Безликое дитя

Анес всё ещё прижимался к моему плечу, отдаленно напоминая меня саму на протяжении долгих лет, когда была помоложе. Тогда в одиноких палатах и комнатах, людных улицах и площадях я скиталась, млосно дрожа в тишине собственного сознания. Он до ужаса был похож на меня тогдашнюю — слабую перед самой собой, в отчаянии и ранах, коих время излечить не смогло, только заставило гноиться. Слышали о чувстве дежавю? Именно оно ворвалось в моё сознание, но жертвой в этот раз была не я, я — утешитель в порыве бессознательной слабости. Его рассудок плыл и возвращался обратно. Руки вцепились за мой плащ, он беспомощно сжимал ткань и отвернулся спиной к могиле. Я понимала его, принимала и одновременно осуждала, таким человеком я была. Нет, такой я хотела казаться себе, юной и беспечной с подростковым мышлением. Мне вспомнилось то далёкое утро, когда мы — все в троем — сидели в той идеально-чистой белой комнате. Тогда она подняла на нас взгляд, опустив книгу себе на колени накрытые простыней. «...Tränen vergießen vergebens und schmelzen in der regnerischen Dunkelheit...»* Она любила цитировать книги, в этом не было ничего странного, но в них был посыл. Скрытый и одновременно твердый и уверенный, направлен ко мне одной, той знающей язык близкой подруге. Она была почти провидицей, предсказала свой смертный час она в тот день, зная, что лить слёзы мы будем долго и громко. До самого конца, до самого страшного момента это оставалось просто цитатой из них книги старого и, как мне тогда казалось, безымянного автора. Ох, Анес, если бы ты тоже знал и понимал тот язык, уловил ту завуалированную и скользкую речь при лучах заката... Ты бы тогда не то, что сидеть на наркотиках, плакать бы здесь постыдился. Хотя на самом деле это могла быть просто красивая фраза, ведь накручивать себя за годы стало своего рода хобби. — Ты ещё куришь?— послышался его измученный и приглушённый голос. Он ударил по больному, курение — моя маленькая зависимость, соразмерная, нет, переходящая грань его наркотической. Появилась она ещё до нашей совместной трагедии, которая носила прекрасное имя будущего. А самое забавное и ироничное, что несмотря на такое имя его она так и не увидела...Тогда я была младше и глупее на три года от сегодняшнего дня. Ещё тогда пачки сигарет утекали, как сухой песок из ладони. Пожалуй, на них я действительно тратилась больше, чем на что-либо другое. Иногда уходило по две пачки в день, всё по праву выкуривала сама. Дешёвые сигареты из маленьких магазинов, которые попались на пути. Они были сделаны из бумаги ужасного качества и с практически бесполезным фильтром, аммиак, мочевина, никотин и селитра. Я любила это в них. Эту небрежность и убийство собственного организма подобным методом. Конечно, я прекрасно понимала и осуждала эту свою черту, даже пытаюсь бросить. Но каждый раз в конце концов я возвращаюсь к начальной запущенной стадии. И так изо дня в день. Слабовольное чудовище. — Возможно, — говорю я, отпуская мрак на точность собственных слов. Ему не следует знать, пожалуй.— А что? К чему вопрос? — Да так, забей.— отвечает поникшим голосом и бессильно отпускает весь вес своего тела на меня. Когда мы вели себя так? С каких пор... Точнее между нами никогда не было и намёка на столь близкие отношения. Нас соединенял только ребенок будущего, которого не застал его с нами рука об руку. Да, мы хорошо общались, поддерживали связь неплохих знакомых. А сейчас это выглядело так... Со стороны это, наверное, было похоже на родственников, или близких друзей, или пару. Но у меня в голове не было ничего из этого, ни одна ассоциация не совпадала. Скорее просто двое несущих тяжкое бремя воспоминаний. И всё же, мне жаль тебя, Анес. Твоя потеря в кои-то веки была тяжелее моей, ведь это была твоя первая потеря. Первый раз, когда человек горячо любим тобой уходит, ты двигаешься к точке невозврата. Медленно и плавно ты подходишь к ней, а я... А что я? Потерянное дитя без собственного лица и способностей. Анес... Ты однако превзошел меня, пусть и пытаешься это загубить. Я пошатнулась и упёрлась в мраморные стены склепа, держа на себе парня. Он почти лежал на мне. — Ты скоро уходишь? В ответ я лишь молчаливо вздохнула, мне нечего ответить тебе, мой друг. Возможно, однажды я опишу это в дневнике, что пылится уже долгие годы. Та ужасно толстая книга в бархатной зелёной обложке. Тогда я переживала одну из самых больших своих потерь. Но в отличие от тебя, Анес, у меня не было и такой призрачной поддержки. Только старая книга, пустая комната и одинокие мысли. Те мысли туманили мой рассудок, приторно-сладкие и дурманящие они ласкали мои темные помыслы. И честно сказать меня мрачную и с трудом хоть немного отошедшую от всего того ужаса, от того, что заставляет вздрагивать спасла в итоге совсем не книга. Это была моя новая семья, живые и небезразличные люди. Кто-то такой же как и мы, нет, я — опустошенный с долгой историей, от которой в глазах умер радостный блеск. Были и те, кто не слышал и не видал подобного, только двигался к непроходимой скалистой тропе. Никогда не забуду нашу первую встречу... Это воспоминание сейчас и смешило, и раздражало, и грело меня одновременно. А теперь ещё и мокрый Анес, заслонив меня от потока и мрачных звуков ночного ливня. — Пора идти домой.— мои пальцы скользнули по его волосам, несчастный ребенок.— Дождь крепнет. А то утонем в грязи. — Ну и пусть. Ты веришь в справедливость?— сказал он и всё больше походил на ребенка, который никак не утихал в его душе. Малыш, который всё время, годы прятался за оболочкой взрослого решил выйти наружу. Испуганный и грязный, побитый улицами и проулками жизни он вышел ко мне на свет. Замученный изнеможением он протянул свои руки ко мне, в царство света. В тот момент такого манящего для детских глаз. Такой смешной и забавный, с открытой перед мной наивной душой. Однажды и я была такой, слабой и беззащитной. — Я не верю в справедливость.— протянула я и тихо зевнула отгоняя дремоту, что выползла из своего укрытия.— Но знаешь, я верю в людей. Ведь они творят и мир. Также я верю, что человек может научиться сочувствую у собаки и постигнуть гордость кошки. Я верю, что он может понять и проникнуться святым ужасом, что сверкает в кроличьих глазах. Цитировала я одного человека, с кем мне однажды довелось иметь беседу. Однако, подумала я услышав в первый раз, книжная строчка. Ведь красноречием тот басистый и низкий голос не был обделён. А сейчас я повторяла это, как мантру, читала, как сказку для малого дитя. За долгое время повторения этой речи я поверила в это. И знаете, что тогда сказал творец этих слов? Вот ты и научилась вере у старого ободранного волка. Тогда он так смеялся, словно последний раз в своей жизни. Сейчас же над этим посмеивался Анес, зная, как я отношусь к подобным вещам. Этот несовершеннолетний гений искусства помнил место моей работы, а также все те грешные вещи, что я делала и видела. Не понимая, какой такой бред я несу. И в тот момент на меня смотрели только те, кого я любила до безобразия, но вместе уже не видела перед собой давно — грустного творца склепа и небесное чудо, смотрящее на меня с каменной плиты. Тогда я ещё сидела не одну минуту, не один час, наслаждаясь компанией тех, кто так внимательно слушали мои истории. Выдуманные легенды и реальные приключения.

***

"Место пьянства", или "место, где нас отравили" один из известнейших районов нашего времени. Также известный, как вечно молодой и свободный Манхэттен. Самый дорогой и буйный во всем Нью-Йорке. А ещё это коктейль, которым я решила травить себя на протяжении этой ночи. Хотя я и предпочитаю неразбавленный виски в чистом виде, а не жалкие его примеси. Но сегодня пришло время этой красной водички с вермутом. В баре было пусто, ни одного посетителя, кроме потрясающей меня не было. За окном всё ещё лился непоколебимый дождь, зверски разрывая пустующие небеса. В этой угрюмой и сонной обстановке я сидела уже больше часа. Опустевший зал сверкал непорочным молчанием, пепельницы были полны до верха окурками. Моя в том числе... Кофейные стены и молочные узоры танцевали вокруг загадочными петлями. Нашёптывая мне на ушко о том, что хозяин бара менял обои совсем недавно. А вот пол был напротив — старый и скрипучий, затоптанная тысячами ног белая берёза. — Хозяюшка, будь добр, повтори мне. Ещё один «Манхэттен». Из-за барной стойки лениво выполз мой старый приятель, бармен и хозяин этого заведения. Симпатичный мужчина с волосами цвета смолы и аппетитными шоколадными глазами. Острые и правильные черты лица, что казалось при совмещении должны дарить владельцу лишь уродство прекрасно сочетались. Неудивительно, что у него была действительно, даже по моим меркам, красивая и сногсшибательная внешность. Чего уже греха таить? Томо один из немногих представителей японской расы в кругу моего ближайшего общения. Именно в его баре я успешно топлю своё горе, депрессии и разочарования в тонах выпивки. Это место никогда не было популярным и не имело большого спроса. Здесь я чувствовала себя спокойно — всё, что слышали эти стены не выходило наружу. Раскрою все карты заранее, ничего хорошего здесь не происходило уже очень и очень давно... Только вещи, что бесповоротно ведут к громкому скандалу в адрес моего места работы. — Слышал ты, мой главный источник дохода, собираешься покинуть нас на какое-то время? — в его руках прозвенел кристально-чистый дорогой бокал.— Серьёзно, думаешь заняться Йокогамой, этим рассадником ублюдков? — Боже, сколько раз я слышала этот вопрос за последнюю неделю?— я положила голову на руки внимательно наблюдая за ним, за его унынием и мягким погружением в себя. Томо никогда не был осторожен в своих выражениях. Сколько бы раз я я не предупреждала его, что однажды его острый язычок сыграет с ним злую шутку он никогда не слушает. Он может днями осуждать местные власти, плеваться людям в лицо и раскидывать ругательства то направо, то налево. Но в этом был свой шарм... Или я просто слишком привыкла к нему? Несмотря на свою любовь дерзить он достаточно добрый человек. Даже учитывая его девиз, так известен многим людям за океаном — «Наглость — второе счастье!». Ох, как я устала... Тело было, как увесистая чугунная плита, а голова — тяжолный булыжник. И от чего это меня так в сон клонит? Он с грохотом поставил перед самим моим носом новый стакан «Манхэттена» полный до краев, как я и просила, как я и люблю. Презрительно посмотрев на меня он хлопнул шкафчиком с противоположной стороны стойки, громко стуча новыми туфлями подошёл ко мне и ударил по плечу. Послышался оглушающий вздох прямо возле уха и его ошпарило горячее дыхание. Как пар от чайника, как горящий вулкан — снова забыл про моё личное пространство. Ох уж этот несусветный гад в единственном экземпляре... Доведя мои ушки до кипения он грохнулся на стул рядом, опустился на дону руки и смотрел на меня. Смотрел своими смутными черными глазами старца недовольного жизнью, что скорбит о былых временах. И как мне пить, если ты так сильно вылупился на меня? — Это тебе не Мюнхен, где ты можешь всё уладить хваленой демократией. В Йокогаме одни мрази и паразиты общества. Их нужно истреблять без предупреждения войны и так, чтобы у всех на глазах. Чтобы всем остальным тварям пример был. Как это делает пятый.— тянул тераду на свою излюбленную тему он и тихо зевал, словно старый пёс. Похоже моё сонное настроение передалось и ему. Я же почувствовала отвращение и мой настрой немного скис, на носу появились морщинки, а брови сложились в крышу домика, что указывали моё на крайне большое недовольство словами Томо. В «СКЗЭ» своя отдельная внутренняя организационная иерархия, что не зависит от местных властей и остальных международных организаций. Есть директор и президент, на данный момент это один и тот же человек. На нём лежит вся фактическая власть и влияние не только над своими подопечными, но и представителями государственной власти разобранных стран. Даже Интерпол не может сравниться своими связями с его влиянием на мир и его политическую, социальную и экономическую жизнь, даже эта могущественная организация вынуждена пасть под его протекторат. Причиной этому является один огромный фактор — количество эсперов в ветвях мировых властей. После него идёт первый заместитель, что представляет собой всё интересы директора и несёт на себе практически всю представительскую власть и роль. Слово первого заместителя — слово президента — обсуждению или отрицанию оно не подлежит ни в коем случае. Дальше же идут самые влиятельные люди, что стоят третьими по счету в этой пищевой цепочке. В народе и в отсталых прослойках общества отдаленных от официальной части общения с «СКЗЭ» они широко известны, как ласточки или вестники. Они — последний высший орган власти. Быть ими считается даже больше чем довольно престижным. Это видно по их зарплатах, положению, контролю над миром и, как ни странно, их количестве. Всего так называемых вестников пять и только пять, неизменно на протяжении последних пяти лет. Первый из них известный, как самый гуманный и миролюбивый из всех, а также он получил широкую славу став по совместительству вторым заместителем директора организации и его личным секретарем. Он никогда не принимал участие в любых проявлениях жестокости и громко выступал против любых радикальных действий. За это его любят... Второй вестник, по неизвестным мне причинам, считается вторым по гуманности и одновременно вторым по радикальным методам. Тот самый, о личности которого известны совсем малые крупицы и то, курам на смех. Ещё по некоторым слухам дошедшим до огласки является его положение, как бывшего главы отдела Баварской Службы Контроля за Эсперами и даже находящегося рядом Баден-Вюртемберг в Германии. А это прошу заметить достаточно большой и ласый кусочек территории, хотя и требующий большого внимания и усилий. Это уже говорит о том, что он в своё время был любимцем директора, а может, в чём я уверена, является и сейчас из-за собственных способностей. Дальше идёт самый, пожалуй, публичный из всех вестников — третий. Чего только соцсети не знают о его жизни, совсем ничего не скрывает от общественности, кроме особенно важных рабочих моментов. По его постам прямо видно размер его вездесущего чувства собственной важности. Сомневаюсь, что есть человек на этом мире среди живых, что восхвалял свою персону также сильно. Он один из единственных, кто не скрывает своё настоящее имя — Оуэн Колфер — в целях безопасности. По его мнению свет должен знать его и имя, оно должно греметь. Только тогда все зло в безвыходном порыве страха упадёт у ног людей и замолит о прощении. Третий вестник просто последний мечтатель и герой для многих людей, несмотря на его некий эгоизм и самолюбие... В таких людях иногда действительно нуждается мир, в людях-символах, которые при необходимости смогут вести массы. И что-то мне подсказывает, что это не смотря ни на что будет ему под силу. Четвертая — единственная подлинно известная представительница прекрасной половины человечества среди пяти. Её полностью по праву считают одной из самых богатых в не только в пределах её места, она также входит в список известного журнала Форбс. Её доходы смогли подсунуть даже главу SpaceX Илона Маска усадив её на твёрдое место в рейтинге. Пожалуй, нам с Томо смешно с такого расклада вещей, ведь это точно и не половина её денежного состояния. Мне кажется, она может проскочить гораздо выше многих миллиардеров, которые просто не догадываются о конце собственной власти. Она богатая, амбициозная и хорошо осведомлена в финансовой грамотности, по сплетням прессы молодая холостяка с завидной внешностью. Главная советница президента и первого вестника во всех финансовых вопросах касательно бюджета «Службы Контроля за Эсперами». Несмотря на этот факт, до сих пор неизвестно почему её зарплата выше зарплаты директора, которому в список Форбс совсем не по пути. Одно время по народу ходили теории, что или она настоящий директор или там твориться что-то неладное. Лично моя теория заключается в следующем, а именно это просто хитроумный ход самого президента. Зачем держать все деньги у себя, если нет гарантий. Не проще ли держать все деньги, сосредоточить их в руках полностью подконтрольных верных псов, что по первому твоему приказу отдадут всё и бросаться в могилу с радостью? От одной неугодной пешки всегда проще избавиться руками остальных. Да и к остальному, если ничто из этого не является фактом, то вспомните хотя бы про его положение в обществе. У него достаточно не только влияния, но и силы, чтобы добиться всего чего он пожелает. И посланий из вестников пятый — круглый отморозок. По праву самый радикальный, само воплощение жестокости. Я никогда его не видела, не пересекалась, но слухи, что витают вокруг него выстраивают только один образ — бессердечный монстр, что готов вцепиться в глотку любого неугодного. Его бояться и одновременно уверенно почитают. Всё сплетни, что строятся на его персоне мерзкие и извращённые, а достоверно известные факты заставляют задуматься. Что же оно такое? Даже самый сгнивший человек не опуститься так низко, ему просто не удастся даже, если он будет эспером. Поистине неприятный тип этот пятый. — Он сам тот ещё кусок дерьма, я скорее повешусь, чем признаю, что он поступает правильно. Пятый — то самое чудовище, которому в ад место без очереди. Поверь мне, человеку, который в один момент пал ниже дна общества. Даже тот скот, что я видела не такие скользкие, как этот выродок, пятый. — За что же ты так гнобишь его? — Томо был настроен решительно, его симпатичная целиком и полностью принадлежала этому гаду до последней капли.— Как по мне, он единственный, кто хоть что-то делает! — Он просто ублюдина и урод! Я залпом осушила бокал с красным коктейлем, ощущая, как лицо заливается багряными красками. Пожалуй ещё немного выпью и собью настроение на привычную волну, может даже немного взбодрюсь. Кто знает поможет ли мне стаканчик холодного виски со любом забыть про пятого на сегодняшнюю ночь? Только не стоит слишком сильно напиваться, ну или попробовать не напиться. —Да брось ты, всё будет хорошо! «Но не для неё. Не для моей милой именинницы!» — стрельнуло мне в голову громким хлопком, пытаясь оглушить. Томо ты снова забыл, я пыталась... Я пыталась сделать из неё отрывок прошлого, к которому ты приходишь на могилу и уходишь, ведь время на грусть иссякло. Да где там иссякло! Господи, за что ты так со мной? Неужели я снова упаду до уровня пьяного зверя, который даже пальцем пошевелить не сможет? Теперь я вижу, что мне должно быть стыдно перед тобой, моя любимая подруга... — Томо, какое сейчас число? — 15...— я видела момент, когда он изменился в лице и понял, что за день подходит концу.— Только не говори... — Сегодня она празднует свой 18 день рождения. Я уже ходила к ней и отнесла цветы. Как всегда...— я легонько хмыкнула. — Если бы ты сказала я бы мог сходить с тобой к ней на могилу, Кимико бы тоже пошла с тобой. Ты же знаешь, как ей сердце кровью обливается, когда она смотрит на тебя...— он приуныл. Кимико милая девчушка с ореховобурыми волосами и солнечным лицом. У неё был маленький заострённый носик с горбинкой, розовые пухлые губы и лоб удачно скрытый за челкой. Она всё время отдавала предпочтение пастельной одежде и оттенкам голубого, дабы подчеркнуть свои глаза цвета послеобеденной синевы. Она обладала редким цветом глаз для азиатов и это делало её ещё более особенной. И, конечно, самой любимой и обожаемой для Томо девушкой. Я не слишком сильно близка с ней, с этим гадом-барменом мы в более тесных отношениях. Но несмотря на это она всегда встаёт на мою сторону, я знаю, как она любит меня. Пусть в некоторой мере беспричинно. Для всех она умная и амбициозная Кимико, для Томо его верная спутница, а для меня, и только для меня сестрица Кими. Местами часто её желание стать ко мне ближе, влиться в мою жизнь, как семья переходит все границы. Но я не могу на неё злиться, порой приятно иметь человека способного так настырно цепляться за тебя. Три дня назад она испекла для меня кексы с ромом и коньяком. Это был способ утешить меня после консультации с психотерапевтом. Я пришла сюда, попросила бутылку виски, которую, радуюсь, что уже пустую, по пьяне разбила о кафель. Вид судя со слов Томо у меня был мягко говоря подавленный, я несла чушь о том, что мир меня не любит и вообще я зря родилась. Буду честной, я ничего из не помню, но не отрицаю. И не такое творила... Может и перед моим отъездом она снова что-то приготовит? Торт, печенье или может свои фирменные блинчики... — Ладно, приехали-проехали.— я выгнула спину подражая кошке и закинула руки за спину.— Лучше налей мне в качестве извинений виски с верхней полки холодильника. Я знаю, ты хранишь его для особых случаев. Хочу два стакана полных до краев, как минимум. Пожалуй, Йокогама подождёт ещё один короткий денёк без моего присмотра. Завтра я планирую умирать от похмелья в квартире, которую снимаю вместе с один проходимцем из интернета. Томо наполнил сосуд напитком и я ощутила, как глоток за глотком по телу разливается приятное тепло. — Всё будет хорошо... «Но не для Ами...» — загудела голова после пятого стакана.