сторонке и свистнуть, если в меня ещё что-нибудь полетит. Убираю кастет в карман и пробую дверцы на прочность, игнорируя агрессивные выкрики алкоголички. Так, по бокам уцепиться негде. А если здесь… Тянусь во весь рост и нахожу слабое место — огромный зазор прямо наверху, между дверцей и рамой; берусь за дверцу двумя руками и тащу на себя. Сквозь ругань слышно, как трещит дерево, как срываются петли. Прикладываю усилия и раскачиваю дверцу, тяну её рывками на себя. Рома сжимает кулаки и просит не прекращать, это ощутимо придаёт мне сил. В конце концов отрываю к чертям эту дверцу вместе с замком, отбрасываю в сторону, а вторая, лишённая опоры, распахивается сама по себе. Рома тут же бросается обшаривать ящички, разбрасывает в стороны бельё и разную одежду, ищет что-то конкретное. Что же ему нужно?       — Не смей лезть туда, мелкая дрянь! Уши пообрываю! — Алкоголичка уже сидит на диване, держась за голову одной рукой. Теперь я слежу, чтобы бешеная сука не учудила чего за спиной Ромы. Потираю покрасневшие ладони и с презрением смотрю в это тупое и пустое лицо. Пусть только дёрнется в сторону моего мальчика, ей пизда, отвечаю. Не посмотрю ни на пол, ни на возраст. Просто урою на хуй и закопаю в ближайшем огороде.       — Танюх, что там у тебя за кипеж?! — В гостиную залетает высокий мужик с кучерявой шевелюрой и с густыми усами. Пристально вглядываюсь. Одет в неопрятную клетчатую рубашку, на волосатых руках виднеются выцветшие тюремные наколки, на виске небрежно наклеен пластырь. Понимаю, что усатый подонок передо мной и есть тот самый легендарный дядя, ярый ненавистник крашеных мальчиков. Отлично, а я переживал, что мы так и уедем, не попрощавшись.       — Ты что за хуй?! — уставляется он на меня.       — Не твоё дело! — сжимаю кулаки и тянусь в карман за кастетом. Рома заканчивает копаться в шкафу и прячется за мной, прижимая к груди кожаную жилетку.       — Олежек, не жуй сопли, разберись с ним уже! — подаёт голос мать.       — Да, давай, разберись со мной, Олежек. Ты в этом, как я слышал, большой мастак — самоутверждаться на подростках. Настоящий храбрец, хули. Но ничего, сейчас мы это исправим. — Надеваю кастет на пальцы правой руки, расправляю плечи и бросаюсь к нему. Тот отходит назад, быстро наклоняется за чем-то в сторону, и через долю секунды в его руке блестит нож. Ёб твою мать! Не успеваю ничего понять, каким-то чудом перехватываю руку с ножом, отвожу её от себя и бью уёбка в челюсть. Тот вылетает в коридор, падает на спину, но тут же вскакивает и бежит прочь из барака, сыпля угрозами и отплёвываясь.       — Уёбок!.. Гандон!.. — ошалело кричу ему вслед, пинаю нож в сторону и возвращаюсь за Ромой. Тот остервенело отталкивает вцепившуюся в него пьяную мать и бежит ко мне, едва ли не плача.       — Саша, ты не ранен?!       — Всё хорошо, он меня не достал, — обнимаю мальчишку, а сам чувствую, как дрожу от адреналина. Ещё бы чуть-чуть, и тот мудак точно полоснул бы меня, прямо по шее. — Ты всё взял?       — Да!       — Прекрасно, тогда топаем отсюда!       — Олег? Олег! — Истеричка орёт из квартиры. Рома спешит со мной и даже не оглядывается. Выходим на крыльцо. Возле моей машины уже стоит дюжина алкоголиков грозного вида под предводительством Роминого дяди, который держится за окровавленный подбородок одной рукой и размахивает другой, веля не выпускать нас любой ценой. Старушки охают и ахают от вида крови, мужики пытаются что-то отвечать, но какофония голосов смолкает, стоит нам с Ромой показаться на порожке барака.       — А вот и тот пидор, о котором я говорил! Вломился в чужую хату, напал на меня, обидел мою женщину! Уводит пасынка из семьи непонятно куда! Наверное, к таким же пидорасам, как и он сам! — причитает усатый. Среди пьяниц раздаются разгневанные возгласы, старушки тоже не остаются в стороне. Приходится напрячь голосовые связки, чтобы перекричать толпу:       — Из какой семьи, тварь?! Ты регулярно избиваешь его, моришь голодом! Какая семья, блядь?!       — Что? Рома, это правда? — Старушка по имени Света вскакивает с лавочки, уронив трость.       Рома молча кивает, всхлипывает. Оборачиваюсь на него и вижу, что он плачет.       — Не бойся, дорогой, я с тобой. Я не дам тебя в обиду.       — Да кто его бьёт, не выдумывай! Его в жизни никто пальцем не тронул, заморыша этого! — орёт усатый. Во как переобулся! Тихо спрашиваю у Ромы: «Позволишь?» — и киваю на футболку. Тот поднимает руки над головой, по-прежнему держа жилетку, а я задираю ему футболку, и всем присутствующим открываются ужасные синяки на теле Ромы. Светлана охает и ошарашенно опускается на лавку. Остальные тоже в шоке. А усатый садист продолжает гнуть своё:       — Ну и что?! Это мог сделать кто угодно, мало ли! Я-то тут при чём?       — Это ты сделал! Ты! — с ненавистью шипит Рома. Он дрожит и судорожно дышит, роняя слёзы. Ни разу до этого не видел своего мальчика таким расстроенным и больше никогда не хотел бы. Опускаю футболку обратно, а Рома гневно продолжает: — То я водку не пью «со всеми», то плохо вычищаю вашу блевотину, то не хочу убивать корову на твоей долбаной бойне! Я за всё подряд огребаю! Если не кулаками, так словами, если не словами, то сутками без еды! А позавчера ещё и ножом пытался! И сейчас тоже! Урод долбаный! Как же я тебя ненавижу!!!       Звонкий голос срывается на крик — мальчик в истерике. Обнимаю дрожащего всем телом Рому и утешающе глажу по голове. В горле стоит ком от услышанного. Бедняжка, невероятно, сколько ему пришлось вытерпеть. Если бы я только мог вернуться в прошлое, я бы утопил его дядю-выродка в собственной блевотине.       — Олег, ты чудовище! Как ты мог?! — выкрикивает Светлана. Её тотчас поддерживают остальные бабушки, а алкаши притихают, не зная, что сказать. Олег остаётся в меньшинстве и явно теряется.       — Ну ладно, ну перегнул палку, с кем не бывает… А этот-то! Вы что, дадите ему забрать пацана?       — Я сам! С ним! От вас подальше! — фыркает Рома, глотая слёзы. Беру его за плечи, тихонько зову по имени, и мы начинаем медленно спускаться по ступенькам. Прокашливаюсь, прогоняя ком в горле.       — Послу… кхм! Послушайте сюда внимательно, повторять не буду! Эта машина стоит столько, сколько вам и не снилось! У меня большие связи, и за мной стоят большие люди! Тронете её или нас хоть пальцем — завтра же вас всех закопают! Весь ваш ёбаный посёлок! Понятно?!       Последнее слово я кричу, и алкаши расступаются, оставляя своего «лидера» в одиночестве, а тот всё пытается выставить себя пострадавшим, показывая всем кровь на подбородке и уверяя, что Рома очень трудный подросток, с которым просто необходимо поступать по-жёсткому, чтобы держать в узде. Мы с мальчиком спускаемся с последней ступеньки и красноречиво останавливаемся напротив него.       — А ты, Олежек, ходи и оглядывайся, мразота. Земля-то круглая, а в вашем посёлке ещё и мягкая, не забывай об этом…       — Олег, ты как? Олег! — на крыльце показывается покачивающаяся мать Ромы.       — Таня! Он увозит нашего прикормыша! — бессильно кричит Олег, не сводя с меня испуганных глаз.       — Да чёрт с ним, пусть уматывает куда хочет! Мы и без него прекрасно заживём, даже лучше, чем было!       — Ты что мелешь, дура?! Себя послушай! — возмущается пожилая Светлана.       — Да! Я и есть дура! Дура, что легла под того байкера, поверила ему, купилась на его сладкие речи про дорогу, свободу и прочую муть! Я всегда любила Олега и только его!       — А я люблю тебя, Тань! А этот мелкий ублюдок нам всё только портит, скажи?! — расходится Олег. — Кормить его, одевать, обувать, а ради чего? Какая от него польза?       — Да он вообще никто! Выкидыш, обуза прошлого! Пусть этот городской забирает и делает с ним что хочет! Хоть на органы его, хоть в публичный дом, мне всё равно! — заключает мамаша. — После сегодняшнего я не дам ему жить, так что пусть лучше подохнет где-нибудь подальше отсюда, как и его паршивый отец!       Я в полнейшем ахуе. Оборачиваюсь и с бессильной ненавистью смотрю в мутные глаза существа, которое говорит такие слова про собственного сына и мужа. В них не видно ни малейшего проблеска надежды. Один лишь алкогольный туман да… да хуй пойми что. Не выдерживаю:       — Чтоб ты сдохла, сука, чтоб у тебя язык отсох. Будь ты проклята, тварь гнилозубая. Рома, пойдём…       Тот дёргает меня за футболку и вопит:       — Сзади!       Оборачиваюсь и уклоняюсь от кулака, бью усатого в голень, а затем в нос, разбиваю его кастетом. Он падает навзничь и орёт от боли. Старушки кричат, визжит алкоголичка, кто-то из мужиков бросается ко мне, но я диким рёвом «Убью!» заставляю их отступить. Наклоняюсь и хватаю Олега за горло, трясу его, бью спиной о землю так, чтобы дух вышибло.       — Что, пидор, в себя поверил? — цежу сквозь зубы.       Он пытается плюнуть в меня, и я со всей силы бью его кулаком в грудь, надеясь оставить точно такой же синяк, как у Ромы. Встаю и поочерёдно засаживаю носком ботинка по почкам, по печени, между ног. Уёбок содрогается от боли, мычит и катается по земле, вся рожа в кровище, спереди на штанах расползается позорное мокрое пятно. Всё, этого должно хватить, а то прикончу уёбка.       Внезапно обнаруживаю возле себя Рому, что не моргая глазеет на поверженного врага. По виду можно сказать, что он испытывает удовлетворение — человек, имевший над ним власть и регулярно избивавший его, наказан той же монетой — избит и прилюдно унижен. Казалось бы, удовлетворение — естественная реакция в таком случае, но я замечаю нездоровый блеск в глазах Ромы и немного пугаюсь за него. Признаюсь честно, я вовсе не хочу, чтобы он получал удовольствие от таких вещей, поэтому спешу увести его.       — Сейчас, только верну должок. Тьфу! — Мальчик смачно плюёт на своего обидчика и демонстративно перешагивает его, направляясь к моей машине. Иду следом и бросаю Олегу:       — Пока, ублюдок!       Достаю ключ, разблокирую замки. Рома открывает дверь и садится первым. Подхожу к машине, чувствую какое-то движение сбоку. Зажимаю кастет, оборачиваюсь — старушка Светлана. Мягко берёт меня за рукав и отводит в сторонку. Иду с ней, не свожу глаз с алкашей. Пусть только кто сунется — ляжет с главным ублюдком. Его сучка причитает над ним, кроет меня матом на чём свет стоит, бабушки неохотно дают советы, как остановить кровь, не переставая отчитывать их обоих.       — Что? — спрашиваю нетерпеливо, даже раздражённо, потому как нет никакого желания торчать здесь больше, чем нужно.       — Как тебя зовут?       Хочу ответить, что сейчас это абсолютно неважно, но вспоминаю о заслугах этой бабушки перед Ромой и сдержанно отвечаю:       — Александр.       — Саша, увези отсюда бедного Рому, раз пошла такая пляска…       — Так вы же сами обо всём знали! Почему ничего не сделали?!       — Не всё так просто. Он ведь никогда не говорил напрямую, для нас всех это стало шоком, мы растеряны не меньше вашего…       — Понятно.       — И вот ещё что — скажи, ты ведь хорошо позаботишься о Роме?       — Как о собственном сыне!       — Тогда моё сердце будет спокойно. Пусть он позвонит сегодня вечером, ладно?       — Диктуйте номер, — тянусь за телефоном.       — Рома знает.       — А-а, хорошо. Ну, мы пошли. До свидания.       — Прощайте! — Старушка машет рукой Роме, а тот машет в ответ из окна машины.       Подхожу к бэхе, открываю дверцу и собираюсь уже сесть, но задерживаюсь, решив напоследок окинуть взглядом это место, этих людей. Тяготит прескверное чувство. Так не бывает, такого ну просто не может быть! Ладно там незнакомый мужик, любовник матери, но чтобы сама мать — и вот так спокойно закрывала глаза на всё и прилюдно отказывалась от сына… Просто чудо, что от постоянных истязаний Рома не озлобился, не спился, не покончил с собой. Это же надо, так поступать с юношей, который только-только вступает в полноценную жизнь, который ещё формируется как личность! А потом удивляемся, откуда у нас столько маньяков, насильников и просто ёбнутых на всю голову! А Рома-то в чём виноват? В том, что родители его не хотели? Но разве это повод все эти семнадцать лет гнобить его? Лучше бы отдали его в детский дом, может, так у него хоть был бы шанс обрести семью и нормальное детство. От всей этой хуйни слёзы на глаза наворачиваются.       — Я… я забираю его! Я дам ему лучшую жизнь! А вы! Как вы могли вообще?! Да я бы ноги ему целовал, а вы… Скоты!       Сажусь за руль, завожу двигатель, и мы покидаем это проклятое место.

***

      Возвращаемся на трассу. Колёса увереннее чувствуют себя на асфальте, чем на грязи, машина словно обретает второе дыхание. Часто поглядываю на Рому — молчит и держит на коленках жилетку, задумчиво перебирает её пальцами, разглаживает. Окидываю взглядом необычную вещицу: чёрная, кожаная, со множеством нашивок и расписок, начиная от разных рок-групп, заканчивая крестами и знаками анархии. Решаюсь спросить:       — Рома, эта вещь дорога для тебя, да?       — Очень…       — Расскажешь о ней?       Он шмыгает носом, приподнимает подбородок, чтобы сглотнуть, и отвечает:       — Папа всегда ездил в этой жилетке, называл её счастливой. Она много раз выручала его на дороге. В тот день, когда он… когда его не стало, он вёз её в сумке, хотел зашить после недавней аварии… А я вот зашил сам, меня тётя Света научила… — Рома снова шмыгает носом и с гордостью демонстрирует мне белые нитки на чёрной коже. Киваю:       — Хорошая работа, молодец.       — Спасибо. Я не мог оставить его жилетку… и кольца…       Рома залезает в карман шорт и показывает мне два начищенных кольца: одно с черепом и с розами, а второе с инициалами «Е. В.».       — Что означает «Е. В.»? — спрашиваю.       — Папу так звали — Евгений Викторович, — поясняет Рома, расправляя жилетку и засовывая кольца в нагрудный карман на молнии.       — А ты, значит, Роман Евгеньевич?       — Угу. Я там свой паспорт и прочие документы прихватил тоже, в другом кармане лежат. Потом покажу, если интересно…       Проезжаем мимо перечёркнутой таблички с названием посёлка, который теперь мне будет в кошмарах сниться. Машин на дороге — тьма тьмущая. Ещё бы: время ближе к четырём вечера, народ разъезжается с работы. Лавирую в тесном потоке машин, обгоняю, перестраиваюсь.       — Саш, остановишь? Мне надо в туалет, — просит Рома.       — Да, конечно.       Наверное, из Ромы вылезает утренняя газировка, выпитая в огромных количествах. А ведь потом была ещё и обычная вода… Сворачиваю к обочине, выходим. Впереди виднеется то ли лес, то ли просто полянка с растительностью; не знаю, я в этом не разбираюсь. Так или иначе место просто шикарное, если нужно отлить вдалеке от посторонних глаз. Рома собирается пристроиться к первым попавшимся кустам, но я предлагаю пройти подальше — жуть как хочется прогуляться и развеяться после душной уборки и разборок с мразями. Идём с Ромой в самую чащу. Поют птички, трещит мошкара, а под ногами стелется трава — такая мягкая, такая сочная…       — Ром, погоди минутку, — останавливаюсь, снимаю обувь и носки. — Так задолбали эти ботинки, слов нет. Давай пройдёмся босиком, а?       Рома соглашается, разувается тоже. Кто, как не он, знает мою любовь к оголённым стопам? Идём дальше, несём свою обувь в руках. Так-то лучше — ноги массируются травой и землёй, ощущают каждую травинку, каждую ложбинку, обдуваются тёплым летним ветерком… Это здорово расслабляет нервы, надеюсь лишь, что идущий впереди Рома ощущает то же самое.       Доходим до деревьев. Здесь травы поменьше, зато встречаются корни, сухие ветки и листья. Рома останавливается у ближайшего дерева, ставит кроссовки и начинает отливать. Хочу составить ему компанию, но обнаруживаю, что мой член напряжён, хоть и не стоит. Как же так? Вот тебе и массаж ног! Теперь хрена с два я расслаблюсь и смогу отлить, пока не натяну обувь обратно. А вокруг такая благодать… В голову приходит необычная идея. Пока Рома писает, стоя спиной ко мне, я скидываю с себя всю одежду — куртку, футболку, джинсы, трусы. Складываю вещи в кучку, разгибаюсь и чувствую, как моё голое тело ласкает ветерок, а в голову бьёт чувство эйфории — я свободен! Свободен от рабства одежды, стал единым целым с природой! Блин, а так не по-детски пьянит, когда раздеваешься на открытом воздухе… Опускаю взгляд на член — уже стоит колом и, аки компас, указывает направление мне, своему ненасытному капитану, держит курс прямо на Ромкину задницу. Подхожу к мальчику, кладу руки ему на ягодицы.       — Саш, ты чего? — Рома вздрагивает от неожиданности и прекращает писать.       — Не стряхивай! И не убирай!       — А зачем?.. — Рома оборачивается ко мне и видит меня голым с торчащим членом. — Оу… И когда ты только успеваешь?       Он придерживает пипирку рукой, из уретры ещё капает. Становлюсь перед Ромой на колени и стягиваю с него шортики. Под ногами влажная от мочи листва вперемешку с травой, вокруг чистый свежий воздух, где-то наверху поют птички, а передо мной болтается член любимого человека. Мечта, ставшая явью! Беру пальцами скользкий писюн Ромы, который всё ещё в остатках сырного соуса, подрачиваю его, беру полностью в рот и обсасываю, чувствую, как этот гигант просыпается, растёт у меня во рту. Вкус у него необычный, конечно: сырные нотки, аромат моей собственной задницы, немного пота, а здесь у нас что? Лижу кончиком языка уретру и чувствую солоноватый привкус мочи.       — Снимай футболочку, давай отдадимся природе, — шепчу, глядя на Рому снизу вверх.       Он без разговоров скидывает футболку, и теперь мы вдвоём, абсолютно голые, стоим в лесу, рискуя попасться какому-нибудь грибнику, или туристу, или целому отряду похотливых бойскаутов из ближайшего летнего лагеря. Не знаю как Рому, а меня это чертовски заводит! Мну мошонку подростка, играю с яичками. Его могучий орган уже налился кровью и теперь нависает над моим лицом, точно разбуженный воин, требующий сражения. И я собираюсь предоставить ему своё личное поле для сладкой битвы…       — Расставь ноги, Рома.       Рома подчиняется и раздвигает бёдра. Теперь его круглая мошонка вся на виду. Залезаю под неё снизу и лижу её, обтираюсь об неё носом и щеками. Потные липкие яйца Ромы так вкусно пахнут, ни с чем не спутать этот аромат… Я весь в этом чу́дном запахе, ощущаю его на своём лице, чувствую вкус на языке. Двигаю пальцем одно яичко к краю кожицы и ласково беру его в рот. Наградой мне служит томное дыхание Ромы. Он опускает руки на мои обнажённые плечи, гладит их, дрожит от возбуждения, хочет поскорее засунуть в меня свой хуец. Только я не тороплюсь, занимаюсь мошонкой — держу во рту крупное яичко и посасываю его сквозь тонкую кожицу. Ах, яйца — наше самое слабое место. Возьми любого мальчика, парня или мужчину за два прелестных кругляша — и он весь твой! Вот и Рома сейчас мой, целиком и полностью. Выпускаю яичко изо рта, облизываю ложбинку между ними, затем играю пальцами со вторым.       — Са-а-аш… М-м-м… Пожалуйста… — молит Рома, держа меня за голову. Оставляю в покое его яйца и поднимаю на него хитрый взгляд:       — Что, Ромочка?       — Возьми его, умоляю… — выдыхает Рома. Он тяжело дышит открытым ртом, щёки налились краской, соски затвердели, живот напряжён, с головки свисает крупная капля предсемени, к ней уже потихоньку подбирается вторая. Да я и сам уже теку. Вхожу в роль рабыни, чтобы получить больше кайфа:       — Да, мой юный господин, я вся ваша… Слушаюсь и повинуюсь… — и провожу кончиком языка от мошонки до уздечки, зацепляю каплю и смакую её. У Ромы очень густое и тягучее предсемя, и мне это нравится. Целую пацана в головку члена и смотрю на реакцию: дубинка оттопыривается, грозно покачивается туда-сюда, словно делает мне замечание за мою нерасторопность. Надуваю губки, как жеманная девица, наклоняюсь над бордовой головкой и начинаю на неё дышать. Та раздувается от возбуждения, ствол подрагивает, спортивный мальчишкин живот красиво играет рельефом…       — Ах!.. Пососи его, Саш!       Подрачиваю ствол двумя пальцами, смотрю на щедрую порцию предсемени, показавшуюся из уретры.       — Что?       — Пососи!       — Взять в рот?       — Да-а!       — Взять в рот твой потрясающий хуй и отсосать тебе?       — Ну Са-а-аш! — Рома уже готов мне врезать.       Усмехаюсь, обхватываю головку губами и начинаю сосать, уделяя особое внимание уздечке и уретре. Рома держит меня за голову и подаётся тазом вперёд, пытается натянуть, засунуть по самые гланды. О, первый в жизни минет! Он способен отправить на небеса того, кому его делают! А Роме сегодня и анал, и минет перепал, причём в роли актива! Вот это да! Признаюсь, при нашей первой встрече я, что весьма логично, рассматривал тонкого хрупкого мальчика лишь в пассивной роли, но чем больше времени мы с ним проводим вместе, тем сильнее во мне берёт верх… женское начало, что ли? Или проявление сочувствия? Отцовства? Хочу бесконечно ласкать и удовлетворять Рому, а взамен прошу лишь малого и не принуждаю его к смене ролей. Конечно, боюсь, что мой мальчик окажется полноценным активом и мне никогда не почувствовать его задницы, губ или языка своим членом. Но плевать! Я готов до конца своих дней быть под Ромой, только бы он остался со мной!       И потому я сосу, с усердием очищая Ромин набухший член от остатков соуса, сглатываю обильно текущую из него смазку и пытаюсь взять в рот как можно больше, хотя никогда не сталкивался с размером больше моего. Рома постанывает, уже не стесняясь, и пытается засунуть его в меня целиком, как тогда, во время анального секса. Сопротивляюсь как могу, чётко отделяя границу, но один раз Рома таки прорывается и суёт мне до самых гланд, даже успевает продвинуться дальше. Тотчас же дёргаюсь от рвотных позывов, вытаскиваю его изо рта и строго смотрю на Рому:       — Любимый, ну не суй ты мне его полностью! Я ещё не привык к твоему размеру!       — Прости, больше не буду…       Гляжу на раскрасневшийся подрагивающий член, глянцевый из-за смазки и моей слюны. Похоже, финал не за горами… Беру ствол в руку, провожу головкой себе по губам и щекам, покрываю их Роминой смазкой, снова беру в рот. Сосу член и глажу напряжённые бёдра Ромы, переезжаю руками за внутреннюю их часть, нащупываю ягодицы. Ох, хороши булочки — мягкие, упругие, аппетитные. Раздвигаю их и глажу пальцем липкое колечко ануса. Такое маленькое, такое закрытое… Совсем нетронутое. Рома дышит всё чаще, стонет и снова пытается проткнуть мне горло. Выпускаю ствол изо рта и сосредотачиваюсь на скользкой головке: мой язык гуляет по ней в ускоренном темпе, теребит края, уздечку. Ромин живот потихоньку сокращается, он выгибает спину, а я отстраняюсь и широко раскрываю рот, готовясь принять Ромин дар, при этом не убираю палец с его ануса, а языком продолжаю теребить уздечку. Наконец Рома кончает с протяжным стоном. Пальцем чувствую, как сокращается его дырочка во время оргазма. Из головки выстреливает густая белёсая сперма, затем ещё и ещё, часть попадает мне на лицо, часть летит прямо в рот. Ощущаю ни с чем не сравнимый пряный вкус в носу и на языке. Клейкая жидкость медленно стекает по лбу и щекам. Помогаю Роме выплеснуть остатки, поработав немного рукой. Последние выстрелы приходятся на грудь, украшая её изящным семенным ожерельем. Отползаю на коленках и широко раскрываю рот, показываю Роме результаты его работы. Он довольно улыбается, подшучивает:       — Хи-хи-хи, Саш, на тебе как будто целая йогуртовая маска!       Вот ведь проказник! Ну ничего, ему можно. Сглатываю, растираю семя остроумного шутника по груди, после чего сосу палец, которым щупал его крошечный анус.       — Наверное, его тоже теперь следует расслабить, о учитель? — Рома указывает на мой набухший член, не получавший разрядки ещё с момента ебли на столе. Вытаскиваю палец изо рта с аппетитным причмокиванием.       — Не торопись, успеешь. — Беру ученика за член, начинаю доить ствол и тщательно обсасывать головку, очищая её от остатков спермы. Наконец, когда Ромин прибор вылизан и вычищен, поднимаюсь с колен и довольно облизываюсь. Теперь я знаю, каков он на вкус, мой сладкий мальчик. Его семя в моём желудке и в прямой кишке. Чёрт, да если бы я был девчонкой, я бы точно залетел от своего черноволосого красавца! Но на этом ещё не всё. Получив самую охуительную разрядку в своей жизни, Рома глядит на меня с нескрываемой радостью и искренним желанием отблагодарить за великолепный отсос. Не томя долго, сажусь тут же, у дерева, где он недавно отливал, и прошу подрочить мне ногами.       — Подрочить ногами? Это как?       — Я подскажу. Садись напротив меня.       Обнажённый Ромка послушно садится. Велю ему вытянуть ноги и положить их мне на член. Рома подчиняется. Его грязные стопы, в траве, земле, в пыли и в листьях, ложатся на мой стояк.       — Теперь отклонись назад, расставь руки и работай ступнями, как работал рукой утром.       Рома устраивается поудобнее и приступает. Его прекрасное обнажённое тело передо мной, его изумительно-восхитительные ступни ездят по члену вверх-вниз, с них сыпется грязь и падают листья, они пачкают мой член и яйца, но мне так классно! Не выдерживаю и ложусь на землю, кладу под голову кроссовки Ромы и гляжу на кроны деревьев… Ах, что за райский сад, восьмое чудо света! Как же нам повезло найти это чудесное место! Пионеры, притаившиеся в кустах, учитесь!       — Сожми его посильнее, не бойся, не стеклянный. И пальчиками, пальчиками ласкай тоже!       — Хех, всё-то тебе посильнее да пожёстче… — шутливо замечает мальчик и сжимает мой стояк ступнями, пробует водить по стволу большим пальчиком, затем маленькими.       Мой хуй истекает предсеменем, ступни Ромы легче скользят из-за естественной смазки. Мальчишка сам догадывается зажать его между большим пальчиком и остальными и дрочит, усердно и со вкусом. Мне не очень нравится такой способ — он немного грубоват, как по мне, но я молча наслаждаюсь, прикрыв глаза. Ветер изменил направление — чую запах мочи из-под дерева. Рома пробует и так и сяк и останавливается на работе ступнями, чередующейся с лаской пальчиками. Он мнёт ими мои яички, он теребит ими мою уздечку, повторяя мои же движения, которые я осуществлял языком… Какой способный мальчик! Облизываю пересохшие губы и прошу Рому дрочить одной ступнёй, положив её на член и прижав его к моему животу, а второй ногой водить мне по телу, размазывая пот, лесную грязь и всякие телесные жидкости. И Рома водит. Его пальчики усердно скользят по груди, растирают его собственную сперму, спускаются на живот. Пододвигаюсь ближе к Роме, беру его ступню и провожу ею по своему лицу, облизываю, чувствуя столько необычных вкусов и запахов. На языке остаётся грязь и остатки семени. Отпускаю гладкую подростковую ножку и велю продолжать дрочить двумя. Грязные юношеские ступни едва ложатся на член, а я уже чувствую волну экстаза, закрываю глаза и изливаюсь не хуже той водосточной трубы, что затопила аж три этажа моего блядского офиса. Сладко зову Рому по имени во время оргазма и, удовлетворённый, разлепляю глаза. Я залил себя полностью, от паха до шеи. Рома старательно додрачивает мне до последней капли, а потом любуется результатом. И у него опять стоит! Значит, ему всё-таки нравится фут-фетиш, просто в те разы ещё не привык…       От оргазма голова словно наливается свинцом. Чувствую, что неохота вставать. Хвалю Рому и прошу, чтобы растирал по мне нашу с ним сперму ногами и давал слизывать со своих ступней. Когда дело сделано, Рома ложится со мной рядом, и мы так и лежим какое-то время, наслаждаемся друг другом и природой. Моя рука под его головой, а его пальцы гладят мою влажную грудь и живот. Лежим и балдеем. С прошлым Ромы покончено. Теперь он мой и только мой! Мой парень, мой молодой человек, мой молоденький, окончательно доверившийся мне активчик. О таком можно только мечтать! А я не только мечтаю, но и сексуально раскрепощаю его. А он меня… Поворачиваю голову к нему:       — Я люблю тебя, мой сладкий сероглазый ангел.       На меня глядит довольная мордашка с крашеной чёлкой на лбу и произносит заветные слова:       — Я тоже тебя люблю, Саш…