Сердце жалкое, твоё?

***

— Я тебя уже давно разглядел, Альбус. Таким, как ты, урвать бы только кусок, будь он хоть с мышьяком. Сколько их было до меня? Сколько будет после? — пьяненько ухмыльнулся Скорпиус, скользя пальчиком по оголенной ключице собеседника. — Зато ты у нас такой загадочный, хуй тебя проссышь. — чуть наклонил голову набок Альбус, заглядывая в серые глаза. — Зачем тебе эти цифры? Хочешь самому себе доказать мою многослойную грязь? Так я и не скрываю, на мне клейма уже негде ставить. В Выручай-Комнате безлико, как в мотеле или съемной квартире на час, ведь постояльцы не хотят морочиться и выдумывать. Обстановка не отвлекает мыслей о подростковом, любовном и пока что чертовски важном. Перед кульминацией, что для каждого из них несет разный смысл, они расстилают словесную прелюдию, умело играя в полемику. Искусство, доступное только чистокровным детишкам: вить кружева литературного красноречия, говоря о самом простом, инстинктивном. Изъясняясь высоким, почти стихотворным слогом, вести разговор о том, что чуть позже сомнет простыни, цвет которых никто даже еще не придумал, да и вряд ли кто-то из них станет заботиться. Скорпиус еще не раз завуалировано попросит оставить его своим единственным. Альбус еще не раз спросит их обоих — надо ли им это. В сухом остатке сухое красное. По полной. Слизеринская осторожность названного гриффиндорца взлетела нахуй со свистом. Ощущая на ягодицах широкие теплые ладони, он не дрожит, и его уже легко спутать с портовой шлюхой. С этим его смелым взглядом, с ответными объятиями и агрессивным поцелуем с привкусом вина. Он клялся своей колкостью и грубой независимостью, что горький на вкус, но Альбус чувствует только мятную сладость, как от конфеты в шуршащей обертке. Обертке, которая уже летит ко всем чертям. Красивые лица, восхитительные тела. Альбус вот-вот ждет просьбу-признание, но Скорпиус слишком раскрепощен и осведомлен обо всех нюансах, и это вырезает изнутри жгучую обиду неоправданных ожиданий. — Ну, и когда успел? — задыхаясь, спрашивает Альбус, втираясь между длинных разведенных ног. — Надеялся, что для тебя мама ягодку растила? — как-то уж слишком понимающе усмехается Малфой на ухо. — Очнись, заинька. Я же не из монастыря сюда приехал и целибат не соблюдал. Не думал, что ты такой наивный, как говорится: рыбак рыбака. — Да ты полон сюрпризов, смотрю. — скрипит зубами Альбус, хватая сжимающимися в кулаки пальцами худые бедра. — Да я влюблен, несите платье. — расплывается в дьявольской улыбке Скорпиус, запрокидывая голову, когда по его груди проходится пятерня ногтей в отместку. Когда привязанность родилась, рождается алхимия. Она дает ток по венам, распускается засосами на теле, пользованном или нет — плевать. Кому это вообще важно? Она заставляет рот приоткрываться, а глаза закатываться, когда член входит по основание. Поттер перестает подыгрывать, отдаваясь в угоду привычному «трахаться до полуобморока». Скорпиус бесполезно скребет ногтями его плечи и пьет выдохи, слушая, как разбиваются о высокие своды Комнаты их шлепки и стоны. Он вообще теряет возможность соображать, разворачиваясь на автомате и фиксируя ладный прогиб. В приоткрытый ротик скользит чужой палец, и вот ты уже и не аристократ. Яркий толчок по простате, и вот уже узнаешь слово «жадность». Несдержанно, жестко и срочно. Быстрее, чтобы пальцы поджимались, и горло саднило от криков, никто не узнает. Много смазки, и от этого как будто всё становится еще развратнее. Изо рта, раскрытого пальцами, тянется слюна, да Мерлин же Великий, будь её хоть море, как же похуй, когда так хорошо… Захват рук крест-накрест, пародия на насилие, на наказание. Ритмичные движения, жадные до телесных утех молодые тела, разгоряченные непонятными пока чувствами. Им еще предстоит разговор, но сейчас — только точки, только сцепленные зубы и взгляды глаза в глаза, будто борьба. Они не отдают ни грамма, только берут в своей манере, признавая собственный эгоизм и представляя его друг другу впервые честно. — Tu es beau. — нараспев преподносит Скорпиус, глядя из под ресниц, как Альбус, приближаясь к разрядке, остервенело наматывает на кулак его волосы. — Ебаный Мерлин. — закатывая глаза, выдыхает Альбус. — Что это значит? — Я сказал, что ты красивый. — задыхаясь, прохрипел Скорпиус, не отрывая взгляда от взмокшего брюнета, которого всего затрясло. — Это ахуенно. Это французский? Скажи, ещё что-нибудь. — Maintenant, je sais absolument que je t'aime. — красиво прозвучало в пространстве. От тела к телу прошлась жгучая волна, и оба выплеснули напряжение. Альбус падает слева, и Скорпиус счастливо-пьяно-хуй-его-знает-как-точно-не-нормально хихикает, глядя на него. — Обидно, да? — всё еще сотрясаясь от смеха, спрашивает он, глядя искрящимися глазами на непонимающего Альбуса. — Ну как? Стоило это новенькой метлы? — А… Я не понял. — приподнимается Альбус на локтях, округлив глаза. — Ути бозе мой, маленький Альби не понял. — надув губы, просюсюкал Скорпиус, размазывая пальцем сперму по животу. — Мы с тобой решили поиграть, заигрались и влюбились. Любим друг друга теперь, тока держись! — он гротескно обозначил решительность. — Ты поспорил на меня, я это тут же узнал, решил подыграть, чтобы не скучно было. В маггловском Лондоне контактный театр плавно скатился в жизнь. Ты ждал, что сегодня, в последний день ожидания твоих друзей выполнения условий, святая невинность Скорпиус Малфой будет краснеть и бледнеть, а он оказался б/у! Больно эго прищемили? — насмешливо поинтересовался блондин. — Малыш, я собирался тебе рассказать об этом споре, поверь… — Скорпиус приложил к его губам указательный палец, испачканный своей спермой. — Это неважно. Важно только то, что сейчас всё по-настоящему. По-настоящему ведь? Не счесть, сколько раз Альбус валялся вот так, в этой же Комнате, в такой же неге. Раскадровка лиц проносится на максимальной скорости, будто школьный выпускной альбом или гид по местам былой славы и останавливается на этом, почти родном. Скорпиус смотрит доверчиво, широко распахнутыми, будто и не обрушил на него сейчас знание того, что его переиграли на его же поле. Однозначно не хватало именно этого: диапазона эмоций, непредсказуемости и завидного умения переключаться с суки-стервы на милого зайчонка, слезы на глаза наворачиваются. — Ave Maria. Deus vult. — произносит Альбус. Скорпиус молча обнимает его, наконец присваивая себе без недомолвок и лжи. — Нам больше не нужны маски. Как же мы без них? Я не умею. Альбусу теперь не до грубости альфы, он мягко зарывается пальцами в спутанные белые волосы, вдыхая шлейф французского аромата. В Скорпиусе вообще много французского. Тонкого, изысканного. Притворного. Как же он без этого? Он не умеет. — Я не знаю. Я и сам не умею.