Английский завтрак

      Ли пришлось провести дома около двух недель: он не мог встать на вывихнутую ногу, не скривившись при этом от боли, и даже неделю спустя передвигался только опираясь на костыль. Я несколько раз навещал его в тесной квартире на Биконсфилд-роуд, где носились из угла в угол его младшие братья и сёстры, громко переговариваясь по-вьетнамски; они забирали друг у друга то игрушки, то пульт от телевизора, а иногда начинали драться ни с того ни с сего. Когда Ли стало немного лучше, я улучил момент для серьёзного разговора и настоял на том, что он не должен вмешивать в проблемы с законом кого бы то ни было из нас, а особенно Роджера, который остро нуждается в деньгах, и лёгкий заработок для него — всё равно что сыр в мышеловке.       — Не переживай, — отмахнулся Ли. Ссадины у него на лице уже зажили, и о драке почти ничего не напоминало. Мы сидели на диване в его комнате и смотрели фильм, периодически отвлекаясь на детские крики. — Я решил завязать со всем этим.       — Ты мне это уже говорил. — Мне не удалось скрыть разочарования в голосе, и друг, видимо, это почувствовал, потому что заговорил совершенно иначе, отбросив привычную беззаботность и шутливый тон.       — Я знаю, что это может плачевно кончиться. — Он тяжело вздохнул и подытожил размытой фразой: — Из этого не так просто выбраться, но я что-нибудь придумаю.       Не знаю, насколько ужасно это прозвучит, но когда Ли оказался прикован к постели, я впервые за долгое время смог вздохнуть свободно: с новыми силами взялся за подготовку к экзаменам и посетил дни открытых дверей в нескольких университетах. На выходных я впервые со дня переезда в Лондон поехал в Нортгемптоншир, чтобы навестить могилы родителей. Мне пришлось долго счищать мокрый песок с двух гранитных плит, и, натирая их до блеска замёрзшими руками, я обращался к папе и маме, наивно надеясь, что они меня услышат. Пока я стоял на кладбище, слушая звон колоколов, доносившийся со стороны ближайшей церкви, на глаза неоднократно наворачивались слёзы, но я покинул родной город с чувством умиротворения на душе.

***

      Медленно и неотвратимо приближается день, о котором мне не хочется рассказывать или переживать его заново, потому что вместе с воспоминаниями накатывает едкое чувство вины. Как часто бывает в жизни, всё произошло, когда никто не ожидал удара: Ли наконец приступил к занятиям, мы все готовились к экзаменам (Дэвид, Ли, и я — к выпускным, Роджер, проболтавшийся два года в одном классе, должен был наконец закончить среднюю школу). Даже Уэсли, который рьяно искал возможности отомстить, отступился и даже на смотрел в нашу сторону после того, как доказал свою жестокую правоту кулаками.       Помню наверняка, что это случилось в пятницу: Роджер, как часто бывало в конце недели, задержался помочь в живом уголке; он терпеливо растирал в крошку устричные раковины, которые вмешивали в корм птицам (их используют как дешёвую кальциевую добавку). Мелко раскрошив в коробке ракушечник, он ещё некоторое время менял в клетках воду, подсыпал в кормушку семена из нескольких коробок и по ходу дела разговаривал с курами, будто они и впрямь могли его понимать.       Понаблюдав за ним, я зажмурил глаза и подставил лицо тёплому солнцу. С приходом весны всегда казавшиеся мне мрачными окрестности стали словно на несколько тонов светлее, и в опостылевшей картине появилось своеобразное очарование: заиграли новыми красками знакомое тускло-серое здание школы, видневшиеся на другой стороне улицы приземистые дома из красного кирпича, исписанные граффити двери гаражей и примятая ногами мальчишек-футболистов трава на стадионе. Неожиданно кто-то тронул меня за плечо и, обернувшись, я увидел Эбби. Дэвид держал её за руку, тушь для ресниц размазалась по её щекам сероватыми дорожками, и было ясно, что она только что плакала. Когда я спросил, что стряслось, она ничего не ответила, а вместо этого окликнула Роджера и протянула ему телефон, предварительно открыв в браузере статью:       — Вы ведь ещё не знаете? Прочитай, — попросила она, а потом спохватилась, вспомнив, что если читать будет Роджер, то на это уйдёт минут пятнадцать. — Давай лучше ты, Ник.       Посреди нескольких абзацев мелкого шрифта располагалась фотография, на которой я мгновенно узнал Ли и понял, где при каких обстоятельствах она была сделана — передо мной, несомненно, был один из кадров, какие обычно сопровождают задержания; усталые, ожесточённые, а иногда и вовсе уродливые лица подозреваемых. Взволнованно пробежав глазами по строкам, я сбивчиво прочёл содержание статьи вслух:       «Наркодилер заключён под стражу после попытки продажи крэк-кокаина в Южном Лондоне»       Нгуен Т.Л. (17 лет) был задержан двумя офицерами полиции, которые патрулировали Саутварк около 4 часов утра 15 марта 2008 года. При нём было обнаружено около пятнадцати граммов запрещённых веществ, которые были найдены в большем количестве при дальнейшем обыске квартиры, где проживал Нгуен.       Ему будет предъявлено обвинение в хранении и распространении наркотиков класса «А».       Дальше какой-то социальный работник вещал об участившихся случаях вовлечения подростков в преступный мир, но я не стал дочитывать и вернул телефон подруге. В голове хаотично мелькали вопросы: что теперь будет с Ли? Осудят ли его? И что тогда будет с нами? Придётся ли нам свидетельствовать против него или, того хуже, самим оказаться на скамье подсудимых? Дэвид ободряюще похлопал Роджера по плечу, попытавшись его успокоить: он ожесточённо кусал губы, нервно переминался с ноги на ногу и беспрестанно бормотал себе под нос: «Поверить не могу».       — Его родители уже с ним виделись, — мрачно кивнул Дэвид. — Он держится молодцом. Но есть и плохая новость: он говорит, что на него донесла Виктория, — не успел я изумиться названному имени, как он ошарашил меня ещё сильнее, — а ещё, что этому поспособствовал ты, Ник.       Услышав это, мне хотелось возразить, что это розыгрыш или чья-то нелепая ошибка, но все смотрели на меня выжидающе, словно я должен был оправдываться.       — Ерунда какая-то! — только и сказал я. — Он был моим другом. С чего бы мне желать, чтобы он оказался за решёткой?       — Ерунда или нет, а мы с ней встретимся и обо всём расспросим. Молись, чтобы это была неправда, — пригрозил мне Дэвид. Отчего-то мне стало дурно, хотя я понятия не имел, каким образом мог совершить подобное и ничего об этом не помнить.       Дэвиду пришлось позвонить несколько раз, прежде чем Виктория подняла трубку и в конечном итоге согласилась с нами встретиться. Она училась в католической школе в Челси и, проходя через ворота, мы сразу привлекли внимание множества пересекавших школьный двор девушек в серовато-зелёной униформе. Роджер держался рядом со мной, с интересом разглядывая витражи в окнах небольшой капеллы, в которой проходили службы и утренние переклички. Пока никто не видел, я несколько раз сжал его ладонь. Мы дожидались подругу в прилегавшем к территории школы парке и рассматривали проходивших мимо учениц, пытаясь различить среди них знакомое лицо. Всё это время Дэвид бродил туда-сюда по протоптанной дороге, то и дело поглядывая на часы.       Виктория запаздывала и вышла с занятий чуть ли не последней и выглядела при этом совершенно невозмутимо, что в очередной раз навеяло мне мысли о её сходстве с Железной леди: на лице застыло привычное, слегка надменное выражение, которое обычно придавало ей шарма. Она поздоровалась со всеми нами, но Дэвид не стал тратить время на приветствия и сразу перешёл к делу:       — Ты наверняка в курсе, что Ли арестовали. — Виктория кивнула. — И до нас дошли слухи, что ты приложила к этому руки.       — И поэтому вы здесь? — Она скрестила руки на груди и посмотрела на него со смесью раздражения и укоризны, словно мы отвлекали её от чрезвычайно важного дела с несусветной ерундой. — Я так и думала.       — А ещё мы слышали, что к этому косвенно причастен он, — Дэвид махнул рукой в мою сторону.       — Очень косвенно, — усмехнулась она. — Не буду тратить ваше время, я действительно обращалась в полицию после того, как между мной и Ником произошёл один разговор… У меня сохранилась запись на диктофон, но если я вам её покажу, это многое изменит. — Подруга нахмурилась и задумчиво закусила губу, а потом тихо добавила: — Возможно, вам лучше её не слушать.       Я всё ещё понятия не имел, что она собиралась нам показать. Роджер начал вытягивать нитки из рукава своего и без того многострадального джемпера, чтобы занять свои вечно беспокойные руки. Виктория выжидающе смотрела на нас, как будто предоставляя нам самим решить что-то очень важное.       — Хватит нагнетать, — поторопил Дэвид. — Показывай.       Виктория пожала плечами, словно говоря: «Ну, я предупреждала», достала из школьной сумки телефон и, найдя нужный файл, поставила динамик на максимально возможную громкость. Сначала я не узнал сильно искажённый на записи собственный голос, но оказалось, что она записывала диалог, который произошёл между нами, когда я приехал к ней после случая с Ли и напился вусмерть.       Сначала ничего особенного не происходило: Виктория спрашивала, не станет ли мне дурно от выпивки, но я с энтузиазмом убеждал её, что мне от вина здорово полегчало и просил принести чего-нибудь покрепче. После того, как я, судя по звону и шуму, справился с бутылкой и налил новую порцию, я продолжил рассказывать о тех событиях, что произошли в тот день и о том, как я боялся, что кого-то в нашей компании постигнет та же участь, но всё это быстро превратилось в бессвязный монолог, где я то смеялся, то жаловался, то начинал бормотать, что Виктория — единственная, кто может меня понять; единственная, кто напоминает мне о том, как я жил раньше, о том, кто я есть на самом деле. — Я так устал, Виктория! Постоянно происходит чертовщина какая-то… у меня вся жизнь пошла крахом. Я не понимаю, что мне дальше делать… Мне плохо. Это окружение так на меня давит. Да мои родители, будь они живы, с ума бы сошли, если бы видели, с кем я тут общаюсь. Один возомнил себя гангстером, покруче чем в фильмах Тарантино, и постоянно под кайфом, у другого интересы только погонять мяч и присунуть кому-нибудь, а третий вообще с задержками в развитии… Он иногда как скажет что-нибудь, так мне удавиться хочется или умолять его, чтобы он хоть одну книжку прочёл. Недавно сидели с его отцом, смотрели телевикторину для детей зачем-то, и там спросили, кто был премьер-министром до Тони Блэра, то есть до девяносто седьмого года, и Роджер так радостно и уверенно выдаёт: Уинстон Черчилль. Я ему говорю, Черчилль умер в шестьдесят пятом, а он мне: ну, а разница-то какая? Или, бывает, элементарные слова приходится по буквам диктовать. И это мой лучший друг здесь — кретин, у которого извилины еле работают.       Роджер отошёл от меня на несколько шагов и даже не смотрел в мою сторону. Я знал, что сильно его обидел: в конце концов, его мама вечно твердила, что из него не выйдет ничего путного, а я поддерживал его только на словах, а в трудной ситуации почему-то выместил свой гнев на нём и произнёс непростительные вещи. Конечно, на трезвую голову у меня проскальзывали мысли, что нам не по пути, что Роджер, может быть, никогда не поступит ни в какой колледж, что я мог бы найти человека, с которым мы больше похожи, но я старался верить в него. Казалось бы, хуже быть не могло, но на следующем моменте я начал говорить о том, что Ли начал промышлять продажей наркотиков посерьёзнее, и выложил всё подчистую; в том числе и про то, что Ли пытался вовлечь в своё дело Роджера, а мне пришлось его из этой ямы вытаскивать.       После того, как запись оборвалась, воцарилось напряжённое молчание. Виктория заявила, что она в этом всём участвовать не собирается, закинула на плечо школьную сумку и оставила нас в растерянности смотреть ей вослед. Теперь ни у кого не оставалось вопросов, как именно я посодействовал тому, что Ли арестовали. Оттого, что моя вина оказалась косвенной, легче не становилось. Первым ко мне повернулся Дэвид и закричал:       — Предатель! Всё из-за тебя!       — Это не я ходил в полицию!       — Да если бы ты держал язык за зубами, ничего бы не случилось. И ты тоже, — он повернулся к Роджеру. — Мы ведь тебе говорили: не растрепи всё кому попало. А Ли ещё хотел тебе поручение доверить!       Для Роджера, который зачастую избегал конфликтов, да и вообще был слишком простаком, чтобы юлить или кого-то злонамеренно обидеть, такие слова от обоих его близких друзей обернулись настоящим шоком. Он так ничего и не сказал ни мне, ни Дэвиду и растерянно развёл руками.       — Да ты злишься просто потому, что Ли попросил его, а не тебя, так ведь? — не выдержал я. — Ты делаешь вид, что о нём заботишься, а на самом деле хотел всё прикарманить. Исчезнуть на пару-тройку дней, а потом вуа-ля: у тебя в кармане несколько сотен фунтов.       — Ник, ты бредишь, — возразил Дэвид, но тон его звучал уже далеко не так спокойно. И я понял, что раскусил его. Это было трусливо и отвратительно, но я воспользовался первой же возможностью, чтобы перевести стрелки, и отвлечь всех от моей собственной роли в произошедшем.       — Ты так парился о том, чтобы найти Ли в тот день, когда ему лицо расквасили, потому что у тебя всё срывалось, да? Ты только притворялся, что о нём печёшься.       — Да пошёл ты!       — Перестаньте, — перебила Эбби.       Мы смотрели друг на друга, и нам обоим было больше нечего сказать, потому что каждый высказал то, что хранил под замком многие месяцы, и мы оба понимали, что дружбы между нами быть больше не может.       — Почему ты раньше не сказал, что сам хотел поехать? И придумывал всё это, чтобы меня отговорить? — наконец тихо спросил Роджер.       — Да тебя поймали бы, ступи ты только шаг из дома! — проворчал Дэвид. — Ты глупее пятиклассника, ты даже из Лондона никогда не выезжал. Как бы ты туда поехал?       — Да не собирался я туда! — запротестовал он, смотря в землю, как маленький ребёнок, которого поймали за воровством. — Оно мне вообще не надо.       — Ври больше! — фыркнул Дэвид. — Ты у Ника постоянно деньги в долг берёшь!       — Ну и что с того? Я Нику давно пообещал, что никуда не поеду. И я слово сдержал.       — Да ты всё делаешь, что он тебе не скажет.       — Тебе бы тоже иногда не помешало, — вмешался я. — Ты никого кроме себя и слышать не хочешь.       — А никому здесь не нужно твоё мнение! Мы не на уроке чёртовой математики, чтобы ты меня поучал. Прикидываешься, что ты весь такой из себя хороший, а на самом деле придурок зазнавшийся. Лучше бы ты никогда сюда не приезжал.       — А ты у нас кристально честный? Ты давно Эбби рассказывал, как выходные проводишь?       — Не надо, Ник, — встрял Роджер. — Это не твоё дело.       — Ну уж нет. Раз уж ты вывел меня на чистую воду, то может быть расскажешь своей девушке, как ты клеился к Виктории? И ещё к…       Прежде чем я закончил, стоявший чуть поодаль Дэвид резко бросился на меня, ударил кулаком по носу и зло крикнул «Заткнись». Падая, я подвернул травмированную во время аварии ногу, и боль вспыхнула такая, словно кто-то ударил по ней топором. Очки отлетели куда-то в сторону и я, почти ничего не видя, пытался нащупать их. Он собирался кинуться на меня снова, но Роджер и Эбби совместными усилиями удержали его на месте. Когда я нашарил в траве очки и поднялся на ноги, Дэвид уже успокоился, но всё ещё тяжело дышал, словно разъярённый бык.       — Замолчите. Оба. — Эбби убедилась, что никто из нас ничего не выкрикивает и не бросается друг на друга с кулаками, и продолжила: — Нам всем нужно разойтись и успокоиться. Дэвид, сейчас мы поедем ко мне домой и решим, как нам поступить, если нас вызовут для дачи показаний.       — Хорошо. Поехали, — кивнул он, но не упустил очередного шанса пригрозить мне. — Но ты больше не смей ко мне в школе подходить. И ни к кому из нас.       Мы с Роджером остались одни. Парк казался неожиданно безмятежным: среди прозрачных крон сновали птицы, закуток, где мы стояли, заливало солнце, а где-то вдалеке разместились на пикник компании подростков и перекидывали фрисби дети. Все эти воодушевляющие, напоминавшие детские мультфильмы идиллические виды казались в тот момент неуместной и горькой насмешкой.       — Вот что ты обо мне на самом деле думаешь, — сказал наконец Роджер.       — Я был ужасно пьяный, — промямлил я, отлично понимая, насколько же это слабое оправдание.       — Да брось. Я думал, мы… — он замолчал, как будто забыл слова во время выступления. — Я никогда не говорил о тебе ничего плохого. А если мне что-то не нравилось, то я тебе в лицо это высказывал. Я не хочу встречаться с человеком, который меня втайне презирает и считает дураком. И за спиной на меня жалуется.       — Я не презираю тебя! — горячо запротестовал я. — И не считаю дураком!       — Да ладно. Видимо, я дурак и есть, раз думал, что у нас что-то получится.       — Но у нас получится!       — Давай не будем, ладно? И ты, и Дэвид, и учителя, вы все считаете, что меня нужно опекать. И что я недостаточно хорошо соображаю, чтобы распоряжаться своей жизнью или где-нибудь учиться. Может, я и не особенно хорошо соображаю, но я могу отличить, какой человек меня уважает, а какой — нет. С этого момента у тебя — своя жизнь, у меня — своя. И я сам решу, что с ней делать. И общаться с тобой я не хочу.       Сказав это, Роджер решительно направился к выходу из парка, даже не взглянув в мою сторону. Он уходил, и мне казалось, что я смотрю, как обрушивается или горит что-то, что очень важно для меня; но при этом не могу ничего сделать и только стою, бессильно сложив руки. Он имел право злиться на меня, имел право уйти, и я бы на его месте, наверное, поступил бы так же. Но от осознания того, что я оплошал, становилось только хуже. А ещё я жалел о том, что не сказал ему, что влюблён в него; что он единственный человек за долгое время, к которому я чем-то проникся. И что мне уже его не хватает.       Я не помню, сколько я стоял там, вслушиваясь в шум ветра и шелест листьев в надежде, что они заглушат горькие мысли. Виктория, по всей видимости, хотела поговорить со мной наедине и подошла ко мне, когда я в одиночестве сидел под навесом на автобусной остановке. Она успокаивающе гладила меня по плечу, и, хотя я безумно на неё злился, этот жест меня немного утешил, потому что хотя бы один человек во мне не разочаровался.       — Я должна была это сделать. — Виктория свято верила, что поступила правильно, и эта вера уберегла её от сожалений. — Это зашло слишком далеко.       — Это не тебе решать, — огрызнулся я.       — А кто ещё решился бы на это?       — Я не знаю. Но ты всё разрушила.       — Ли тоже многое разрушил. Как и ваше бездействие.       — Но это всё тебя никак не касается.       — Ошибаешься. Я знала обо всём, чем он занимается, задолго до того, как познакомилась с Дэвидом. Мы с Уэсли встречались два года назад, — заметив мою заинтересованность в истории, она продолжила: — Он сам подошёл познакомиться ко мне в торговом центре. Сказал, что сделал это больше ради шутки, потому что думал, что такая, как я, сразу же его отошьёт. Но он мне понравился, и всё так быстро закрутилось, — она горько вздохнула. — Но слухи об этом постепенно дошли от администрации школы, где видели, как Уэсли встречает меня после уроков, а потом и до моих родителей. А мой папа только на словах борется за равенство, но он не мог пережить, что я встречаюсь с нищим чёрным парнем из Хэкни.       Несмотря на все пережитые потрясения, Виктория сумела меня удивить. Я вспоминал Уэсли, который был грозой школы, часто разговаривал с учителями на повышенных тонах и с лёгкостью мог ударить того, кто ему перечил. И мне сложно было представить рядом с ним мою подругу, дочь парламентария, привыкшую к роскошной жизни; она даже круг общения всегда выстраивала соответствующий, и мне казалось невероятным, что Уэсли каким-то чудом в нём оказался.       — Если честно, расскажи ты мне это в любой другой момент, я подумал бы, что ты пошутила.       — Клянусь, я тебе не вру! Уэсли рассказал мне о несчастье с Моникой, когда после наркотиков она вышла на улицу и чуть не угодила под машину, потому что начала терять сознание. Ей ведь всего четырнадцать, Ник! — она умоляюще посмотрела на меня и даже взяла за руку, ища сочувствия. — А в этом году я узнала Дэвида. И тебя… и я так не хотела, чтобы с кем-то из вас что-то случилось! Ты понимаешь меня?       — Мне кажется, я понимаю. Я понимаю, почему ты это сделала. Можешь праздновать победу: ты всех спасла, избавила от дурного влияния. Но я теперь снова совершенно один. Точно так же, как несколько месяцев назад, когда только сюда приехал. Поэтому не жди от меня благодарности.       Я высвободил руку, и Виктория больше не пыталась заговорить со мной вплоть до того момента, когда нужный мне автобус наконец подъехал.

***

      После того происшествия мне казалось, что мой мир рухнул. Приходя в школу, я вспоминал о том, как Ли встречал меня у поворота, выкуривал пару сигарет, а потом мы вместе шли на занятия, и с новой силой ощущал гнетущее одиночество. Дэвид отказывался со мной разговаривать, а Эбби иногда смотрела на меня сочувственно, но присединилась к всеобщему бойкоту. Роджер упорно делал вид, что меня не существует, и стал гораздо больше общаться с остальными ребятами из спец класса. В общем, никто из нашей в сплочённой в прошлом компании со мной не общался, и чтобы совсем не впасть в уныние и апатию, я напоминал себе об обещании, которое дал родителям. Если всех остальных я подвёл, то их подвести уж точно не мог, и решил, что если уж я отвратительный друг и отвратительный парень, то стоит вернуться к тому, что у меня получается хорошо — учиться.       Промаявшись несколько дней дома и не имея возможности никому позвонить или пойти развеяться, я взял в библиотеке несколько книг по математической теории на уровень выше тех, что привык читать. В тот же день я купил большую маркерную доску и выписывал туда всё, что мне необходимо было изучить за день, а иногда — заметки о задачах, которые на тот момент решал. Я завёл отдельную тетрадь для незнакомых формул и смотрел университетские лекции только чтобы не вспоминать о том, что из-за моего болтливого языка мой хороший друг, скорее всего, схлопочет срок. Разумеется, это был достаточно трусливый способ спрятаться от действительности, но зато я так уставал, что засыпал без тревожащих мыслей и обрёл новую цель: я согласился на предложение учительницы математики поучаствовать в конференции, и это давало огромный стимул заниматься.       Мне приходилось несколько раз в неделю посещать дополнительные занятия, и однажды, возвращаясь с них, я увидел Роджера с незнакомым парнем. Они совершенно невинно о чём-то переговаривались, но я почему-то знал, что между ними есть нечто большее. Его собеседник оказался красивым и светловолосым; он выглядел, как студент, и даже, кажется, носил форменный джемпер. Он был объективно привлекательнее меня, и хотя я знал, что это совсем не важно, невольно себя с ним сравнивал. Если бы я был по-настоящему хорошим человеком, я порадовался бы, что Роджер с кем-то встречается и вроде как счастлив, но вместо этого мне хотелось ударить этого парня, который заливисто смеялся, слегка запрокинув голову, по-свойски клал ладонь ему на плечо и что-то воодушевлённо ему рассказывал, и который ни в чём не был виноват. С Роджером было связано столько нереализованных желаний, что тот факт, что он поедет с этим человеком домой, будет смотреть с ним кино или целоваться, совершенно выбил меня из колеи, и я решился на тот шаг, который никогда не предполагал, что совершу.       Я познакомился в Интернете с туристом из Португалии, и он пригласил меня на свидание в тот же вечер. Он успел рассказать мне, что пережил разрыв с парнем, с которым до этого встречался почти четыре года, и пока я сидел и выслушивал нытьё о его прошлых отношениях, мне окончательно перехотелось ехать к нему домой. Тогда же я решил, что если я сейчас не могу заниматься сексом с человеком, которого я на самом деле хочу, то лучше не делать этого совсем.       После четырёх недель ежедневной работы я поставил точку в проекте, выступил с ним на конференции и победил в нескольких номинациях, получив положительные отзывы от жюри. Но достигнув поставленной цели, я ощутил только зияющую пустоту в груди, потому что порадоваться за меня было некому, кроме школьного учителя математики, которая в тот день пришла меня поддержать. Единственным утешением служило то, что впервые за долгие месяцы мне было не стыдно смотреть на фотографию родителей, а в особенности — на отца, потому что я знал, что он бы непременно мной гордился и подарил свою скупую, но такую ценную похвалу.