Английский завтрак

      Оставшиеся школьные дни выдались не слишком богатыми на события, а после недавних потрясений экзамены показались мне чем-то столь незначительным, что ни на одном из них я ни капли не волновался. В день объявления результатов все толпились в рекреациях, дожидаясь, когда им выдадут заветный конверт. Кто-то выбегал из кабинета счастливый и бросался обнимать друзей, кто-то озадаченно хмурился, несколько девушек вышли оттуда заплаканными и раздраженно хлопали дверьми; в одной из них я узнал одноклассницу Роджера, которая, как и он, сдавала выпускные экзамены повторно. Многие ребята приходили с родителями, но я попросил Стэнли и Джейн меня не сопровождать и рассчитывал покончить с этим как можно скорее.       Обменявшись парой ничего не значащих фраз с одноклассниками, я встретил у крыльца Роджера и по неподдельному счастью на его лице без труда догадался, что экзамены на этот раз он всё-таки сдал. Он пришёл в сопровождении отца, и к ним обоим то и дело подходили с поздравлениями и пожеланиями удачи учителя, а школьный психолог, мисс О’Келли, крепко обняла Роджера и прошептала: «Ну, слава Богу». Мистер Беркли смотрел на сына с не меньшей гордостью, чем если бы тот продемонстрировал ему диплом Гарвардской медицинской школы; он негромко окликнул меня, когда я собирался незаметно проскользнуть мимо них к выходу на пешеходную улицу.       — Ну что? — спросил он. — Достаточно хороший результат для Кембриджа?       — Я не поеду в Кембридж, — сказал я. — Хочу вернуться в Нортгемптоншир. По крайней мере, на время учёбы.       — Роджер, поздравляю, — перебила нас Эбби и бросилась ему на шею. — Иди сюда, Дэвид. Ник здесь! Нехорошо ведь на такой ноте расставаться.       Эбби поправила подол симпатичной сиреневой юбки, которая была совсем не в её стиле; кричаще-розовый цвет с волос практически смылся, и с высокой причёской и неприметным макияжем она казалась намного взрослее. Дэвид присоединился к нашей компании, и мы все вместе отошли в сторону, чтобы спокойно всё обсудить вдали от родителей и школьной администрации. Его лицо раскраснелось от жары, к тому же у моего школьного приятеля была скверная привычка заедать стресс, и после экзаменационного периода его щёки стали ещё более круглыми, а костюм, купленный заранее, явно был ему тесен.       — Скажешь что-нибудь, Ник? — подбодрила меня Эбби. — Нужно ведь помириться. Больше, скорее всего, не увидимся.       — Только если он готов меня выслушать. Я не настаиваю, — сказал я, не зная, как к этому диалогу стоит подступиться.       — Если бы не ты, Ли сейчас вместе с нами получил бы результаты экзаменов. И радовался. А так, ему ещё два года… — Дэвид не договорил и, горестно вздохнув, махнул рукой.       — Но это не только его вина, — напомнил Роджер.       — Я знаю. Ли сам себя в это втянул. Но всё могло бы гораздо лучше обойтись, правда ведь?       — Могло бы, — согласился я. — И мне жаль, что так получилось. Я пообещал родителям Ли, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь ему сдать экзамены, когда появится такая возможность.       — Я здесь только потому, что Ли просил не винить тебя, — признался он. — Иначе я бы с тобой не разговаривал.       — Ли попросил меня не винить? — изумился я.       — Он позвонил мне недавно. Сказал, что сначала жутко на тебя злился, но ещё признался мне, что не знал, как остановиться и чем это всё закончится. И он решил, что судьба вынесла ему что-то вроде последнего предупреждения, и когда он освободится, то постарается сделать всё правильно.       — Значит, ты тоже не держишь на меня зла?       — Нет, — выдержав паузу, произнёс Дэвид и протянул мне руку, которую я с радостью пожал. — Но я делаю это только ради него.       — Вот и славно, — улыбнулась Эбби. — А теперь пойдём, мы ведь обещали быть пораньше.       — Ещё полно времени, — возразил он. — Куда ты всё время торопишься?       — Я вообще-то собралась знакомить тебя с родителями, так что будь любезен произвести хорошее впечатление. Поехали, они уже ждут.       Они удалились, препираясь о чём-то по пути, как много лет женатая супружеская чета. Мне отчего-то представилась картина, как Эбби провожает Дэвида на работу, готовит ему чашку утреннего кофе, поправляет галстук и напоминает, чтобы он не забыл зонтик и непременно застегнул пальто. И ещё я подумал о Роджере и о том, что у него, вероятно, никогда не будет жены, которая будет подсушивать для него хлеб в тостере или гладить по утрам рубашки. И о том, как всё сложилось бы, если бы мы не рассорились.       — О чём ты думаешь? — спросил Роджер, легонько толкнув меня локтем.       — О тебе, — честно признался я.       — Ты ни за что не познакомил бы меня с родителями, — сказал он, также смотря Дэвиду и Эбби вослед. — Тебе пришлось бы за меня краснеть.       — Нет. Я бы обязательно тебя представил. И ты бы непременно им понравился… — решив, что терять уже нечего, я добавил: — Мне очень тебя не хватало всё это время.       — Если честно, то я тоже скучал. Папа всё время спрашивал, почему ты не приходишь… Я готовился к экзаменам и часто думал: хорошо бы Ник был сейчас рядом и всё мне объяснил. А ещё я был на свидании с одним типом, который всё строил из себя умного, и я тоже тебя вспоминал, сколько ты всего знаешь, как ты мне про математику рассказывал или папу в шахматы выигрывал.       После трёхмесячного перерыва было странно и волнующе говорить с Роджером снова. Не проходило ни одного дня, чтобы я о нём не вспоминал, но я перестал лелеять надежду, что он снова станет для меня близким человеком. Мне казалось, что он совсем обо мне не думает или я и вовсе ему противен, и с трудом верилось, что ему тоже приходилось непросто.       — Я слышал, — продолжал он, — что ты победил на конференции и все были от тебя в восторге. Никто и не сомневался, что ты победишь. Я хотел было прийти послушать, но потом решил, что это дурацкая идея.       — Если бы я не подошёл сегодня, ты так и не заговорил бы со мной? — задал я интересующий меня вопрос.       — Нет, я и сам собирался подойти. Я пару дней назад узнал кое-что, после чего практически тебя простил.       — Что ты имеешь в виду?       — Виктория сказала мне, что ты сильно расстроен из-за нашей ссоры и показала мне ещё один фрагмент той записи. — Нельзя сказать, что я изумился тому, что Виктория хранила эту запись. Скорее тому, что она захотела сделать что-то для меня, потому что после того разговора на остановке мы с ней больше ни разу не встретились. Каждый раз, когда она мне звонила, я отказывался ей отвечать и сбрасывал вызов. — После того, как ты всего про нас с Дэвидом наговорил, ты сказал, что при всех недостатках влюбился в меня. Так это правда?       — Конечно, — кивнул я. — Это правда. Если ты простишь меня, я хотел бы… встречаться с тобой. Снова. Если у тебя, конечно, никого сейчас нет.       — Нет. По крайней мере, ничего серьёзного, — усмехнулся Роджер, но потом резко посерьёзнел: — Но ты должен понимать, что есть вещи, в которых мы никогда не будем на равных. Я никогда не буду много зарабатывать и никогда не смогу читать объёмные книги. А твои научные работы всегда будут для меня всего лишь набором символов. И есть много вещей, которые я никогда не пойму. Но если ты будешь меня этим попрекать, ничего хорошего из этого не выйдет.       — Я знаю, — сказал я и, нисколько не смущаясь, взял его за руку. — Это всё совсем не важно. Потому что с самого первого дня, как мы познакомились, мне было с тобой легко: мне не надо было притворяться или вести себя определённым образом, чтобы тебя впечатлить. Я знал, что ты поймёшь меня или постараешься понять…       Внезапно я обнаружил, что Роджер совсем меня не слушает, а смотрит в сторону, где мистер Беркли разговаривал с высокой женщиной, которая держала в руке увесистый кожаный саквояж. Стоило ей повернуться в нашу сторону, как я сразу узнал лицо, которое видел лишь однажды на фотографии — такие же, как у Роджера, светлые веснушки, курносый нос и широкая улыбка. С годами она сильно прибавила в весе, а лицо сильно осунулось; на ней было лёгкое ситцевое платье, которое удивительно ей шло, и жёлтая жакетка в тон, слишком тёплая для такого погожего дня.       — Мне ведь это не привиделось? — спросил он у меня. — Я столько лет её не видел!       — Не привиделось, — улыбнулся я. В тот же момент мистер Беркли поманил сына жестом, и Роджер сказал, что должен идти.       — Мне надо с ней поговорить. Но ты не волнуйся, я совсем на тебя не злюсь. Мне кажется, я совсем с ума сойду сегодня. Результаты экзаменов пришли, с мамой потолковать надо, а потом — с тобой. Давай через несколько дней встретимся, когда всё утрясётся?       — Это будет свидание? — спросил я.       Роджер, видимо, от переизбытка чувств совершенно забыл, что мы находимся на виду у всей школы, быстро поцеловал меня в щёку и, махнув рукой на прощание, чуть ли не побежал к парковке, где его ждали родители. Я счёл, что это больше похоже на «Да», убрал аттестационный лист в папку, окинул прощальным взглядом здание, где мне довелось провести прошедший учебный год, и, насвистывая себе под нос незамысловатую мелодию, вышел со школьного двора.       Я возвращался домой по Терлоу-стрит и в очередной раз осматривал окрестности, которые мне предстояло покинуть на время учёбы в университете. Видневшиеся впереди трубы завода, двери гаражей под балконами многоквартирных домов, исписанные надписями «Не парковаться» и различной нецензурщиной; детскую площадку с покосившейся каруселью, ребятишек с грязными коленками, уличный рынок и старую часовню. Доносившийся с железной дороги шум перемешивался со звоном капель неожиданно начавшегося дождя, который прибил к тротуару дорожную пыль и омыл витрины магазинов, окна и всё вокруг, и Лондон никогда не рисовался мне таким красивым, как в тот июньский день.