Английский завтрак

Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, Мой шестидневный труд, мой выходной восторг, Слова и их мотив, местоимений сплав. Любви, считал я, нет конца. Я был не прав. Уистен Хью Оден — Похоронный блюз (пер. И. Бродского)       По решению органов опеки я переехал к тёте в юго-восточный Лондон. Из окон комнаты, которую мы делили с двоюродной сестрой, можно было разглядеть верхушки небоскрёбов в Кэнери-Уорф [1]. От шпилей офисов в Сити наш квартал отделяли лишь четыре станции метро, но готов поспорить, что практически никто из работавших там брокеров и консультантов по инвестициям ни разу не заглядывал в Эйлсбери-эстейт, где громоздились унылые бетонные коробки, построенные ещё до того, как Маргарет Тэтчер избрали премьер-министром.       Я был искренне благодарен родственникам за то, что они согласились опекать меня до совершеннолетия, но их сумасшедший режим — все поднимаются засветло, приходят на кухню в любое время дня и едят что попало — выводил меня из равновесия. До этого всё в моей жизни было расписано по часам. Я просыпался ровно в восемь, ставил чайник и, пока он кипятился, умывался и чистил зубы. Потом заваривал три чашки чая — для себя и родителей, и мы садились завтракать под тихое бормотание утренних новостей.       Мой отец преподавал в университете и с самого начала решил, что будет обучать меня самостоятельно; мне никогда не приходилось посещать школу. Теперь о домашнем обучении не могло быть и речи: Джейн и её муж, Стэнли, не имели никакого отношения к науке. Он работал автомехаником, она — менеджером в супермаркете «Моррисонс». Джейн была родной сестрой моей мамы, но созванивались они несколько раз в год, а виделись и того реже: мы жили в другой части страны, да и отец никогда не ладил со Стэнли, считая его — цитирую — неотёсанным.       Так, на восемнадцатом году жизни я впервые пошёл в государственную школу с переполненными классами, шумными рекреациями и сводом правил, которые никто не соблюдал. Меня поразило, как маленькие дети носились по коридорам и кричали друг на друга: «Урод!», «Дрочила!», дразнились и лупили друг друга, и никто не обращал на них внимания. Первое время в перерывах между уроками я выходил на улицу, садился на ступеньки сарая для спортивного инвентаря и слушал музыку, воображая, что я не здесь. Громкий смех бегавших по футбольному полю мальчишек ощущался почти болезненно, и я начинал с тоской вспоминать свою маленькую комнату в нашем доме: бледно-голубые стены, репродукция картины Уильяма Тёрнера и тонкие занавески, сквозь которые по утрам проникали тусклые солнечные лучи.       Наверное, стоило бы рассказать о себе и о том, что произошло за последние месяцы, прежде чем писать о Лондоне, о школе и, конечно, о Роджере. Возможно, я просто пытался оттянуть этот момент, потому что на глаза моментально набегают слёзы, когда я вспоминаю, что завтракать с родителями я больше не сяду, они не придут на мой выпускной, не узнают, в какой университет я поступил…       О роковой ночи у меня остались лишь размытые фрагменты воспоминаний: мы ехали в Нортгемптон в сильный дождь, на дорогу выскочил олень, папа попытался повернуть, но не справился с управлением на скользкой дороге. Мама закричала и сама потянула руки к рулю, а потом машину закрутило, и мы вылетели на встречную полосу, столкнувшись с перевозившей брёвна фурой. Но писать об аварии я не хочу, и о похоронах тоже — я часто об этом думаю и страшно по ним скучаю, но если в это погрузиться, станет тяжело на душе и написать ничего стоящего уже не выйдет.       Где-то за две недели до аварии отец возил меня в Кембридж на встречу с профессором, с которым они сдружились ещё в молодости, будучи соседями по общежитию. Сначала мы прогулялись по кампусу, а потом профессор пригласил нас расположиться в большом кабинете с громоздким буковым столом. Он принёс кофе и тарелку песочного печенья, а потом в такой искусственно-домашней обстановке просил меня решать разные задачи. В конце концов, он пожал нам с папой руки и сказал, что надеется увидеть меня в числе студентов Кембриджа, когда я буду в подходящем для этого возрасте. Отец так заразил меня своим энтузиазмом, что я невольно перенял его и начал заниматься ещё усерднее. Я читал практически постоянно и усиленно готовился к экзаменам, надеясь, что всё пойдёт по плану. О, как же я ошибался!       После того, как я смог ходить, не опираясь на костыли, Джейн помогла мне собрать все вещи и освободить дом для следующих жильцов. Всё, что было мне дорого, мы упаковали в несколько чемоданов. Стэнли отвёз их в Лондон на машине, а нам из-за нехватки места пришлось ехать на автобусе до вокзала Виктория. Тогда я смущался и едва ли перемолвился с родственниками несколькими словами — мы были друг другу практически чужими людьми. Но выбора в моём случае не было: помимо тёти, у меня оставалась только бабушка, но она страдала от потери памяти и последние семь лет жила в доме престарелых. Когда мы последний раз навещали её, она не смогла вспомнить моего имени.       До этого я несколько раз ездил в Лондон с мамой, когда был совсем маленьким. Я с интересом наблюдал как переговаривались на других языках иммигранты в метро, как пожилые англичане прогуливались вдоль зелёных аллей, здороваясь друг с другом, как толпились в очередях шумные туристы.       Когда я только переехал, квартира казалась мне ужасной: обшарпанная белая штукатурка, старая громоздкая мебель, застиранные занавески и запах плесени в ванной. Но позже я убедился, что у нас всё было отнюдь не плохо — по крайней мере и Стэнли, и Джейн получали стабильную зарплату. Но я не мог не замечать окружавшей меня бедности и сильного контраста с тем, как жили мои родители. В 1997 году Тони Блэр [2] избрал Эйлсбери-эстейт для места проведения своей предвыборной речи и сыпал обещаниями, что лейбористы исправят ситуацию — на тот момент только двадцать процентов резидентов имели работу. Я переехал в Лондон в 2007 году, но район всё ещё имел дурную славу, и цены на жильё там были гораздо ниже, чем в соседнем Кэмберуэлле.

***

      После сдвоенного урока экономики мне захотелось позавтракать на улице, несмотря на то, что на календаре был уже октябрь. Я накинул поверх школьного свитера пальто и разместился на сиденьях пустующего в холодные месяцы стадиона. Старенький плеер «Уокмэн» на холоде начинал глючить, и я грел его в ладонях, надеясь, что смогу дослушать последний альбом Pendulum — в плохом настроении я слушал что-то динамичное, чаще всего драм-н-бейс.       Обычно трибуны пустовали, но в тот день поблизости от меня расположилась компания из выпускного класса. Один из них — темнокожий, ростом под два метра, с очень хмурым лицом, пристально на меня смотрел. Костяшки пальцев на руках у него были сбиты, а спортивная куртка обтягивала широкие плечи. Я вспомнил, что его зовут Уэсли — я не раз слышал, что у кого-то из одноклассников были с ним проблемы и благоразумно старался держаться от него подальше. У меня была единственная цель — поступить в Кембридж или другие университеты группы «Расселл» [3], независимо от того, насколько плоха эта школа.       Я игнорировал их присутствие и сражался с неудобной упаковкой батончика мюсли, когда меня окликнули.       — Ты не видел Ли где-нибудь поблизости? — прищурившись, спросил Уэсли.       Он спрашивал об одном из моих одноклассников. Ли — низкий, тощий филиппинец, его имя было таким зубодробительным, что даже учителя называли его по фамилии. Ли был первым, кто заговорил со мной, когда я пришёл в их класс, и я считал его кем-то вроде приятеля, хотя мы общались только в стенах школы. Мы виделись буквально несколько минут назад — у него была экономика вместе со мной, но тон Уэсли не предвещал ничего хорошего, поэтому я не стал его выдавать.       — Не видел. Наверное, прогуливает.       — Вы ж с ним корешите? — спросил другой парень, пониже.       — Не особенно.       — Ну, если увидишь его, — сказал наконец Уэсли, — передай, что мы вчера его ждали. И если он продолжит прятаться, будет только хуже. Он всё равно всё сделает, как я скажу. Ты понял?       Я кивнул. От угрожающих ноток в его голосе мне стало не по себе.       Во время урока я совсем было позабыл об этой встрече, но когда собирался ехать домой, заметил Ли на автобусной остановке. Он прятался от дождя вместе со своими приятелями, Дэвидом Гарландом и Роджером Беркли. С Дэйвом я давно был знаком, он замечательно играл в футбол, хотя внешне не производил впечатление спортсмена — он был высокий, грузный, с толстой шеей. Его круглое лицо окружало облако золотисто-русых локонов, словно у купидонов с рождественских открыток.       Роджер производил совсем другое впечатление — тоже высокий, но какой-то нескладный. Взъерошенный ёжик темно-русых волос, белесый шрам на подбородке, пронзительные серые глаза и едва заметная россыпь сизоватых веснушек на забавно вздёрнутом носу и вокруг него; руки с тонкими пальцами вечно неспокойные: то он одёргивал края рукава, то барабанил пальцами по ближайшей поверхности.       — Ли! — позвал одноклассника я. Он не расслышал и по-прежнему заливисто смеялся, показывая пальцем в экран. Я повторил громче, и тогда Ли наконец поднял голову и посмотрел на меня.       — Ник, здорово! — радушно улыбнулся он. — Хочешь посмотреть видео…       — Тебя ищет Уэсли, — перебил его я. Смех сразу стих, Дэйв присвистнул.       — Вот ведь херня. — Ли разочарованно хлопнул ладонью по коленке, а потом поднялся со скамейки, тревожно озираясь по сторонам. — У тебя сегодня ещё есть уроки? — спросил он у Дэйва. Тот неопределённо махнул рукой — даже если уроки и оставались, идти он на них не собирался.       Тогда я заметил Уэсли. Он шёл по тротуару на противоположной стороне улицы, потупив взгляд в землю; на лоб надвинут капюшон, кулаки спрятаны в карманы куртки, походка — размашистая и уверенная. И хотя он не смотрел на нас, не возникало никаких сомнений, что он собирается перейти на эту сторону, отчего я невольно занервничал.       Ли громко выругался и прежде, чем я успел сообразить, что происходит, побежал вниз по улице, стремясь исчезнуть за поворотом. Дэйв незамедлительно последовал за ним, я же замер посреди тротуара — после аварии я немного прихрамывал на левую ногу, и моя попытка скрыться от группы крепких парней явно закончилась бы неудачно. Уэсли и его приятель тоже перешли на бег, и в тот момент, когда я собрался улепётывать с доступной мне скоростью, Роджер схватил меня за рукав и указал в сторону весьма кстати подошедшего автобуса. Со всей возможной прытью я заскочил на ступеньку сразу за ним и молился, чтобы автобус отправился как можно скорее. Я видел, как приятель Уэсли притормозил на остановке, показал нам средний палец и что-то закричал, но двери уже закрылись.       Мы сошли через две остановки, в Бермондси — этот район мне всегда нравился. Оживлённый и яркий, он напоминал мне муравейник, где все куда-то спешат. Клерки с кожаными портфелями, молодые мамочки под руку с малышами, вышедшие на обеденный перерыв студенты расположенной неподалёку художественной академии. Мы прошли около двух минут вдоль Олд-Кент-роуд, и я всё надеялся, что никто из школы нам не встретится: я не хотел, чтобы нас застали вместе. Тогда я ещё ни разу не заговаривал с Роджером, но я знал, что у многих ребят из спецкласса большие проблемы с речью, они могли выкинуть нечто странное или вести себя неадекватно. У некоторых из них на лице были явные следы умственной отсталости — пустые взгляды и потерянные выражения. Я одновременно пожурил себя за эти мысли и надеялся, что с ним не случится внезапный приступ эпилепсии или ещё что похуже.       — Что у вас с ним за проблема? — обеспокоенно спросил я.       — Проблема? — рассеянно переспросил Роджер, оглядываясь по сторонам.       — Он собирался вас избить. Что вы ему сделали?       — Это у Ли проблемы… — невнятно пробормотал он. — Может, зайдём куда-нибудь? Жуть как холодно.       На улице было промозгло, небо помутнело от моросившего дождя; мы зашли в ближайшую пиццерию «Доминос». Я пересчитал оставшиеся в кошельке деньги и смотрел, как за окном уносятся вдаль разноцветные машины и автобусы. Это была странная компания — я и Роджер Беркли. Когда я писал вступительные экзамены в школу, в конце кабинета, где меня разместили, пожилая учительница объясняла ему что-то насчёт разложения на множители. Я запомнил, что на лице Роджера отражалась бесконечная скука и по его безразличному взгляду было понятно, насколько ему на это всё наплевать.       — Тебе купить чего-нибудь? — спросил я.       Роджер долго шарил по карманам в поисках мелочи, достал оттуда около сорока пенсов и заявил:       — Не, я не голоден.       Нетрудно было догадаться, что он врет, и я заказал для него пиццу с ветчиной и сыром и гавайскую для себя. Роджер поблагодарил меня и ел с таким аппетитом, с каким мог есть только тот, кто был чертовски голоден. Позже, когда я уже начал больше общаться с их компанией, то заметил, что Роджер получал бесплатные обеды в столовой, а это значило, что его семья находилась на финансовой помощи. Признаки этого были во всём: на нём была ветровка на пару размеров больше, чем нужно, кеды с посеревшими потрепанными шнурками и застиранные джинсы, которые когда-то были чёрными.       — Как же здорово, — пробормотал он, доставая из коробки кусок с тянущимся сыром.       — Так в чём там дело? Почему вы бегаете? Что за детский сад?       — Я не знаю точно, — начал он, понизив голос практически до шёпота, — но это связано с тем, как Ли… зарабатывает. Ты понимаешь, о чём я?       Я понимал. Я не сталкивался с этим напрямую, но по школе ходили слухи, что именно через Ли можно купить наркотики. Кажется, это было связано с тем, что однажды на урок пришли полицейские с собаками — всеобщая проверка, и тогда Ли вызвали к директору. Тем не менее, они ничего не нашли и ничем серьёзным это не закончилось.       — Я думал, это просто слухи.       — Они сильно преувеличены, — кивнул Роджер. — Ему не доверяют ничего серьёзного. Но ситуация получилась хреновая. Ли продал что-то Монике, сестре Уэсли, а её здорово подкосило. Она отключилась на улице…       — А ты тоже так зарабатываешь?       — Ты сейчас серьёзно? — фыркнул он. — Если бы я зарабатывал на этом, думаешь, я носил бы такие кошмарные шмотки?       Эта непринуждённая острота несколько меня расслабила. Мне нравилось, как он общался со мной — выкладывал всё не задумываясь, будто мы давние друзья.       — Меня зовут Доминик, — я спохватился, что забыл ему представиться.       — Я знаю, — Роджер говорил и попутно жевал остатки теста. Мама непременно сделала бы мне замечание на этот счёт. — Дэйв сказал, — он отложил в коробку корочку и облизал пальцы, — что училка по математике от тебя в восторге. Ты типа как Уэйлс.[4]       — Уайлс, — поправил я.       — Раз уж мы закончили с именами, — всё ещё с набитым ртом продолжал он, — Уэсли, он же на всю голову повёрнутый. Его из нашей школы несколько лет назад выперли. — Он торопливо прожевал последний кусок и продолжил. — Ну, он постоянно норовил кому-нибудь рожу расквасить, но все на это смотрели сквозь пальцы. А потом появился этот учитель — тощий такой, совсем молодой, мы все его из себя выводили. Он сделал Уэсли замечание, а он начал угрожать ему карманным ножом. Его сразу отстранили, а в этом году он вернулся.       Расправившись с пиццей, Роджер рвал оставшиеся на подносе салфетки. Он разделял их на всё более маленькие лоскутки, пока они попросту не рассыпались.       Дальше диалог плыл сам собой, и я немного разомлел от тепла и непринуждённого общения. Как ни странно, разговаривать с ним мне было проще, чем с кем бы то ни было в школе. И даже его манеры меня не раздражали — ни разорванные салфетки, ни то, что он постоянно стучит пальцами по столу или обкусывает ногти. Я просто перестал это замечать. Мы несколько раз говорили друг другу «Ну всё, пора» и наконец забрали стаканы с остатками газировки и медленно двинулись вдоль тротуара к Бёрджесс-парку.       Мы оказались среди аккуратных лужаек, усыпанных пожухлыми листьями. Роджер сказал мне, что здесь можно посмотреть на лебедей, и что в детстве он часто приходил сюда с папой. В тот день там тоже было много семей с детьми. Мимо нас несколько раз пробежала девочка, на ходу бросая мяч забавной пушистой собаке.       — Здесь красиво, — улыбнулся я.       — Я даже и не замечаю. — Роджер рассеянно огляделся по сторонам. — Как давно ты в Лондоне?       — Примерно с середины лета.       — А до этого ты где жил?       — Бриксворт. Это в Нортгемптоншире.       — И как тебе вообще здесь? И наша школа?       — Мне нравится, — сказал я, и он усмехнулся. — Город огромный, но всё как-будто понапихано друг рядом с другом. А школа… мне не с чем сравнивать. Я учился на дому. Честно говоря, я не думаю, что я вписываюсь в коллектив. У меня не очень получается заводить друзей.       Я признался ему в этом от чистого сердца. Здесь все люди в классе имели какой-то имидж — Дэйв был спортсменом, Роджер — чудаковатым парнем и душой компании, Ли окружал флёр какой-то загадочности. А кем был в этой школе я? Конечно же, я знал ответ, но мне не хотелось быть несчастным талантливым сиротой или сыном учёного. Мой отец не уставал повторять, что государственные школы — просто ужасные, особенно в Лондоне, и лучше держаться от них подальше. Но здесь у меня началась совсем другая жизнь, и хотя я сильно скучал по старой и сделал бы всё, чтобы её вернуть, я не мог не признать, что в новой было гораздо больше впечатлений. Возможно, окажись я здесь с родителями, то радовался бы по-настоящему.       — Впишешься, — он ободряюще похлопал меня по плечу. — Ты ещё, может, об этом жалеть будешь.       — А почему ты в спецклассе? — я наконец решился задать вопрос, который интересовал меня с того момента, как мы начали разговаривать.       — У меня дислексия. Просто жуткая. Я за всю жизнь не прочитал ни одной книги, — поморщившись, сообщил Роджер. Заметив мой изумлённый взгляд, он смутился. — Я должен был выпуститься в прошлом году и пойти в колледж, но завалил все экзамены. Вот, повторяю последний класс и буду сдавать снова.       Я не совсем понимал, что следует ответить. «У тебя всё получится» звучало до жути банально, а как иначе можно было бы его поддержать, я не знал. Поэтому я отвёл взгляд и сделал вид, что хочу сфотографировать пробежавшую между деревьев белку.       — Зря я тебе сказал, — пробормотал он.       — Почему же?       — А разве ты захочешь общаться с парнем, который в семнадцать лет с трудом читает вслух? Тебе может быть со мной интересно?       — Захочу, — твёрдо произнёс я.       Он улыбнулся ненадолго, и я заметил, что хотя зубы у него кривые, один наезжает на другой, улыбка всё равно привлекательная. Почему-то, в тот момент я впервые за долгое время почувствовал, что я не одинок, хотя тогда я едва его знал. Было что-то между мной и Роджером, незримая связь, которая зародилась с самого первого дня.       Мы подошли к пруду, где плавали утки и лебеди. Из-за того, что мы пообедали в пиццерии, у меня остался контейнер с мелко нарезанными яблоками и морковкой. Мы по очереди бросали их птицам, торопливо выбегавшим на берег. Когда он опустел, я подумал о том, что хочу запечатлеть этот момент.       — Давай сфотографируемся?       — Да брось. Зачем меня фотографировать? — отмахнулся Роджер.       — Просто так, на память.       Он проворчал что-то насчёт того, что у него уродливая куртка, но я уже отдал фотоаппарат проходившей мимо женщине. На получившемся снимке Роджер сжимал в руке пластиковый стаканчик с логотипом пиццерии, а другой приобнял меня за плечо. Мы оба неловко улыбались, и вообще фотография вышла не очень-то удачной. Но я всё равно любил её, и при взгляде на неё много лет спустя вспоминал, что именно так начиналась моя лондонская жизнь.