Мат и Феи

Чонгук никогда не считал себя особенно романтичной персоной. Ну, во всяком случае, не в привычном понимании этого слова. Он никогда не ценил, к примеру, публичное проявление чувств, или громкие слова из разряда: «Я буду с тобой до конца жизни». Ага, и через два дня мы расстанемся. Шикарно. Такие фразы одинаково тупо звучали из уст представителей обоих полов, а учитывая, что Чонгуку, в общем-то, всегда было плевать на это: девочка — хорошо, мальчик — просто замечательно; подобное проявление внимания, случавшееся, увы, не редко, весьма его огорчало. В то же время Чон отлично про себя знал, что и совсем прагматичным чёрствым человеком его назвать сложно. Он трепетно относится к чувствам и отношениям, действительно полагая любовь высшим проявлением искренности, заботы и нежности, чистым чувством, даруемым одним человеком другому совершенно бескорыстно, с полной отдачей и абсолютно добровольно. Чонгук любил мелодрамы, очень щепетильно относился к выбору запахов, сходил с ума от бананового молока и в душе каждый раз улыбался, когда мама звала его «крольчонком». Чонгук также очень негативно относился к ругательствам. Нет, иногда конечно можно и нужно хорошенько выругаться, но его сокурсники в институте, в который он поступил только в этом году, повергали его в состояние шока, буквально постоянно изливая на всё вокруг нескончаемые потоки отборной брани. Это было настолько ужасно, что иногда вызывало у парня неподдельное восхищение словарным запасом ругающихся. Мат там стоял трёхэтажный. Чонгук никогда не слышал, чтобы люди так разговаривали. К слову сказать, универ-то был вполне себе хороший, престижный даже, но, как говорится, дебилы есть везде. А дебилы здесь попадались просто фантасмагорические. В первый же день на Чона с громким «Аааа»(ну хоть не «сукаблять», и на том спасибо) налетел долговязый до ужаса симпатичный старшекурсник, назвавшийся Ким Тэхёном. Сверкая яркой квадратной улыбкой, старшекурсник представился и как-то моментально стал чонгуковым другом. Он подсказывал дорогу к особо дальним аудиториям, предупреждал, когда лучше не соваться в буфет, рассказывал полезную информацию о разных преподавателях, что давало Чонгуку возможность реже попадать в весьма неприятные ситуации и гораздо легче сдавать зачёты. Тэхён был полезным. Тэхён был классным другом, добрым парнем и просто очаровашкой. А ещё… совершенно, просто наглухо ебанутым. Да-да, именно это слово. Чонгук мог его употреблять по отношению к Тэхёну, потому что ни «сумасшедший», ни «отбитый» не могли целиком описать всю тэхёнову шизанутость. Старший каждый раз громко ржал, стоило Чонгуку назвать его хёном, поэтому парень выбрал себе компромисс в качестве «Тэ-хёна». Так у младшего не страдали нервы, а у старшего пресс и спина от непрерывного хохота. Разумеется, друзья у Тэхёна тоже оказались примерно той же кондиции. Взять, к примеру, Хосока. Этой маньячной счастливой улыбкой наверняка можно было зарядить за несколько секунд огромные солнечные батареи, стоящие вдоль трасс. Да и какому нормальному человеку пришло бы в голову ходить с баллончиком жёлтой краски и ставить пятно на всех, кто под руку подвернётся, мотивируя это тем, что «жёлтый цвет придаёт жизнерадостности». Конечно, придаёт. А вот жёлтая клякса на любимой чёрной толстовке не внушает столь всепоглощающего оптимизма. Да и вообще, кляксы на одежде не особо радуют народ, как вскоре выяснилось. И ректора тоже не очень радуют. Говорят, Хосока тогда всем курсом уговаривали не отчислять. Жалко его, всё-таки. Человек-то хороший. В общем, так или иначе, контингент собравшихся здесь для, вроде как, обучения людей подобрался интересный, а потому Чонгуку приходилось лишь молиться о сохранности своих нервов, ну и нервов директората, конечно. Но, как известно, из любого правила есть исключения. Попадались среди студентов и вполне адекватные люди. У Сокджин-хёна из странностей имелась только привычка любовно мурлыкать о красоте его собственных сковородочек. Та ещё шиза, конечно, особенно в разгар летней сессии, когда и так мозги на пол стекают, превратившись в серо-розовое желе, но в целом терпеть было вполне можно. Или, к примеру, Чимин-ши, обожаемый Чонгуком хён, до ужаса милый и заботливый, разве что слишком тактильный; рядом с которым остатки тэхёновой адекватности спешно собирали монатки для встречи с ближайшим поездом, а бронебойная, геометрически верная улыбка застывала на лице без возможности исчезновения. Ну да, Чимин и минуты не мог спокойно просидеть без обнимашек, но хотя бы был способен молчать больше пяти минут к ряду, а это уже ого-го какое достижение. А ещё… Ох. А ещё был он. Кто-кто? Ну ОН, ну как вы не понимаете? Ну Мин Юнги. Идеальный. Рост сто семьдесят четыре сантиметра. Сильные, тощие руки с длинными пальцами. Мягкие тёмно-каштановые взъерошенные волосы. Лисьи глаза. Улыбка, напоминающая сразу о солнечных зайчиках, огромных круглых леденцах на палочках и ярком золотистом мигании рождественских гирлянд. Ну, во всяком случае, напоминающая всё это Чонгуку. Тэхён его мнения не разделял, а Джин и Чимин только понимающе улыбались. Как Чонгук ухитрился влюбиться в замкнутого старшекурсника, совершенно никоим боком к нему не относившегося? — Очень просто. Впервые он заметил Юнги в библиотеке. Чон тихо корпел над конспектами за столиком в углу, как вдруг в библиотеку тихо вплыло невероятное существо. Сам факт того, что человек может передвигаться настолько бесшумно, поверг парня в состояние неконтролируемого шока напополам с восторгом. А то, что человек этот находился на территории его, Чонгука, института, где, как мы уже знаем, с адекватностью и личным пространством была напряжёнка, просто не укладывался в голове. Существо было одето в чёрные скини и огромный белый свитер, делавший его визуально ещё меньше и тоньше. Кожа словно светилась на солнце. Тихо (!) осведомившись у библиотекарши насчёт интересующей книги, оно присело за столик в другом углу, подальше от шумной компании в самом центре читального зала, на которую обычно строгой работнице читальни было абсолютно наплевать; просто раскрыло книгу и, о чудо, надев очки, стало читать! Вы не подумайте, Чонгук много раз видел читающих людей, людей в очках тоже не раз. Он не питекантроп какой-нибудь, он вообще-то студент вуза. Но… тут дело-то как раз в этом. Он студент. Студент вуза. А в его вузе просто читать в уголке, ни к кому не прикапываясь и не разговаривая попутно с близлежащими стеллажами, умеет примерно 0,01 процент учащихся. Не может быть, чтобы этот парень, этот потрясающий, неземной, эта фея входила в этот 0,01 процент. Так просто не бывает. Чонгук не фаталист, но в тот момент, когда к фее подходит один из центральной гоп-компании с вопросом про закурить (пиздёж чистой воды, уж за курение на территории у них отчисляют вполне стабильно), а фея, изящно изогнув тёмную бровь, всё так же тихо отправляет его восвояси, он, чёрт возьми, начинает верить в судьбу. И вкрашивается в худого паренька по самые помидоры. И мысленно делает заметку узнать у Тэхёна, который, кажется, знает наизусть с именами, отчествами и родословными древами хомячков весь универ, имя прекрасного создания. Создание, как оказывается, приходится ему хёном, потому что учится на выпускном курсе. Создание зовут Мин Юнги, и оно предпочитает проводить время за чтением в тишине или слушая музыку в больших наушниках. Оно так же предпочитает холодный американо с сахаром, безразмерные свитера и худи и чёрные скини, которых у него, кажется, несколько, во всяком случае оно ходит в них почти постоянно. Создание ходит по аудиториям в одиночку, либо в компании огромного сильного парня, то и дело сбивающего людей, но в целом, кажется, довольно добродушного. Громила, которого на самом деле зовут Ким Намджун (а Сокджин-хён по нему безбожно сохнет, что бы он там сам ни говорил), басит иногда что-то, видимо, довольно забавное, потому что в его компании на лице Юнги, ой, создания расплывается та самая, абсолютно крышесносная, как огромная сладкая вата для пятилетнего ребёнка, улыбка. Чонгук влюблён в неё до невозможности, до звёздочек в глазах, а потому тихо вздыхает каждый раз, мечтая только об одном: оказаться на месте этого громадного Намджуна, чтобы Юнги улыбался так ему. — Наш Чонгук-и залип, — доносится откуда-то сбоку и немного снизу, но Чон успевает-таки вытянуть руку и поймать навернувшегося, споткнувшись о собственные незавязанные шнурки, Тэхёна. Старший деловито отряхивается, словно дело всё же дошло до поцелуев с полом, а Чонгук лишь вздыхает: — Осторожнее, Тэ-хён. Ты бы хоть шнурки завязал. А я не залип, я просто задумался. — О, Гук-и, это так мило с твоей стороны – отрицать, что тебе до чёртиков нравится Юнги, но зачем нам с Тэ-Тэ твои отговорки? — раздаётся сзади сладкий голос, и из-за широкой спины Чонгука выплывает ещё один его хён. У Чимина сегодня глаза подведены коричневым, и ему так это идёт, что глаза Тэхёна начинают нездорово блестеть, а шило в его же заднице, видимо, ощутимо давит на какую-то точку, стимулирующую в мозгу немедленную генерацию наитупейших или, как сам Тэхён их называет, «криэйтив-люкс» идей. — Кстати, — начинает Ким, повиснув предварительно у Чимина на шее. К слову сказать, когда Тэхён говорит «кстати», это вовсе не означает, что следующая фраза будет хоть как-то соприкасаться по тематике с предыдущей. У него просто привычка такая, как нервный тик. — Между прочим, ты мог бы сегодня любоваться на своего Юнги в концертном зале, но нас завернули с концертом. — Концертом? — Да, Чонгук-и, Юнги-хён играет на гитаре, а ещё поёт, — мурчит Тэхён, — песни собственного сочинения. По мне, в них маловато, ммм… драйва, но другим нравится. Примерно половине универа. Если для Кима там «маловато драйва», это всего лишь значит, что под эти песни не хочется трястись в танцевальном припадке или принять кислоты. Тэхёну по душе только такая музыка. «Юнги играет? — думается Чонгуку, а потом его глаза подёргиваются мечтательной плёнкой. — Представляю, как его тембр сочетается с гитарными переборами. Это должно звучать просто фантастически». Но ему приходится вынырнуть из фантазий в суровую реальность, потому что, как оказалось, Тэхён только начал свой рассказ, а значит, ягодки ещё впереди. — И ты мог бы, мог бы его услышать, — с хитрым прищуром продолжает парень, — если бы наш дорогой декан разрешил провести нам этот чудный музыкальный вечер. Но-о… нет. Мы, видите ли, ненадёжные. Как соревнования по плаванию на спортивном факе разрешать, так это он первый, а как культурное художественное мероприятие!.. Его речь уже было тонет под натиском возмущённых вздохов, но он берёт себя в руки, одёргивая: — Я предлагаю им отомстить. Да, вот так! Справедливость должна восторжествовать! Что скажешь, Чимин-а, ты в деле? — Сначала расскажи, что ты собираешься делать? — Есть у меня одна идейка. Встретимся в 20:00 у университетского бассейна. Чонгук, ты с нами. И нет, это не вопрос, это утверждение. Чонгук хотел было что-то возразить, но в итоге просто смиренно машет рукой. Спорить с Тэ-хёном бесполезно: по опыту знает. Лучше уж пойти вместе и проконтролировать, чтобы никто не умер/покалечился/сменил пол/цвет волос/попался ректору (нужное подчеркнуть) в процессе. Чонгук обречённо вздыхает, не замечая, как от соседнего кабинета за ним следит пара маленьких зорких лисьих глаз. — Только для начала мне нужен Сокджин-хён. Где он, кстати? Вся их компания из трёх человек оглядывает коридор, чтобы вскоре остановить глаза на такой же трёхсоставной группе. Намджун что-то весело басит, демонстрируя всем желающим очаровательные ямочки на щеках и активно жестикулируя; Джин стоит рядом, слушая во все уши и смотря во все глаза, боясь упустить хоть миг и, Чонгук не уверен, но, кажется, он даже не моргает, отчего глаза его потихоньку начинают слезиться. Юнги же, и при виде него в мозгу Чона случается маленькое короткое замыкание, стоит в пол-оборота, словно только что повернулся, а до этого смотрел совсем в другую сторону. Тэхён уже даже делает шаг по направлению к компании старших, как вдруг рука Намджуна в процессе бурной жестикуляции задевает проходящего мимо холёного третьегодку, и тот недовольно оборачивается, бросая что-то явно неуважительное в сторону хёнов. Чонгук лишь устало вздыхает и прикрывает глаза. Эти люди его когда-нибудь доконают. Ну как можно так разговаривать со старшими? Как вообще можно так общаться? Парень отворачивается назад к окну, как вдруг сзади одновременно доносятся полувздохи-полувосклики Тэхёна и Чимина и вскрик ещё одного левого человека. Резко повернувшись, Чон обнаруживает друзей, зажавших рты, с расширившимися от предвкушения и какого-то пока не ясного восторга глазами, а у соседнего кабинета, жмурясь от боли в ушибленном о стену затылке, стоит и морщится тот самый мажорчик, которого сейчас к стене прижимает не кто иной, как… Мин Юнги. — Слышь ты, пиздоёб мудохуйский! Ты что там вякнул, говно ебаное? Тебе, блять, жизнь вообще не дорога, гондон обосранный? Что ты вылупился на меня, урод? Страшно стало? Слушай сюда, мудло хуепизденное, ещё раз рядом тебя увижу, яйца оторву и в жопу засуну, понял? Ты у меня будешь собственное говно до, сука, асфиксии жрать, уебан ты блядский. Я ясно выразился, блять? Чонгук только успевает восхититься, как в речах старшего слово «асфиксия» интересным образом гармонирует со всеми его «суками» и «блядями», как Мин, в последний раз зыркнув на бледно-салатного от страха мажорчика, уносится прочь, не до конца стирая с лица выражение неконтролируемой ярости и по инерции прожигая взглядами все попадающиеся по пути предметы. У Чонгука шок. Ужасающий, как надетые вместе носки с босоножками. Натуральный, как свежий деревенский творожок. Потрясающий, как шейкер молоко с мороженым. Он просто стоит в ступоре и не знает, как на что-либо в его жизни теперь реагировать. Юнги-хён ругается. Юнги-хён, охуеть, как ругается. Юнги-хён ругается покруче и погрязнее всех самых жутких бандитов, которых когда-либо видел Чонгук в кино. Даже круче, чем все персонажи Игры Престолов. Но как же так? Он же такой тихий и уравновешенный. Это же Юнги-хён, Мин Юнги, его неземная фея тишины и спокойствия с самой сахарной улыбкой на свете и самой сияющей кожей. Что эта реальность с ним сделала? Чонгук так не может. Он так не играет. Отключите его от симулятора, это не по правилам. — Эк Юнги-хён разошёлся, — осторожно шепчет Чимин, пока абсолютная тишина, воцарившаяся после гневной тирады Мина, снова постепенно заполняется непринуждёнными разговорами студентов. — Да этого ханжу давно пора на место поставить. Задолбал говнюк этот уже. Ты слышал, как он Сокджин-хёна назвал? Верней, сразу и его, и Намджун-хёна? Пидорасами! А ведь они ещё даже не начали встречаться! — Тэхён просто задыхается от негодования. — Ну всё, теперь я просто должен этим водолазам отомстить! Он один из них, я точно знаю, — с этими словами Ким уносится прочь, вслед за удаляющимися спинами Намджуна и Сокджина. Он-то уносится, а Чонгук вот остаётся на месте. На месте и в шоке. Его представления об эфемерном нежном Юнги-хёне разбились вдребезги о суровые камни реальности. Это что же получается, он совсем Юнги не знает? Вся информация, что он успел собрать, вся ошибочна? И почему, в таком случае, он казался таким милым и невинным всё то время, что Чонгук за ним следил? Это просто загадка, а не человек, ну честное слово! Над загадкой и всем остальным парень решает подумать немного позже, потому что звучит звонок, и им как бы надо продолжать обучение. А потом Чонгук сломя голову уносится на тренировку. А потом возвращается домой и понимает, что на часах семь тридцать ровно, а в восемь он должен стоять возле здания большого институтского бассейна. Надо торопиться. Чон Чонгук — молодец — он успевает прийти не просто вовремя, а аж за пять минут, и стоит мнётся, стараясь не слишком светиться прямо рядом со входом у абсолютно пустого и тёмного безлюдного здания. Шансов, что у него это получается, конечно, немного, примерно как шансов, что Тэхён нормальный, но когда у него был выбор? Вышеупомянутый не блещущий адекватностью парень появляется чуть позже, после Чимина, и уже сверкает виноватой улыбкой. — Кажись, всё отменяется. Кто-то забрал у Сокджин-хёна ключи, так что теперь мы вряд ли сможем попасть внутрь, если, конечно, один из вас не является охренительно гениальным взломщиком, на что я, конечно, очень надеюсь. «Так вот, зачем ему был нужен хён», — думает Чонгук и выдыхает облегчённо. «Кина́» не будет. — Тэ-тэ, ну вот ты не мог в какао написать? Я сюда с другого конца города тащился, вообще-то! Тэхёна в данную секунду явно гораздо больше интересует, что же Чимин делал на том «другом конце» (простите уж мне этот скверный каламбур), но все их рассуждения на эти и многие другие интересные темы внезапно прерываются тихим вопросом откуда-то из тени: — И что же вы, идиоты, собираетесь делать с этими грешными ключами? Все трое парней, как по команде, оборачиваются на голос, поневоле вытягиваясь по струнке и даже, кажется, становясь в шеренгу, чтобы увидеть щуплую фигурку в огромной чёрной толстовке. — Юнги-хён? — поражённо спрашивает Тэхён. — Нет, что ты, Санта-Клаус. К вашим услугам, мальчики. Старший не скрывает сарказма в голосе, иронично изгибая бровь. Он выглядит так чертовски круто во всём чёрном. Его скулы от этого кажутся ещё острее, а кожа в разы бледнее, и в неверном свете луны и фонарей он похож на вампира. У Чонгука нервно заходится сердце. Он сглатывает. Во-первых, потому что, разумеется, первую встречу со своим крашем он представлял совершенно иначе. Да боже, у него же было просто миллион шансов познакомиться: в кафе, в парке, на общем институтском собрании, да в коридоре, в конце концов. Но нет, он протупил все те замечательные возможности, а теперь вот, придётся знакомиться застигнутым врасплох на почти что месте преступления, да ещё в компании одного из своих психически нестабильных хёнов. Просто блеск, Чон Чонгук. Браво! Ну и во-вторых, парень, откровенно говоря, хотел бы в первое знакомство выглядеть покруче. Сейчас на нём обычные спортивки и огромная футболка (на улице всё ещё тепло), он нацепил первое, что выпало из шкафа, когда вылез из душа после тренировки и помчался на их маленькую (не)запланированную диверсию. А мог бы… Эх, вот и зачем было покупать ту кожанку, если она сейчас преспокойно лежит себе на дне шкафа? Ну что за несправедливость? — Вы не ответили на вопрос, террористы. Какого вы тут забыли? Пока Чонгук и Чимин молча умирают на месте от страха и стыда, Тэхён, не страдающий особо ни от одного, ни от другого, раскрывает свою варежку. И вот вроде бы сразу можно предположить, что это самая плохая идея из самых плохих — позволить ему говорить, но парни явно не в состоянии, а значит, придётся терпеть и принимать последствия. — Привет, хён. А ты как тут? А мы вот… Но договорить ему кто-то милостивый не позволяет. Впрочем, этот же неведомый вполне даёт снова заговорить Юнги, а значит, предположение о «милостивости» было слегка поспешным. — Ты зачем ключи от бассейна у Джина выпрашивал, а, паразит? — Да мы это… мы просто… — Не причёсывай мне нервы вилкой, Тэхён-а. Скажи-ка мне лучше, я терпеливый? — Что? — Резче отвечай! — Нет, нет, хён. — Ну вот видишь. Значит, что? Значит, разозлиться я могу очень быстро. А теперь повторю: какого хуя вы тут забыли? Чонгук про себя отмечает, что метафизический «хуй» хён в первый раз не упоминал. Без него как-то обошлось. Но благоразумно молчит. Чонгук точно не кот. И жизней у него не девять, а всего одна. И он, вообще-то, ещё молодой и умирать ему рановато. Не набегался ещё. Пока Тэхён что-то мямлит и мнётся, Чонгук решает, что лучше уж всё выложить сразу, чтобы не стало ещё хуже. — Тэхён-хён хотел сказать, что мы собирались отомстить пловцам за отменённый концерт. Плюс тот парень сегодня в коридоре очень грубо отозвался о Сокджин-хёне, а он тоже из пловцов. Поэтому мы здесь. Юнги усмехается (ну, а сердце Чонгука снова прокручивают сквозь мясорубку, желудок крутит сальто, а кровь начинает бешено мчаться по артериям, словно заяц, за которым гонится целая стая зомби-волков). — «Грубо отозвался»? Да этот мудак его пидором обозвал! Яйца бы ему оторвать по-хорошему, но меня за такое посадят, а так жить не интересно. Мозг Чонгука начинает кипеть от обилия ругательств, а особенно от нестыковки внешности с лексиконом его «возлюбленного». Мозг закрывает все свободные окна обслуживания, вывешивая аккуратную табличку: «Закрыто на когнитивный диссонанс». Он устал и хочет простого человеческого чтобы Юнги перестал материться как сапожник. Потерпи, дорогой мозг, не всё так сразу. А Юнги продолжает: — Ну так и в чём план? — Какой план? — Не тупи, малой. Что вы делать-то собирались с бассейном, мстители? Ключи у меня. Я услышал в коридоре, что вы их к рукам прибрать хотите, вот и решил позаботиться заранее. А то как бы чего не вышло. Услышав заявление о ключах, Тэхён расплывается в джокерской улыбке во все 32 (точно? А то кажется, что все 64). И Чимин с Чонгуком на этом моменте так же поворачиваются к нему, потому что позвать-то Тэ их позвал, но в детали посвятить и не подумал. Они так и не знают, в чём, собственно, будет состоять их сегодняшняя диверсия. А Ким тем временем, поигрывая бровями, кивает головой куда-то за угол здания. — Там это, мешки с желатином. — С желатином? — в один голос интересуются трое остальных соучастников преступления и нервно переглядываются, силясь понять происходящее. — Ну да, — продолжает лыбиться Тэхён. — Мы его сейчас в бассейн… И начинает тихо ржать, похрюкивая и пытаясь прикрыть рот ладонью. Хотя Тэхён и «тихо» понятия слабосовместимые, но он честно пытается. Получается, конечно же, плохо. — Твою мать, — тихо тянет Мин, и Чонгук, впервые за вечер, согласен с ним на все 500%. Несмотря на все ругательства Юнги точно нельзя назвать иррационально мыслящим и действующим, а в данном конкретном случае это вообще было совершенно необходимо — ругнуться. Чонгук мысленно делает себе заметку — подумать, так ли плох мат, ужасается возможности появления у себя подобной мысли, а потом ещё раз быстренько бросает взгляд на Юнги и смиряется. Ради такого можно и потерпеть. А потом что? А потом они очень медленно и печально пытаются затащить два громадных мешка желатина внутрь университетского бассейна. Учитывая, что трое из четверых не отличаются великолепной физической подготовкой, это растягивается на ещё более долгий срок, чем мог бы быть, учитывая уже и тот факт, что среди них есть один, скажем так, умственно обделённый одарённый. Всё это время Тэхён не прекращает ржать, как конь, совершенно не заботясь о сохранении секретности их маленькой миссии, а Юнги от злости ли, либо от чего ещё, матерится даже больше обычного (и когда его маты успели стать для Чонгука обычным делом?). Чимин явно внутренне охуевает от всего происходящего (но, видимо, влюблённость в Тэхёна по-прежнему побеждает), сохраняя нейтральное выражение лица, типа: «Моя хата с краю, ничего не знаю». Однако, явно задаётся вопросом (в очередной раз): «Нахуя, спрашивается, нужен такой невъебенный друг, как Тэхён?» Батюшки, Чонгук! Ты совсем от рук отбился! Каких слов в своём университете нахватался! А ну-ка рассказывай, кто тебя этому научил? Влюбился небось в какую-нибудь прошмандовку! Ты у меня такой доверчивый… «О да, мам, влюбился. В прошмандовку? И тут ты права. Вон она, стоит, в чёрном вся, хуями второго моего хёна кроет. Этот «хён» тоже та ещё «прошмандовка». Так и живём, мамуль, так и живём…» От этого внутреннего диалога, конечно, попахивает шизой (знатно так попахивает, как от Тэхёна проблемами — за версту), но что прикажете нашему бедному Чонгуку ещё делать, если жизнь так круто с ним обошлась? Один хён наглухо пришибленный, другой пришибленный словарём нецензурной брани, третий просто не понимает, что происходит. А Чонгук что? А Чонгук в психиатры тут не нанимался. Он никого лечить не собирается (ну разве что одного, вон того, что сейчас покраснел от натуги в попытке не обматерить угол, о который стукнулся мизинчиком). Когда они все вчетвером наконец-то оказываются внутри, а входная дверь закрывается за их спинами, Чонгук долго не может в это поверить. Слишком много времени они провели, ругая друг друга последними словами, в отчаянных попытках затащить тяжеленный желатин внутрь. Бассейн предсказуемо тих и пустынен. Юнги тянет рубильник вниз, включая основной свет, и блики от воды тут же ползут по стенам, словно громадные щупальца призрачных голубых медуз. Справа темнеет окно будки спасателя, совмещённой с котельной. — Мы с Чимином опрокинем этот грешный желатин в воду. Только чтобы он хорошо растворился, нужно её хоть немного подогреть. Поэтому вы, — Тэхён поочерёдно тыкает пальцем в грудь Гука и Юнги, — пойдёте в котельную и разберётесь со всеми вентилями. Юнги с Чонгуком как бы очень не хотят оставлять желатин наедине с их немного нестабильным другом, а ещё они как бы не очень разбираются во всяких там котельных. Но доверять, тем паче, всякие сложные устройства Тэхёну, разумеется, дураков нет, да и он сам так выразительно приобнимает Чимина за талию и одним глазом приказывает скрыться из виду куда-нибудь подальше, пока другим глазом подмигивает Чонгуку (представляйте это, как хотите. У Тэхёна суперспособности, ясно вам?) поэтому оба послушно разворачиваются в сторону будки и стараются выбрать нужный им ключ из всех, болтающихся на связке. От мысли, что очень скоро они с Юнги останутся наедине (вот прям одни), у Чонгука немного кружится голова, но он берёт себя в руки и продолжает смотреть только перед собой. Даже не пищит почти. Вот это выдержка! Юнги же тихонько чертыхается, пробуя несколько ключей подряд, которые не подходят, и костерит Джина за то, что он не мог их заранее подписать. — Не думаю, что Джин-хён задумывался о помощи всяким полуночным нарушителям спокойствия. Да и это не его ключи, в любом случае. Чон Чонгук, ты гений. Начать знакомство со своим крашем с осуждающей тирады — что может быть лучше? А главное, как действенно! Сердце Юнги уже в твоих руках! Альфа-самец, мачо, настоящий герой. Чонгук мысленно фейспалмит примерно миллиард раз, но его самокопания прерывает довольный смешок старшего: — Ага, представляю, как ректор с улыбочкой подписывает ключи и вешает поясняющие стикеры на каждую выпуклость: «Не споткнитесь, тут ступенька». Чонгук хихикает, а потом добавляет, старательно копируя интонации их знаменитого хмурого директора: — Желающим подмешать желатин в плавательный бассейн перед завтрашними соревнованиями просьба подойти к аудитории С. Юнги обнажает в улыбке свои дёсны и смеётся так по-детски очаровательно и открыто, что в сердце Чонгука просыпается временно забытая нежность. Но Мин не даёт ему много времени на нежность, огорошивая: — Так и знал, что ты не такой суровый, каким хочешь показаться. Чонгук захлёбывается удивлением по полной, не зная, что сказать, пытаясь выловить из вороха мыслей в голове хоть одно членораздельное связное предложение, но все его попытки, увы, тщетны. Он просто прирастает столбом к полу. Лисьи глаза смотрят с теплотой и искрами внутри, отдавая кленовым сиропом на кончике языка. Юнги считал его суровым? Его, скромного Чонгука, хотя сам мог надрать зад любому обидчику несмотря на худощавое телосложение и низкий рост? Юнги улыбнулся ему? Оценил шутку? О Боги, кажется, Чонгук в раю. Так хорошо просто не может быть в реальности и, погодите-ка, что? ЧТООООООООООО? Ключ наконец попадает в замочную скважину, и Юнги проходит в дверь, пока Чон кидает ему в спину поражённое: — Ты следил за мной? Э-э-эй, хён! Они оказываются к красноватой полутьме котельной, подсвеченной маленькими лампочками приборов. Старший поворачивается к нему в пол-оборота, его глаза ещё хитрей и уже, чем обычно. — А ты за мной – нет? Чонгук мгновенно заливается краской. Как же хорошо, что в темноте этого всего не видно. — Я не следил, я просто… — Так и я не следил. Я тоже просто. Кстати, просто что? Голова парня вжимается в плечи. Вот тебе и невинная фея. Без удавки задушит. — Я нравлюсь тебе? БАМ. Что может Чонгук в этой ситуации? Парень быстро просчитывает варианты. Вариант А: всё отрицать и сказать Юнги, чтобы не придумывал. Правда тогда как он сможет после такого надеяться на продолжение отношений за рамками «хён-донсен»? Вариант Б: промолчать. И выставить себя полным идиотом, это мы уже проходили, хватит с нас. Вариант В: действовать по схеме: я друг Тэхёна, поэтому сам немного Тэхён, и засосать старшего прямо на месте. Вариант кажется очень соблазнительным, но Чонгук понимает, что вряд ли выдержит весь тот поток «ласковых» слов, которые после такого выльет на него Мин. В конце концов он сдаётся, понимая, что его раскрыли, и лучше сразу повиниться, чем ломать бесполезную комедию. — Да, нравишься, хён. И что теперь делать? — А ничего. Ты мне, кстати, тоже. Вентиль вон тот вправо поверни, да побыстрей, а то там Тэхён Чимина съест скоро. Надо как-то спасать парня. Чонгук второй раз за день в диком шоке. Тоже. ТОЖЕ. Тоже?! «Тоже нравишься»??? Он нравится Юнги. Нет, стойте, не так быстро. Чонгук просто маленький зубастенький кролик, он не успевает так быстро обрабатывать информацию. Он нравится Юнги тоже. Значит ли это, что старший не против встречаться? Стать его… бойфрендом? Парнем? Возлюбленным? Значит ли это, что они теперь будут ходить вместе гулять, держась за руки, а Чонгук иногда сможет покупать Мину кофе? Значит ли это, что, О Господи, Чонгук его сможет обнимать и, мама-мия, целовать тоже сможет???!!! Земля уходит из-под ног, Чонгук слегка пошатывается. Ну и пусть Мин ругается матом. Пусть он дерзкий и хитрый на самом деле. Чего греха таить? – Так Чонгуку нравится ещё больше. Он влюблён в Юнги так сильно, что, кажется, уже ничто не сможет поколебать его чувств. — Земля вызывает Чон Чонгука. Вентиль, говорю, поверни. Чонгук делает шаг в сторону, но ноги всё ещё плохо слушаются его (а может он просто дурачок, споткнувшийся о собственную кроссовку, и шок тут ни при чём) и он с высоты всего своего роста грохается, чудом не разбивая нос, на кафельный пол котельной. Отбивает спину и копчик и долго лежит, зажмурившись, прислушиваясь к ощущениям в теле. Внезапно он слышит какое-то копошение над собой. Приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть, что происходит и обнаруживает над собой сияющее лицо Юнги, склонившегося проверить, жив ли он вообще. Глаза старшего смотрят невероятно проникновенно, чувственно. Так, словно и словами не выразить всего того, что творится сейчас у него в душе. Забота и любовь пускают блики в зрачки, как вода пускает их по стенам бассейна. Старший чуть улыбается и нежно выдыхает: — Какой же ты ебанько, — и быстро поворачивает вентиль над головой Чонгука. А потом молниеносно чмокает его в щёку и снова поднимается на ноги. — Эй, ну вы там скоро? — вид у Тэхёна, появляющегося с другой стороны стекла с широченной улыбкой, подозрительно довольный, а щёки Чимина рядом с ним подозрительно красные, как и шея. Но Чонгук этого, впрочем, не видит, потому что в этот момент как раз пытается подняться с пола, поражённо прижимая руку к щеке, которой всего мгновение назад касались суховатые губы Мина. Весь остаток операции Чонгук молчит. Во-первых, потому что словесного потока изо рта Кима хватает на десятерых, а их всего четверо, во-вторых, переваривает информацию. А информации дофига. Мало того, что Юнги знает, что нравится Чонгуку. Мало того, что Мин знает, что парень за ним следил. Этого всего недостаточно, видимо, потому что Чонгук ему тоже нравится. А ещё старший наблюдал за ним, как и сам Гук. Только вот, в отличие от второго, гораздо более скрытно. И вот как бы тут надо радоваться, хлопать в ладоши, прыгать от счастья, соблюдая общепринятый сценарий, но Чонгуку странно не хочется. Наверное, факт того, что у них с Юнги ещё может всё получится, до него до сих пор не дошёл. В самые важные моменты мозг Чонгука начинает тормозить, словно Ламборгини перед хорошей бетономешалкой. А химические реакции между нейромедиаторами протекают со скоростью, с которой несчастный первоклассник давится с утра позавчерашней овсянкой. Проще говоря, Чон отключается от реальности и переходит в режим энергосбережения. Всё потом, сначала надо уложить в тесной черепушке важные новости. Когда желатин засыпан в чуть тёплую (на что они рассчитывали за такое короткое время подогрева?) воду, все приборы вновь приведены в состояние «Выкл», а свет погашен, парни наконец-то выбираются на свободу, с наслаждением заполняя легкие прохладным, сухим и чистым от хлорки воздухом. Чонгук на автопилоте собирается отправиться домой, даже не думая спросить у Юнги, не хочет ли он пройтись или что-нибудь вроде того (ну жираф, ну я же предупреждала), но его догоняет оклик Тэхёна: — Чонгук, погоди. Ты куда собрался? Меня Джин-хён к себе позвал. У него, вроде как, замена того концерта намечается. Да и ключи надо бы назад отнести. Ты с нами. И да, это снова не вопрос. Это опять утверждение. Чонгук плетётся по улице за болтающими Чимином и Тэхёном, почти не прислушиваясь и давно утеряв нить разговора. Юнги идёт рядом, разглядывая кеды, почти сливаясь чёрной макушкой с окружающей темнотой. И в какой-то момент Гук (о чудо!) чувствует прикосновение узловатых пальцев к своей руке, а в следующее мгновение вся ладонь оказывается в захвате сухой миновской лапки. Чон поворачивает голову, чтобы увидеть всё так же опущенную голову старшего. Он улыбается.

***

Повсюду шум и гомон, запах алкоголя и большого скопления людей. Душно; сигаретный флёр просачивается с балкона и народу вокруг столько, что кажется, здесь собралась добрая половина универа. Чонгук сидит на диване, держа в руках стакан с пивом, пытаясь понять, что вообще здесь забыл. Ах да, он здесь ради Юнги. Мимо проносится Джин с расширенными от ужаса зрачками. Видимо, жалеет уже, что сгоряча позвал к себе всю их «музыкальную» тусовку. Вид у старшего такой, словно он скоро начнёт рвать на себе волосы, потому что откуда-то из глубин квартиры слышится характерный звук блюющего ноунейма, а туалет определённо занят, следовательно, драгоценные сокджиновские ковры точно не останутся нетронутыми. Чонгук устало вздыхает, хлопает Сокджина-хёна по спине в ободряющем жесте и решает поискать относительной тишины и покоя в царящей в квартире вакханалии. Повсюду стоят пьющие, разговаривающие и целующиеся люди. Парочка выясняет отношения на выходе из квартиры, ещё одна занимается примерно противоположным в одной из спален, и только на кухне, куда Чонгук заглядывает в последнюю очередь, действительно тихо. Здесь сидит группа старшеклассников, двое из них что-то обсуждают, трое негромко посмеиваются. В их стаканах что-то явно покрепче пива, лица расслаблены. Им явно плевать на всё то буйство жизни, которое не на шутку разгулялось снаружи их маленького кухонного мира. Один из компании поворачивается к парню, когда он входит. — Чонгук? Иди к нам. Чон да, идёт, и в позвавшем его узнаёт Юнги. Старший сидит на одинокой табуретке у окна, а в руках у него гитара. Чонгуку кажется, что более органичного дуэта он в своей жизни не видел. Это как хлеб с нутеллой, как кофе с молоком, как какао с маршмеллоу. Длинные пальцы одной руки лежат на грифе, пока пальцы другой перебирают тихонько струны. Мелодии почти не слышно, но парень уверен, она божественна, просто потому что играет её Юнги, а у Юнги плохо выйти не может. Чонгук как раз присаживается на один из свободных табуретов, когда кто-то просит: — Хэй, Юнги-я, сыграй нам что-нибудь. Остальные этого кого-то поддерживают, а сам Мин слегка смущается, но в конце концов даёт согласие. На несколько секунд кухня тонет в тишине: старший выбирает песню. А потом… Весь мир перестаёт существовать для Чонгука. Юнги поёт. Его хриплый голос смешивается с мягкими гитарными переборами и это… симфония. Это самое прекрасное, что Чонгук слышал в своей жизни, а слышал он, поверьте, немало. Это лучше, чем Джастин Бибер, лучше Джи-Драгона, лучше чего бы то ни было. Песня старшего пробирает до души, заставляя Чонгука почти заплакать от силы испытываемых им чувств. Юнги такой… слишком. Слишком красивый, слишком талантливый, слишком какой-то свой, что ли. Парня буквально распирает от любви к старшему, который тем временем заканчивает игру. Слышатся возгласы одобрения, даже негромкие одинокие хлопки. Юнги обнажает дёсны в улыбке, освещая ей полутёмную кухоньку, а Чонгук отмирает наконец, чтобы подсесть поближе к объекту своего обожания. Разговоры вокруг потихоньку возобновляются, и Юнги с гитарой оставляют в покое до следующей музыкальной паузы. — Ну как тебе? — старший кидает на Чона быстрый взгляд из-под ресниц, его рука с узором из венок поглаживает гитарный гриф с неподдельной любовью. Чонгук же захлёбывается восторгом: — Хё-оооон, — на выдохе произносит парень, — это было так потрясающе, что я хотел заткнуть тебя в ту же секунду, как ты начал. Юнги замирает, удивлённо вскидывая брови, а потом его лицо разом становится холоднее всех льдов северного и южного полюсов. Подождите-ка, что он только что сказал? Что сморозил его бескостный от алкоголя язык всего секунду назад? Пытаясь перебороть языкающийся заплетык (меньше пива надо было пить, герой-любовник), Чонгук всеми силами пытается исправить положение. — Я имел в виду поцеловать тебя. Заткнуть рот поцелуем. Не в смысле заставить тебя замолчать, потому что то, что ты играл, было самым лучшим, что я слышал в своей жизни, а потому что хоте… Но договорить ему не дают. Юнги внезапно склоняется к нему, поставив гитару на пол рядом с собой, целуя нетерпеливо и нежно. Губы старшего всё ещё сухие, но такие тёплые, что кажутся Чонгуку почти обжигающими. Сам он неуверенно отвечает на поцелуй, совершенно теряясь от уверенности Мина и полностью отдавая ему инициативу. Музыкант ухмыляется, притягивая парня ближе к себе, наслаждаясь его самоотдачей и такой невинной открытостью. Всё выдаёт его неопытность: рваные выдохи, тонущие в чужих настойчивых губах, чувствительность, неуверенность, с которой он пытается сам провести по чужому языку. Юнги кружит голову эта податливость и вместе с тем неповторимое чонгуково упрямство. Чонгук весь такой: играет на контрастах. Детская романтичная душа, каждый раз вздрагивающая, заслышав ругательство, светлый прыткий ум, так нравящийся преподавателям, честность и искреннее желание сделать всё как можно лучше — идеально, превосходно. Но в полную противоположность совершенно не детское тело, серьёзность намерений и потрясающая ответственность, проявляющаяся и в заботе о непутёвых хёнах, и в отношении к учёбе. Когда парни отстраняются друг от друга, жарко дыша и соединяя лбы в таком интимном, только для них двоих, жесте, вся компания на кухне тихонечко присвистывает и одобрительно шумит, заставляя Чонгука покраснеть до ушей, а Юнги рассмеяться и прижать абсолютно обезоруженного парня ближе к себе. — Обещай, что будешь пить почаще, ладно? Ты мне так больше нравишься. Как давно могли бы всё выяснить, так ведь нет, ждали чего-то, терпели, как идиоты. — Мне мама не разрешает много пить. — Тебе сколько лет? Мама ему не разрешает… — треплет лежащего на плече парня по волосам. — Я за тобой присмотрю, Чонгук-и. Чонгук согласно кивает, делает глоток из близстоящего стакана, мимоходом отмечая, что там было что-то явно покрепче пива, и, пьяно икая, отключается на плече у своего, теперь уже точно, парня.

***

Звонок. Телефонный звонок. Очень громкий телефонный звонок тренькает прямо рядом с головой Чонгука, вынуждая парня проснуться и со стоном оторвать голову от подушки. По глазам сразу палит светом из незашторенных окон. Отвратительно. Голова напоминает пустой железный жбан, по которому с размаху ударили деревянной колотушкой. Парень недовольно жмурится, а мобильник всё продолжает надрываться, так что поднять трубку всё же приходится. — Алло? — Чонгук сонно оглядывает помещение, опознавая спустя несколько секунд свою комнату, и трёт переносицу пальцами. Башка раскалывается. — Здоро́во, Чонгук-и! — почти надрывая голос, орёт Тэхён в трубку. Недовольно поморщившись снова, парень отстраняет мобильник от уха, не имея ни малейшего желания лишиться слуха. — Хён? Ты чего так орёшь? Знаешь же небось, как у меня сейчас голова болит. Я здорово вчера перебрал. — О да, ты был просто… Что-что? А, там у тебя на тумбочке аспирин и стакан с водой, Джин-хён просит выпить. Да выпьет он, выпьет, не маленький уже… Так вот… На чём я остановился? Ах, да, ты был неподражаем, не ожидал от тебя! Однако Чонгук-а, сегодня ведь эти грешные соревнования по плаванию. Мы не можем пропустить такое зрелище! Тем более, что… Пропуская пустую болтовню мимо ушей, дребезжащий с похмелья мозг Чонгука цепляется за одну единственную фразу, которая в этом предложении была странной. Нехорошее подозрение закрадывается в душу, глаза распахиваются, напряжённый взгляд вперяется в стенку: — Стой-стой, хён. Ты сказал, что я был неподражаем? Я что, не просто уснул на плече у Юнги-хёна? — Так ты не помнишь? Чонгук быстро копается в памяти. Хмм. Там много всего полезного: формулы сокращённого умножения (привет, алгебра 7 класса), тысяча и одна фотография Юнги с разных ракурсов (привет, сталкерские наклонности), имя хомячка друга Тэхёна (привет, запоминание абсолютно рандомных бесполезных фактов), но над окошком вчерашнего вечера табличка «закрыто на ремонт», а за ней пустота, ничего, белый экран. Подозрение в его сердце с сияющей улыбкой заносит топор над шеей надежды на нормально проведённый вместе с Юнги вечер. Фак. Оверфак. Что же он натворил? Чонгук сглатывает: — Н-нет, не помню. Я что-нибудь натворил? — Ох, Чонгук-а, лучше у Юнги-хёна спроси, он тебя почти сразу увёл. Хотя, проще увидеть, чем рассказать, — Тэхён говорит, еле сдерживая смех. — Я отправил видео в ка-токе. — Стой, хён, ВИДЕО????! — Пока, Чонгук-а, увидимся на соревнованиях через три часа. Внутренне содрогаясь от того, что ему сейчас предстоит увидеть, Чонгук, скрепя сердце, открывает ка-ток.

***

Чонгук открыл глаза с ощущением, что ему необходимо что-то сказать или сделать. Навязчивая идея жгла изнутри черепушку, шилом вертелась в заднице, оголодавшим червём жрала внутренности. Его пьяный мозг требовал хлеба и зрелищ, и рядом, к счастью или сожалению, не было никого, кто мог бы ему помешать. Юнги уже ушёл куда-то, это первое, на что Чонгук обратил внимание. Найти его захотелось во что бы то ни стало. Пошатнувшись, Чон встал со стула, стены угрожающе поплыли в стороны, но парень сумел-таки удержать себя в вертикальном положении. Когда Чонгук уже преодолел полквартиры (Юнги всё никак не желал отыскиваться), за руку его поймало смутно знакомое лицо. Лицо это имело ужасающе яркую для его пьяного мозга улыбку. — Чонгук-и, ого, да ты пьян! Тебе бы поспать. — Мне нужен Юнги-хён! Удивительно, но Чонгук смог выговорить это вполне внятно. Из-за гремящей в зале музыки и гула голосов им приходилось орать, как умалишённым. — Уверен, что хочешь говорить с ним в таком состоянии? — Я хотя бы только сейчас в таком состоянии, а не всегда. Тэхён громко расхохотался. — Ладно уж, герой-любовник, он… А вот и он. — Чонгук? — Юнги мягко улыбнулся, поддерживая чуть покачивающегося парня. — Зачем я тебе понадобился? Тебе бы поспать, мелкий. — Вот! Вот опять! Чонгук гневно оттолкнул чужую руку, в обвиняющем жесте тыкая Мина в грудь. Тот непонимающе глянул на парня. — Не смотри на меня так! Всё ты понимаешь. Ты такой двуличный, хён!!! То выглядишь, как сахарная фея, так что у меня Чайковский в голове играть начинает, улыбочками раскидываешься, заботливый весь и трогательный, сердце от тебя сжимается! А то матами всех кроешь, как сапожник заядлый! Тебе кто вообще право давал так ругаться?! Я в тебя нежного влюблялся, а тут такие сюрпризы! Эй, ты слышишь меня вообще?! Я тут с тобой разговариваю, между прочим! Юнги напрягся, попытался снова схватить за локоть, увести подальше от пристального внимания благодарной публики, которой тут, к слову, было немало, потому что они стояли, мать его, в гостиной, где и находился, собственно, эпицентр вечеринки. Но Чонгук повторно вырвал руку и, всё так же нетвёрдо стоя на ногах, продолжил свой душераздирающий монолог, не замечая, как несколько человек из толпы явно нацелили на него фокус телефонных камер. — Ну и что, что все так разговаривают, что у меня уши вянут. Но ты-то не все, хён, ты лучше. Ты гораздо лучше!!! Ты же читаешь так тихо в библиотеке и носик свой рукавом свитера потираешь, что он превращается в красную кнопку; ты улыбаешься как сладкая вата из солнечных зайчиков; и когда ты поёшь, для меня ничего в мире не существует больше, понимаешь? На этом месте Чонгук очень громко и очень пьяно икнул, и, кажется, его речь далеко не была такой чёткой и внятной, но он надеялся, Юнги его понимал. — Так что, хён, Юнги-хён, прекращай ругаться, слышишь?! Я влюбился в мою сахарную фею! В фею, ясно тебе?! С крылышками и сияющим лицом! Будь добр быть ей! Верни мне её!!! Выражение лица Юнги стало совершенно красным и абсолютно непонятным. Он наконец пересилил парня и за руку утянул за собой, бросая лишь короткое: — Пойдём. Дверь ближайшей комнаты с громким хлопком закрылась за их спинами. Замок безапелляционно щёлкнул.

***

Чонгук вспоминает всё это, как только смотрит первые пять секунд видео. На нём, конечно, видны не все подробности, но суть запечатлена верно. Итак, что мы имеем в итоге? Он эм… признался Юнги в любви? Наверное, то, что он сделал вчера, можно назвать извращённой формой признания в чувствах. В конце концов, Чонгук действительно сказал, что чувствует, правда, попутно уничтожив свою репутацию, но не суть. Второе. Он назвал Юнги нуу… эм… Грёбаной САХАРНОЙ ФЕЕЙ!!! ЕМУ ПИЗДЕЦ И ТОЧКА. Это конец. Просто тотальный. Мозг Чонгука в ахуе. Глаза, которыми он сейчас вперился в стену, тоже в ахуе. Руки, сжимающие телефон, в ахуе. Каждый из его шести напрягшихся кубиков в ахуе. Приоткрывшийся рот в ахуе, волосы в ахуе, ноги. Весь Чонгук от кончиков волос до кончиков пальцев в полнейшем ахуе в квадрате. Считайте сами, какая степень ахуя там получилась. Чонгук считать не собирается. Он собирается думать остатками похмельного мозга и просчитывать имеющиеся у него варианты. Вариант А: Юнги разозлился. В этом случае парню, конечно, следует тикать с городу, пока не поздно, на все четыре стороны. И хрен с ним, с разбитым сердцем, лишь бы задница цела осталась. Этот вариант, конечно, хочется меньше всего, потому что возвращаться к маме в Пусан ой как не охота. Вариант Б: Юнги очень разозлился. Тогда Чонгуку следует прямо сейчас писать предсмертную записку, поскольку заверить завещание у нотариуса он уже точно не успеет. Вариант В, и он же самый маловероятный: старший просто расстроился из-за всей ситуации, в том числе и подмоченной репутации, и теперь Чону придётся просто протереть джинсы в районе коленей, вымаливая прощение любыми способами. Всего-то. Тоже мне наказание. Фигня. Но на последнее надежды почти нет, потому что все знают, что Мин Юнги капец как не любит романтические сопли. Так же известно, что никаких замечаний в свой адрес старший не терпит. И уж конечно, за «сахарную фею» может удавить на месте. Чонгук не вполне уверен, что старший уже не сделал это на вечеринке, сразу за закрывшейся дверью, но память наотрез отказывается давать хоть немного больше информации, поэтому узнать об этом можно только у самого Юнги. Вымаливая прощение. Блять. Ну как можно было так проебаться? Чонгук ещё раз блякает в слух, смотрит на часы и подрывается с места, потому что ему пора всё-таки собираться. Надо попасть в универ на эти чёртовы соревнования. К тому же умирать на голодный желудок совсем грустно.

***

Гвалт и гомон тут, конечно, стоят ужасные. Видели когда-нибудь гнездовье морских птиц по Дискавери? Так вот тут ещё громче. Разве что помёта и перьев пока не видно, но что-то подсказывает, что мусора всё равно останется не меньше. Чонгук находит Тэхёна, благо громкий смех старшего было бы слышно даже на полигоне военных действий, и пытается всеми силами скрыть, насколько нервничает перед приходом Юнги. Нет, конечно он не ищет его в толпе глазами. С чего бы ему? Это же не Чонгук сох по нему долбанный год, а потом назвал сахарной феей при всех после первого же поцелуя. Чонгук так ни за что бы не облажался. Правда ведь? Парень усмехается своим невесёлым мыслям, пока Ким рядом с ним целует в щёку подошедшего Чимина, выглядещего, как всегда, просто невероятно, и утаскивает их обоих на трибуны, надеясь найти свободные три места рядом. Когда они усаживаются, найдя аккурат три места на третьем ряду (кто-то, видимо, опасается брызг, поэтому желающих сесть поближе не так много, как обычно), Чонгук всё-таки не выдерживает: — А где Юнги-хён? — Не беспокойся, Чонгук-и, твоя сахарная фея скоро подойдёт. Глаза Тэхёна блещут ехидством, Чимин хихикает в кулак, забираясь Киму под локоть, гнездясь в уютном кольце рук. Чонгук мгновенно вспыхивает и замолкает, пристыженно опуская голову. Чимин явно оказывается милосерднее Тэхёна, потому не может спокойно смотреть на мучения младшего: — Куки, не переживай так. Ты же был совсем пьяный, когда это случилось, к тому же ничего плохого не сказал. Это было даже… мило. Скажи же, Тэ? Пак пихает Кима локтем, намекая, что сейчас тот должен выступить с ободряющей речью, но Тэхён намёка не понимает: — Конечно, миленько. Уверен, Юнги-хён просто в восторге. Аж кулаки от счастья чешутся. Чимин недовольно морщится, поглаживает Чонгука по коленке, и отворачивается к бассейну, над которым, собственно, они и сидят. Вода выглядит спокойной и гладкой, почти твёрдой. Им троим известно, почему. Студенты потихоньку тоже усаживаются на голубые стулья, заполняя зал. Вперёд выходит один из ректоров: тучная дама с, по меньшей мере, четырьмя подбородками, не блещущая умом, но крайне забавная, если её разозлить, потому что, оказывается, глаза на выкате изумительно сочетаются с гневной гримасой и широко раскрытым ртом. Она просит у всех тишины. Как ни странно, но действительно становится тише. Лишь её монотонное бубнение о важности вековых традиций и правилах соревнований нарушают приятную тишину. Сзади них кто-то опускается на стул, вынуждая Чонгука повернуть голову, и он мгновенно застывает от страха. Белоснежная кожа. Чёрные волосы. Маленькие глаза. Чону кажется, что старший красив просто до боли. Он сглатывает подступивший к горлу ком. — Хён? Юнги-хён? Юнги опускает взгляд на него, и глаза его заметно темнеют. Чонгук не знает, как объяснить эту реакцию. Всё, что он знает: если его не убили на месте, можно попробовать всё объяснить, всё исправить. — Хён, — уже уверенней говорит парень и перешагивает через ряд назад, к свободному месту рядом со старшим. — Чонгук? Мин пытается что-то понять, но Чонгук останавливает его, схватив за ладонь. — Стой, хён, дай мне договорить. Фух. Я…Понимаешь, я… — бровь старшего недовольно приподнимается. — Я знаю, что был круглым идиотом, напился и сглупил, а ещё накричал на тебя и при всех назвал так, как никогда бы не смог даже шёпотом, но… — парень переводит дыхание. — Я правда не хотел тебя обидеть. Я так, так счастлив был в тот вечер, ты просто не представляешь. Тот поцелуй, хён, даже если ты меня не простишь, знай, что его я запомню навсегда. Я умоляю тебя простить мою беспросветную тупость. Пожалуйста. Юнги смотрит на него хмуро. Серьёзно так. Его маленькие блестящие глаза словно ищут какой-то ответ в глазах Чонгука. — Ты назвал меня не как-нибудь, Чонгук, а «сахарной феей». Парень пристыженно кивает, закусывая губу. — Ты, можно сказать, смыл в унитаз всю мою репутацию. Но это полбеды. Даже тот факт, что ты не одобряешь ругательства меня не столько волнует, как факт того, что ты, человек, который мне небезразличен, считал меня всерьёз сахарной феей. И вот на этом моменте, Чон Чонгук, я очень хочу спросить. Мелкий, ты тупой? Я, блять, матерюсь круче всех в универе, в чёрном хожу, если ты не заметил. Я ни хера не сахарная фея, ты понимаешь? Чонгук снова кивает, всё ещё терзая несчастную покрасневшую губу. — Я понимаю, хён, правда. — Понимаешь? А понимаешь ли ты, что я не смогу вернуть тебе «твою сахарную фею», потому что ей здесь никогда и не пахло, а? — Говорю же, хён. Я это понял. Я знаю. Просто я дурак, вот и всё. Прости меня, пожалуйста. — Я, Чон Чонгук, прощу тебя. Я даже встречаться с тобой соглашусь. Только вот, пожалуйста, скажи, что ты любишь, прям любишь, именно Мин Юнги. Не какую-то безликую фею, а меня. Теперь глаза старшего словно светлеют, и Чонгук понимает, что так они отражают его надежду. О да, Юнги надеется, что этот глупый маленький кролик перед ним правда влюбился в него, в такого грубоватого и нелюдимого, потому что сам Мин в этого мускулистого ребёнка до чёртиков. До покалывания в сердце. Чонгук снова сглатывает от волнения, и быстро-быстро кивает, а потом так же быстро говорит. — Да, хён, Мин Юнги. Я люблю Мин Юнги. Тебя. Не сахар… — Ещё раз произнесешь это вслух, и я за себя не ручаюсь, — тихо произносит старший, придвигаясь вплотную к лицу Чонгука. А потом целует. И весь мир, как тогда, на вечеринке, растворяется. Губы старшего точно такие, какими Чонгук их помнит. Горячие и сухие. Настойчивые, но не наглые. Впрочем сухость вскоре сменяется влажностью, когда язык старшего проскальзывает меж чоновских губ, а крепкие пальцы Мина удерживают голову Чонгука в одном положении, не давая отстраниться. Парни целуются прямо посреди трибун, пока толстая ректорша зачитывает нудные правила, а остальные только вежливо делают вид, что слушают её. Они целуются с наслаждением, пылко и влажно. С покусыванием губ и прерывистыми вздохами. — Хён, я потому и назвал так тебя, — шепчет Чонгук сквозь поцелуи. — Ты как будто заколдованный, — голос парня еле слышно. — Сияешь весь на солнце, словно сахар, и улыбки твои… Поэтому я и… — Чонгук… Юнги продолжает целовать его, поглаживая затылок, очерчивая кончиками пальцев линию подбородка. Какая же у старшего нежная кожа, с ума сойти можно!!! — Чонгук! Чонгук чувствует руку на своём колене. Чувствует шуршание чужой куртки. Юнги всегда такой уютный. Наверное, постоянно холодно. Учитывая его худобу, неудивительно. Чонгук точно знает, что одним из новых удовольствий будет кормить старшего вкусняшками и одевать в свои толстовки. Благо, у Чона их много. — Чон Чонгук, чёрт возьми!!! Оторвись от изучения рта Юнги-хёна и повернись сюда. У нас проблемы! Чонгук поворачивается к теребящему его колено уже на протяжении нескольких минут Тэхёну, чтобы увидеть неподдельную панику на лице Кима. Без лишних слов тот указывает в сторону бассейна. Юнги всё ещё рядом, поэтому сфокусировать взгляд на чём-то, кроме него, нереально сложно, но у Чонгука талант к невозможному, поэтому он всё же вглядывается в лица пловцов, приготовившихся к старту, и видит. — Первым будет нырять директор!!! У него там плавательные прошлое, оказывается. Чонгук, что мы будем делать, я не… Но прежде чем Ким успевает договорить, к чему он там не был готов, их дорогой директор, низенький мужчина, неплохо сохранившийся (кроме волос), ныряет в воду. Словно в замедленной съёмке парни наблюдают, как он рассекает воздух. Как складывает ноги в полёте. Как вода медленно, густо, явно неохотно, не поднимая сильных брызг, расходится перед ним. Наблюдают, как голова, шея, плечи, а за ними торс и ноги погружаются в вязкую субстанцию, некогда называвшуюся водой. Словно в том же слоумо они видят, как весь зал вскакивает со своих мест с протяжным «Оооооо», когда человек под водой словно бы застывает, почти не продвигаясь вперёд, а сама «вода» еле колышется, расходясь слабой желейной дрожью к противоположным концам бассейна. А потом звук и скорость возвращают в прежнее положение и зал буквально взрывается. Воцаряется полный хаос и анархия. Кто-то кричит, чтобы помогли директору, кто-то про диверсию со стороны хулиганов, кто-то с задних рядов орёт «За Альянс!!!». Гвалт и гомон стоят невыносимые. Чонгук и Юнги одновременно вскакивают с места, раньше других кидаясь к воде, оставляя за спиной помирающего от смеха Тэхёна и бледного, как смерть, Чимина. Они непроизвольно хватаются за руки, хоть это и сильно мешает продираться сквозь толпу. Когда парни достигают, миновав всех преподавателей, бортика бассейна, и пытаются дотянуться до воды (Чонгук почти уже стягивает с себя футболку), Юнги за руку хватает и резко дёргает на себя один из спортсменов. Его глаза горят яростью. Ноздри раздуваются от гнева. Плечи кажутся шириной примерно с гардеробный шкаф и выглядит он устрашающе и внушительно. На его фоне Юнги кажется совсем щепочкой, тщедушной и слабенькой. — Мин Юнги. Думаешь, я не знаю, что у твоего дружка есть ключи от бассейна? Думаешь, не знаю, что вы хотели собраться вчера на вечер «музыки» своей кучкой тупых идиотов, но настолько ничтожества и настолько психи, что директор вам этого не разрешил? Думаешь, я не знаю, что это ты та тупая мразь, что хотела испортить нам соревнования? Думаешь, не понимаю, кто всё это сделал? Слушай меня сюда, уёбок отсталый, я тебя и твою компашку вот по этому кафелю размажу, — он практически вжимает Мина в себя, впиваясь пальцами в кожу почти до посинения. — Да мы вас, долбоёбов… И тут прямо перед Юнги вырастает Чонгук. Толстовку младший уже успел снять, и теперь на нём только тонкая майка, совершенно не скрывающая рельефных мышц Чона. Юнги хочет рыкнуть на мелкого, чтобы не вмешивался, но осекается. В таком гневе он Чонгука ещё не видел. Да что уж там, надо признать, что он вообще никогда не видел людей в настолько гневном расположении духа. Если раньше казалось, что глаза пловца горят огнём, то теперь понятно, что те тлеющие угли вообще ни в какое сравнение не идут с пожаром в глазах Чона. Чонгук загораживает Юнги своей грудью, защищает. Чуть не рычит от злости и негодования. Теперь он сжимает чужую руку до проступающих вен, пока парень перед ним чуть не скулит от боли. Юнги кажется, что ещё немного, и в его глазах начнут светиться розовые сердечки вместо зрачков. Чонгук такой красивый. Такой мужественный. Такой невероятный, что Мин уверен: он будет думать именно об этом моменте при написании нового альбома. Он нашёл свою музу. Это, чёрт возьми, прекрасно. А потом Чонгук открывает рот и: — Тебе кто на парня моего орать разрешил, громила хуев? Я тебя, блять, спрашиваю, недоразумение ебаное? Ты как к нему обращался, а? Как назвал его? Слышишь меня, пизда подзаборная, да если ты хоть пальцем его или моих друзей тронешь, тебя потом по таким невьебенно маленьким кусочкам собирать будут, что новый адронный коллайдер легче будет построить. Ты думаешь, ты такой опиздительно охуенный? Так вот нет, блять, нихуя. Я и тебе, и дружкам твоим, мудакам, хуи, если надо, повырываю, и заставлю с собственным говном сожрать, ты меня понял? Понял, спрашиваю, уебан ты блядский? Чонгук тяжело дышит. Плечи его часто вздымаются и опускаются, словно он пробежал стометровку. А в зале. Царит. Тишина. И в этой тишине раздаётся истошный крик показавшейся уже минут пять как из-под воды головы незадачливого ныряльщика: — ЧОН ЧОНГУК, В КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА, НЕМЕДЛЕННО!!!