Безликое дитя

Холод до жути прожигает кожу и кости. Дождь был сильным, капли большими, а вода ледяная. Грязная земля превратилась в болото, которое больно напоминает зыбучие пески. Башмаки превратились в смесь травы и черной грязи. Кладбище из тысячи черных однообразных надгробий, а среди них огромный склеп. Белые, прекрасные мраморные ангелы танцуют, поют, играют на арфах и лирах. Скульптор смог передать перья в их крыльях, убив много часов на то, чтобы мрамор был действительно, словно настоящие крылья. Ему удалось заставить их лица ожить и покрыться румянами, глаза смотреть на тебя с любого ракурса и мягкой святой невинностью, а цветы на их одеяниях, в их волосах, на стенах цвести и пахнуть, как истинный символ чистоты. Я вошла в молчаливый склеп, могила была белой с черными розами, снова же, как много времени на каждый лепесток было потрачено. Сколько недосказанности было в их стеблях. Она очень сильно любила эти цветы, больше чем кто-либо инной на моей памяти, особенно жёлтые — цвета яркого восхода. Они напоминали ей о солнце и надежде, которая даже после её смерти не смела увядать. С моего плаща лилась целая река, с кофты и штанов тоже стекала мутная вода и стекала на плиты перед усыпальницей. Её могила была красивой, её склеп дышал жизнью и воспоминаниями, но она... Лежала где-то на дне и её глаза были закрыты, крепко-крепко на веки вечные. Я осторожно достала из-под пахвы цветы, которые я так старалась упрятать от угрюмого ливня, те же розы, это были всё те же цветы. Ровно 80 роз я принесла сегодня, 5 мая, на её 18 день рождения, который ей не суждено было отпраздновать, на который ей не суждено было задуть свечи дома в кругу семьи и друзей. Я села на корточки и опустила руки, тяжёлые, как камни и прижалась лбом к каменной могиле, холодной и влажной, почувствовала её. Я говорила с ней о всем, что приходило на ум, прекрасно зная, что не получу ответа. Я рассказывала о тех вещах, которые она так хотела увидеть, о далёких странах, о цветах и о книгах. Я не была сумасшедшей, которая верила в то, что где-то там получу ответ от живого человека. Это было просто способом удовлетворить своё ненасытное эго и просто способом продолжать жить, залечивая раны, как данная собака. Глупая и раненая собака, сброшенная всеми силами свыше сука. На улице я слышала шум дождя и громкие шлепки чужих ботинков о болото. Я чувствую, как моего плеча касаются и голос зовёт меня по имени. Как бы имитируя просто случайную и спонтанную дружескую встречу. Но тот голос, был кинжалом в моё сердце. Он дрогнул, его голос был подавлен и наполнен скорбью, всего момент до того, как он почувствовал, что не стоит... Не стоит говорить им при мне. Но тогда было уже поздно. — Снова? — спросил меня человек, склонив надо мной тень. — Да...— хреплю я, не зная, что можно ответить, понимая, что эту недосказанность его боли в голосе стоит упустить. Словно ничего и не было, когда моё имя купалось на кончике его языка. За моей спиной стоит человек, что создал это место вечного упокоения для неё. Он ночами гнулся над проектом, пытаясь создать лучшею из своих работ, ту которую не сможет превзойти и сам. А затем вызвался самостоятельно воплощать свои идеалы в жизнь, потом и кровью, голодом и бессонницей. Анес переехал сюда, в Японию, много лет назад. Великий скульптор, чей талант до создания её могилы некто не ценил, тогда безымянный творец обрёл долгожданную славу. Он вздохнул, и я уловила нотки грусти и разочарования. Миллер опустился рядом со мной и поставил букет белых цветов. Его зелёные глаза вцепились в фото в каменной раме, как блудный дикий зверь, который умирает он смотрел на неё. Никто не говорил, мы оба молчали, а атмосфера все больше нагнеталась. Вскоре скорбное молчание переросло в неловкость, я прекрасно это ощущала. Мы это прекрасно ощущали в наполненной мраком тишине. — Что собираешься делать дальше? Жить в своих книгах и несколько раз в год вспоминать о реальном мире и идти сюда...— шептал Анес, в его голосе снова звучало круглое разочарование, но я понимала — это лучше, чем жалость к моей персоне. — Я в норме. У каждого из нас свой выход из лап отчаяния.— снова прохрипела я, хотя голос у меня был в полном порядке. На самом деле всё было не совсем так. Несмотря на то, что я действительно утопала в книгах, детских сказках, но у меня была жизнь. Обычная и настоящая. В ней были и друзья, и имитация близких на подобии семьи, и полноценная работа, за которую мне хорошо платили. Это была не совсем ординарная карьера, но полноценная. А затем, закончив свой ответ, я посмотрела на него жгучим взглядом, я хотела, чтобы он ощутил мой настрой всем телом, каждым углом и фиброй своей души. — Не думаешь, что стоит перестать? Его взгляд, минутный ступор и лёгкий испуг — этого я и ждала. Он думал, что я не знаю, просто не замечу, что талантливый художник и скульптор, самородок среди самых изысканных металлов и драгоценностей, употребляет. Я смотрела в его глаза, он замешкался и попытался отвести взгляд наполненный стыдом. Но я продолжала сжигать его своим взором и гнетущей тишиной. Я хотела, чтобы он перестал делать этот деловой и безобидный вид. Показывать насколько он беспомощный, насколько он жалко переносит эту потерю. Он молча губит свой талант, то к чему он так долго стремился. Куда убил все лучшие годы жизни и детство. Когда он окончательно отвернулся не выдержав меня, я решила покончить с этим. Я, ватными всё ещё рукам, вгрызалась в его плечо и сжала так, чтобы он почувствовал дискомфорт и небольшую боль. Так, чтобы он снова обернулся ко мне. Ну, же... Прошу.... — Посмотри на меня.— сказала я, но он продолжал сопротивляться. Я видела, как малозаметно дрожат уголки его губ, как он мастерки пытается скрыть это. Как он пытается устоять перед давлением единственного пережитка и напоминании о большой потери. Похоже сегодня он уже, возможно принял... Я была настойчивой и пустила в ход ногти, они вцепились в его куртку, просто посмотри на меня. Ты же знаешь, что мне больно на тебя смотреть. Ты же это прекрасно знаешь, идиота кусок, ты это чувствуешь. Затем я надавила ещё немного сильнее, я чувствовала, нет, я знала, что он скоро сдастся. Он не любил боль и очень сильно боялся её. Как запуганный кот, он прятался от неё под лавкой. — Я сказала смотреть на меня, смотри мне в глаза.— я вставила металла в речь, пусть боится, пусть говорит. Наконец он посмотрел на меня. — Что такое?— его голос дрогнул против воли. — Когда ты начал употреблять? Кокаин, амфетамин или перевинтин? — спросила я. Моей целью было не запугать его, я хотела его благополучия. Он испуганно посмотрел на меня, в его глазах читался ужас. Похоже я угадала, это что-то из моего короткого списка. Я отпустила его плече. Я смотрела на него с горечью, на что он пускает свою жизнь. — Как ты..? — Твои зрачки,— перебила я его, бедный Анес, бедный Анес...— они сильно, очень сильно расширены, это просто слишком сложно не заметить. Вернись. Не убивай свой талант, если не для меня и не для себя, то хотя бы для неё. В ответ он грустно посмотрел на меня. Мне правда жаль его, он изводит себя, доводит до пика. А ведь его восемнадцатый день рождения ещё не скоро, ещё пол года, младшенький... Что он скажет, если я поздравляю его с этим праздником впервые за это время? Впервые за три года. — Ходят слухи, что ты уезжаешь...— выдохнул он, снова, но теперь я чувствовала в его голосе отчаяние, я увидела, как что-то сверкнуло в углах его глаз. Бедняга Миллер упёрся в мое плечо, уткнулся носом, словно одинокий и бездомный пес, как я когда-то. Он никогда не был излишне враждебен ко мне, но и не настолько привязан. — Куда собираешься? — В Йокагаму.— ответила я, и погладила его, мне жаль тебя Анес, бедный мой мальчик.— Меня там ждут. Но я ещё вернусь, не навсегда же собираюсь...