Legends never die

      Do you breathe the name of your savior

Шепчешь ли ты имя спасителя своего

In your hour of need,

В трудную минуту

And taste the blame if the flavor

И чувствуешь ли ты вину, если уж и привкус ее

Should remind you of greed,

Напоминает жадность,

Of implication, insinuation and ill will,

Тайный смысл, туманные намеки и злую волю,

Till' you cannot lie still,

И ты не можешь уже лежать неподвижно

In all this turmoil, before red cape and foil

Среди этого шума, дожидаясь, пока человек в окровавленном плаще и с рапирой

Come closing in for a kill

Подкрадется к тебе, чтобы убить.

      Ястреб и Сущий Мик пытались отговорить его, настаивали насчет здоровья, пытались подкупить врачей, чтобы Айзава остался подольше, желательно — еще денечка два после оговоренной встрече с Цирком. Однако Сотриголова отказывался и приводил сотни аргументов против: начиная с того, что они вдвоем не справятся, заканчивая тем, что им по условиям необходимо, вообще-то, прийти втроем. Несмотря на все заверения других профи, как только ему стало легче, Айзава безжалостно подписал соглашение на то, что он никаких претензий ко врачам не имеет, и покинул больницу.       Мик долго и упорно орал на него, но это хотя бы заглушало настойчивое нервное стучание внутри. Айзава тряс головой, сжимая живот с колостомой, и у него совсем непрофессионально тряслись ноги от одной только мысли о Пауке, как бы он не противился страху.       Это было сильнее и глубже его самого, отпечаталось умирающим сознанием на подкорке. Однако он был героем, профи, и не имел права проявлять слабость. Каким бы он был учителем, если бы струсил, бросил дело на полпути, оставил напарников одних? Как бы он смотрел в глаза учеников, которые так смело и вдохновляюще бросаются в битвы, не щадят себя и ставят на кон свои жизни? Тогда именно ему впору покидать пост учителя, а не выгонять целые классы. Какой позор, Сотриголова. Струсил?       Однако страх ворочался на самой глубине, разъедал и заставлял дрожать пальцы. Айзава каждый раз возвращался в момент, когда паучьи лапы в одно мгновение пропороли живот, оставив прощаться с жизнью под внимательным взглядом одиночества. Это слишком остро ударило по нему: он понял, что чертовски сильно не хочет умирать. Не хочет сдаваться в лапы неизбежности, страшась неизвестности и всем сердцем желая контролировать то, что творится. Страх бился в сердце, в сосудах, атаковал мысли и тянул связки. При одном лишь воспоминании о мучительных днях агонии хотелось сжаться калачиком, спрятаться и забыться. Этот опыт въелся в него, отныне и во веки веков желая отравлять сознание.       Они поставили в известность Директора и нацепили маячки, не желая бесславно сгинуть где-то в канаве. Незу предлагал помощь других героев через связи и всякую поддержку, но Айзава здраво рассудил, что они могут спугнуть Цирк и вообще ничего не добиться. Именно поэтому они прибыли в назначенное время в указанное место.       На полях далеко за городом раскинулись огромные красные шатры, подсвечиваемые прожекторами. Ветер славно гулял, шумел листвой деревьев, но складывалось ощущение, что кроме их самих в округе нет ни единой живой души. Лес за пределами чернел, а дорога позади них не предоставляла попутчиков, скудно освещаемая мигающими фонарями.       Перед выходом из машины они успели проверить маячки и отписаться Незу о том, что прибыли. Как только получится подать сигнал бедствия — Директор тут же поднимет героев поблизости. В конце концов описание хотя бы двух из труппы у них уже имелось. Вечно скрываться от всего геройского сообщества не получится.       Неживой теплый свет, выхватывающий тени на задорных красных шатрах, посылал неприятные мурашки и ассоциации. Внутри осоловело билось беспокойство, и Айзава не знал, смог бы вообще сделать шаг, если бы Ястреба и Мика не было рядом. Их присутствие немного оттеняло беспокойство, настойчиво кричащее в голове о том, что вся их затея обернется не лучшим исходом. Так, словно они добровольно шли в пасть к монстру, так, словно подписывали приговор на последний день жизни. Если бы Шота один получил подобное письмо, то после пережитого вряд ли бы пришел — не позволяло здоровье и здравый смысл. В конце концов, от его смерти не то чтобы было много пользы. А еще интуиция подсказывала, что случится что-то не слишком приятное, и само знакомство с Директором Цирка пройдет не слишком радушно. Если у него в подчинении находились такие люди, как Крысолов и Паук, то каким авторитетом и силой должен был обладать их главный? Неприятные мурашки гуляли по спине, щекотали затылок. Они же справятся, да?       Письмо обжигало карман на бедре, отступать было поздно.       — Ну что, пошли? — прерывает тишину Ястреб, отлипая от дверцы арендованной машины.       — Да, уже пора, — хрипло замечает Айзава, проверяя время на телефоне. — Услышите мелодию — затыкайте уши, — напоминает Шота на всякий случай.              Ноги волочатся невероятно тяжело, Шота въедается вниманием в каждую деталь, памятуя расплату, что была ему продиктована за невнимательность и потерю контроля. Осматривает приглашающе распахнутый шатер, зазывающий темнотой, и продумывает пути отступления. Активирует заранее причуду, боясь пропустить атаку.       — Добро пожаловать, добро пожаловать, герои! — тут же оглушает их голос из динамиков, как только они заходят.       Шатер закрывается, отрезая от внешнего мира, и в центре появляется круглая подсвечиваемая сцена. Профи напрягаются, становятся ближе друг к другу, закрывая спины, впиваются взглядами в мужчину, облаченного в белый костюм с точно такой же мертвенно-прозрачной кожей. Копна красных волос, видная из-под шляпы, экстравагантно завершает образ.       — Меня зовут Актер, и я здесь, чтобы поприветствовать Вас! Очень рад, что Вы вняли словам нашего Директора и пришли втроем. Однако, — он прищуривает разноцветные глаза, недовольно сканируя силуэты, — вы принесли на себе слишком много чужих глаз и внимания. Так не пойдет.       Ни Ястреб, ни Сущий Мик, ни Сотриголова не успевают ничего сделать, когда тени под их ногами резко начинают двигаться и легко выхватывают с лизнувшим холодом маячки и телефоны. Устройства скрываются в тени, и герои дергаются, пытаясь выхватить те — бесполезно, темнота чернильным непроницаемым пятном утекает под ноги, туда, откуда появилась. Они пытаются перегруппироваться, но их захватывает в тиски: тела прочно и жестко обвивают нити, блестящие в прожекторах. Шота пытается дернуть рукой, следит за путами и замечает, как позади Актера появляются еще два человека: темноволосый парень с черными крыльями, держащий в руках мотки красной нити, и высокий блондин с рогами, под ногами которого бурлит темнота.       — Черт, что?! — возмущается Ястреб, понимая, что крылья с силой сдавливает материя.       В голову тут же врезаются воспоминания с экзамена первогодок, проводя параллель с Псиной, что прячется в тени Мидории. В груди холодеет. Небольшая надежда на то, что все на самом деле лишь простое недопонимание или ошибка, хоронится с усмешкой на белом лице Актера. Первая иголочка врезается в мысленную доску в голове профи, припечатывает прошлое Изуку. Он движется в правильном направлении, однако, пока не понимает, рад ли этому или нет — зависит от того, каким именно образом Мидория связан с Цирком. Шота активирует причуду на черноволосом парне, но ничего не случается — он раскрывает свои крылья, сильнее затягивая нити и растаскивая героев в разные стороны.       Шота вздрагивает, в животе скручивает спазм.       Это что, не проявление причуды?!       — Не советую дергаться, — шепчут сзади, а после чужие руки аккуратно вплетаются в волосы.       Айзава натурально замирает, узнавая голос. Перестает дышать, ощущая, как хватка на голове становится жестче, как по бокам от тела в пол впиваются паучьи лапы. Ноги перестают держать, страх сковывает все тело. Руки дрожат, и Айзава одновременно хочет как зажмуриться, чтобы не видеть самого большого ужаса своей жизни, оторвавшись от кошмара, так и вырваться из тяжелой хватки и ледяного холода, тянущего со спины.       — Ты же не хочешь, чтобы я сделал больно? — горячим дыханием шепчут в плечо, и Айзава чувствует, как чужое тело накрывает, обхватывает за живот и ноги паучьими жесткими лапами.       Ослабшие ноги не выдерживают, кишечник покрывает болезненный спазм, заставляющий зажмуриться и согнуться. Он безвольной куколкой остается в хватке своего главного кошмара, смерти, что приобрела лик Паука, и шепота — закольцовывается сознанием в агонии и прошлом, утекающим подобно песку и бьющим о скалы спокойствия волнами.       — Айзава! — зовет со стороны Сущий Мик, видя состояние друга. Набирает в легкие воздуха, активируя причуду.       Звук сотрясает пространство, режет по барабанным перепонкам, вибрирует в каждом органе. Паук сильнее вцепляется в тело профи, с силой проезжаясь по полу — корчит лицо и впивается глубже в пол, заякоривая их на месте. Другие из труппы поспешно прикрывают уши, держась друг за друга. Атака неожиданная, учитывая, что в основном направлена на самого Шоту.       — Как некультурно, — шепчут под подбородком у Мика перед тем, как кулак влетает в солнечное сплетение.       Профи давится, теряет концентрацию и сгибается пополам. Лис сдвигает в сторону маску, обретая телесную оболочку. Хватает героя за волосы и буквально волочит по полу к основной сцене. Сущий Мик брыкается и шипит, все еще не в силах распутать нити. Вообще не в силах сделать хоть какое-либо нужное движение. Стреляет глазами в практически полностью опутанного нитями Ястреба, стараясь придумать план. Численное превосходство уже не на их стороне, Айзава не может пошевелиться из-за Паука, Кейго — из-за нитей, а одному сражаться проблематично. Вопрос лишь в том, кто из труппы — Директор. И желательно узнать принцип работы их причуд, чтобы передать информацию.       — Кто из вас Директор?! — орет наспех Сущий Мик. — Мы пришли по приглашению!       — Да, да, — раздается голос в стороне. — Приятно познакомиться, герои.       Ямада больно ударяется плечом, когда Лис кидает его у ног другого мужчины. Очки практически спадают с носа, и Директор присаживается на корточки, чтобы заботливо поправить их на переносице.       — Я несказанно рад, что вы пришли, — громко, чтобы все услышали, говорит он, позволяя героям рассмотреть себя. — И, согласно моему письму, мы сыграем в игру. Вам же нужна информация, так?       — Да, — выплевывает Ястреб. — Но где гарантии, что мы ее получим, она будет верной, и вы не убьете нас? — дергая крыльями и стреляя взглядом в мужчину, спрашивает герой.       Вид у Директора действительно презентабельный и соответствующий — в отличие от всей «труппы» он не одет в театральный костюм, и в его облике образцового джентльмена с начищенными до блеска туфлями, пиджаком и водолазкой выбиваются только массивные закрученные черные рога на голове и сила, скользящая во взгляде. Уже сейчас Ястреб понимает, кто хозяин положения, и что несет в себе мужчина явно сопоставимую давлению силу.       Ему не нужен костюм, чтобы утверждаться. Ему хватает и одного взгляда.       — Поверьте, мы не настолько глупы, чтобы не думать о том, что вы не раструбили своей верхушке о нашей милой встрече. Конечно, убивать вас не входит в наши планы. Однако смотря как ляжет карта — убивать нам не впервой, — растягивает в усмешке губы Гилберт. — Да и не нам так важна эта встреча, как вам. Мы, в принципе, пользы от нее не получим. Если только грамм, — замечает Директор резонно.       — Так точно, так точно, — вторит ему Актер, подходя к Ястребу — спрыгивает со сцены и заходит за спину, чтобы толчками приблизить к остальным. — Но наш Директор всегда выполняет обещания, поэтому обманывать не будет! Ну или калечить, — хихикает Актер. — Пока вы, конечно, не решите сами обмануть.       Когда Ястреб оказывается на сцене, там уже стоит стол и два стула. Сердце холодеет, когда он замечает револьвер по центру.       — Сначала я озвучу вам правила, — расслабленно и плавно опускаясь на стул, сообщает Директор, смотря на Таками. — Будем играть в русскую рулетку, — Гилберт берет со стола револьвер, легко откидывает барабан и показывает наличие пяти пуль. — Каждый из нас задает вопрос. Если отвечающий желает пропустить вопрос, — мужчина защелкивает барабан и раскручивает, после чего направляет дуло в сторону и стреляет в холостую, — то стреляем в оппонента. Если же врем, то так же стреляем. Но уже не в оппонента, а в его напарников, — позади Директора встает Лис, машет рукой Темный Эльф.       — И как мы поймем, что кто-то обманул? И до какого момента играем? — задает волнующий вопрос Сущий Мик.       — Наш прекрасный Актер ввиду своей причуды может понять, кто врет, а кто — нет, если будет держаться за человека во время слов. Продемонстрируешь?       — Конечно! — хлопнув в ладоши, соглашается парень. Подходит к Директору и берется за протянутую руку. — Скажите, господин Директор, Вы же тот самый Директор Цирка, который прислал письмо героям?       — Нет, — легко лжет Гилберт. После этого сердце на правой щеке Актера загорается едва алым. Директор Цирка указывает на это. — Видите?       — Полная чушь, — качает головой Ястреб. — Вы можете просто обмануть нас.       — Как мы можем знать, лжете ли вы, герои? — тут же отбивает Гилберт. — Кто будет играть?       Ястреб переглядывается со все еще лежащим на полу Миком и оценивает застывшего в объятиях Паука Айзаву.       — Я буду, — принимает Кейго.              — Прекрасно, — соглашается Директор. — Ангел, освободи его. Скажи и ты что-то Актеру, чтобы вы были уверены в нашей честности. И без глупостей, герой, — тут же сощуривает глаза Директор.       Путы действительно расслабляются, Таками нервно и раздраженно стряхивает с себя красные нити, расправляя крылья. Ведет плечами и садится на стул, недоверчиво глядя на протянутую руку Актера.       Что можно проверить такого, чтобы они точно не знали? Какую-то личную информацию, которую только он знает? Пожалуй.       — Одно время я был влюблен в свою одноклассницу в старшей школе, но никому об этом никогда не говорил.       Ястреб стреляет глазами в Актера, у которого татуировка краснеет по краям, но чернеет в центре.       — Вы солгали в том, что были влюблены в одноклассницу, господин Ястреб, — улыбается Актер. — Предполагаю, это был одноклассник.       Пальцы против воли дергаются. Ну что же, проверили. Не врут.       — Ну и когда же завершится наша игра?       — В тот момент, когда у нас не останется по вопросу со стороны. Ну или пока не закончатся пули, — спокойно сообщает Директор.       У Ястреба по спине ползут мурашки, напряжение стучит где-то в горле. Но рисковать надо.       — Кто начинает?       — Гости у нас в почете, — улыбается Гилберт, свободно закидывая ногу на ногу.       Профи тянется за револьвером, лежащим на столе, и оценивает вес металла в руке. Раскрывает барабан, проверяет еще раз, сколько там пуль, и кладет обратно. Просто на всякий случай.       — Как Вас зовут?       Первые вопросы совсем легкие, не несущие в себе нужную информацию и какой-либо смысл. Они примеряются друг к другу, к голосу Актера, говорящему о том, что каждый из них сказал правду.       Как игра на то, кто первым осмелится солгать и проверить свою удачу.       — Сколько Вам лет?       — Мне тридцать лет, — говорит Директор, совершенно не меняясь в лице.       — Ложь, — выносит вердикт Актер, обеспокоенно стреляя глазами в Гилберта.       Ястреб даже вздрагивает, не ожидая подобного шага от оппонента. Тянет руку к оружию с жесткой решимостью и, не сводя взгляда с веселых красных глаз, раскручивает барабан, направляет револьвер в плечо Директора. Задерживает дыхание, пожираемый красными омутами. Спускает курок.       — Повезло, — сухо замечает Ястреб, кидая револьвер обратно на стол.       — Зачем вы хотели встретиться с нами? — начинает играть по-серьезному Директор.       — Вы напали на одного из героев и чуть не убили. Этого недостаточно? Я лично тут только из-за этого, — предпочитает обтекаемую форму Ястреб.       — Правда.       — Ну что же, допустим, — позволяет Гилберт, понимая уловку. Улыбается едва заметно.       — Мой вопрос: знаете ли вы мальчика по имени Мидория Изуку?       — Очень даже знакомы, — улыбается Директор.       — Что именно вас связывает? — тут же поспешно вкидывает Ястреб. — И участвовал ли Мидория в ваших «расправах»? — кристально чисто намекая на Паука, добивает он.       — В зачет трех вопросов? — приподнимает бровь оппонент, не давая вклиниться в игру. Кейго хмурится, но кивает — ладно, ничего страшного. — Мальчик гостил у нас одно время. Мы учили его обращению с причудой, тому, как правильно ее раскрыть. В общем-то, считайте некоторым лагерем, — легко машет рукой Директор. — А насчет нашей деятельности… — Директор прикрывает глаза и качает головой, будто бы решая. — Ну да, бывало, выполнял поручения и помогал.       — Правда, — подтверждает Актер.       Ястреб весь напрягается. Это именно то, чего они боялись — того, что Изуку не просто связан с Цирком, но, похоже, состоит в этом самом нелегальном цирке. Все принимает совсем другие обороты. Они едва не убили Айзаву за интерес и копание информации, а с ними что сейчас будет? Они выйдут из шатра или останутся трупами, что бесследно исчезнут?       И что скрывал за собой цирк, на кой черт похищал людей, и кто его покрывал?       — Тогда теперь мои вопросы. По чьему приказу вы сюда прибыли?       — Директора ЮЭЙ, — скрипя зубами, отвечает Ястреб.       — В чем именно вы подозреваете Мидорию Изуку? — нащупывает интерес Гилберт, наклоняясь над столом.       — Ничего… криминального, — обходит вопрос Кейго. Несомненно, Директор и сам Айзава поделились с ним опасениями насчет ученика. Но вот раскрывать так просто карты не хотелось. — По крайней мере, мальчику ничего не грозит.       — Господин Директор, — подает голос Актер, — Вам недоговаривают.       Директор с ухмылкой поворачивается к напряженному Таками. Склоняет голову набок.       — Не хочешь дополнить свой ответ? — насмешливо уточняет мужчина.       Кейго стреляет глазами на лежащего Мика, мотающего головой: тот тоже против того, чтобы рассказывать Циркачам все. В испуганные глаза Шоты, совсем бледного и покрытого испариной. Уже при получении письма они поняли, что связь между Цирком и Мидорией есть. Вопрос лишь в том, выпустят ли их живыми, если они скажут, что Изуку грозит не самая приятная судьба, ровно как и Цирку? Что они уже накапали туда, куда нужно, и на Паука и Крысолова со стороны Незу готовы ориентировки?       — Нет, — выплевывает Таками.       — Ну что же, значит, так, — вздыхает Гилберт, беря в руки оружие. Крутит легко барабан и направляет дуло на Сущего Мика. Спускает курок.       Выстрел оглушает их всех. Ястреб подрывается со стула, но его тут же грубо перепечатывают за плечи обратно.       — Минус один, — замечает Директор, откидывая барабан и проверяя наличие патронов. Меланхолично опускает взгляд на героя.       — Мик! — орет Шота, пытаясь выбраться из объятий Паука — руки и ноги дрожат, ему до онемения плохо, но вид алой крови у друга воскрешает ужасные воспоминания. Сердце бьется неистово, вот только Паук лишь сильнее сжимает, одаривая болью, и не пускает.       Сущий Мик на полу скрючивается, из шеи льется алая пульсирующая кровь, пачкая пол и одежду. Он, подобно выброшенной на берег рыбе, открывает и закрывает рот, пытаясь вырвать руки и прикрыть рану.       — Он может так умереть! — испуганно кричит Кейго, смотря на Директора ошалелыми глазами.       — В любом случае вы не выйдете отсюда, пока игра не будет завершена, — темно улыбается Гилберт, откидываясь на стуле и держа в руке револьвер. — Правила есть правила, герои.       Ястреб чувствует, как холодеет в груди. Руки Актера все так же прижимают к стулу, он наконец понимает, что говорил Айзава о предчувствии. Шансы о том, что они выйдут отсюда живыми, стремительно летят к нулю с каждой секундой.       — Мой третий вопрос. Что вы планируете делать, когда Всемогущий потеряет остатки своих сил?       Кейго зажимает челюсти, проклиная мужчину перед собой. Не если. Когда. Твари перед ним каким-то образом знают о том, что символ мира теряет силы. Они изначально пришли сюда покойниками. Изначально не было шанса выиграть. Надо действовать и бежать сейчас же. Но страх сковывает.       — Как пожелаешь, — пожимает плечами Директор, наставляя револьвер на Кейго. Целится в крыло. Спускает курок.       Ястреб задыхается от боли, сначала дергаясь, а потом скрючиваясь на стуле. Крыло прознает судорогой, отдаваясь в спину, и он несдержанно стонет, едва не ударяясь лбом о стол.       — Осталось три патрона, — тем временем сообщает Директор, кидая пистолет обратно на стол.       Кейго сглатывает, преодолевает себя и со скорченным лицом тянется к пистолету. Зажимает другой рукой рану на крыле, дышит тяжело. Наставляет дуло на Директора.       Есть ограниченный круг людей, которые знают о секрете Всемогущего.       — Что вас связывает с Лигой Злодеев и Все За Одного?       Оппонент довольно хмыкает, легко кивая.       — Стреляй.       Мужчина с силой жмет на курок, готовится к отдаче, но пусто: Директор продолжает расслабленно улыбаться. Ястреб с ненавистью сжимает рукоять, проклинает железо, что подводит, с кряхтением смотрит на Мика, что задыхается и исполненными ужасом глазами таращится на него. Позади кричит Шота, но Таками не обращает внимания — все внутри зудит и болит. Перед глазами алыми вспышками колесит накатывающая паника.       — Сколько людей вы похитили или убили? Кто вас покрывает? — тяжело выдыхает Ястреб, понимая, что отдает фору в два вопроса. Напрягается крыльями, упирается сильнее ногами в пол. Нужно рисковать, нужно ставить на кон все, пока они не потеряли возможность, не отдали ее в руки Цирку.       — Вперед, — покровительственно машет рукой Директор. — Два выстрела.       Ястреб остервенело жмет на курок под булькающие звуки умирающего от кровопотери Мика. Сжимает зубы, представляя, как черепную коробку Директора просверлит металл. Два щелчка и два выстрела, на которые он поставил.       Щелчок. И снова щелчок.       Пусто.       И снова пусто.       Всего один взгляд в тлеющее довольство красных глаз, и Кейго понимает, что наступает конец. Нет у них шанса выиграть, нужно бежать и атаковать, пока их окончательно не добили.       Револьвер отскакивает от стола, Ястреб резко машет крыльями и направляет атаку перьев в нити и врагов. Элемент неожиданности играет на руку: получается, метнувшись со стула, вытащить из лап Паука Айзаву.       Но слишком рано начинает радоваться. Айзава кажется деревянной ледяной палкой в руках, спину ломит, они окружены, и остается слишком мало возможностей: шанс один на миллион, что получится что-то сделать.       Гилберт смеется довольно, откидывая одним точным ударом ноги стол в сторону: тот летит в опасной близости от героев, приземляется и трещит надломленным деревом. Застарелое ожидание накатывает на мышцы, и мужчина довольно проводит руками по рогам, вдыхая полной грудью.       С противным склизким звуком и рычанием Директор меняет собственную форму. Кожа лопается и струится кровью, кости ломаются, пропарывают и срастаются, образуя каркас для страшного тела. Перья пытаются атаковать темную кожу, вот только Гилберту это совершенно ни по чем: рога на голове вытягиваются, заостряются и украшают массивную голову существа, напоминающего минотавра. На пол падают ошметки кожи, тени вокруг сгущаются с визгливым скрипом. Со всех сторон начинает обрисовываться Лабиринт Ужаса, строя свои темные стены из кошмаров. Пар вылетает из пасти полной зубов, в глазах появляется жестокая темная злоба. От рычания, вырывающегося из груди его, становится натурально страшно. Сломанные и вытянутые ноги барабанят по полу в нагнетающем ритме, грозясь пробить сцену — Ястреб против воли оборачивается, чтобы похолодеть и сквозь перья увидеть зверя, что обещает смерть. Вытянутая морда минотавра ошалело и безумно улыбается, безошибочно находя взглядом глаза героя.       Копыта с силой бьют по полу с рокотанием, Кейго судорожно оттаскивает Шоту кзади, к входу, стараясь задержать врагов как можно дольше — крыло кровоточит из обрубка, оставшегося после использования перьев. Стены вокруг будто бы съезжаются, воздух тяжелеет и темнеет. Директор делает первый шаг, к ужасу Таками обращая внимание на тихо лежащего Мика.       Изо рта Айзавы вырывается истошный крик, когда тварь, именуемая Директором Цирка, в один прыжок приземляется прямо на тело Сущего Мика, массивной лапой проламывая череп: слышится противнейший из хрустов, в тишине переливания перьев подобный грому.       И жизнь обрывается в одно мгновение.       Осколки черепа прорезают кожу, мозг вытекает омерзительной жижей. Директор вновь поднимает лапу и вконец разламывает в труху черепную коробку, разбрасывая ошметки мозга и крови по сцене. Мгновение — и нет человека.       В луже крови тускло отсвечивают разбитые очки.       Бежать. Им нужно бежать.       Кейго хватает сопротивляющегося Шоту за локоть, дергает со сцены, не позволяя похоронить их тут. Шота вырывается обезумевшей птицей, усложняя задачу, крича охрипло, бледный до жути. В спину подгоняет рычание и дыхание смерти.       Айзава едва ли не скулит и валится с ног. Ястреб прекрасно понимает героя, но страх за собственную жизнь сильнее жалости и сострадания. Грубо и бескомпромиссно сгребает Сотриголову, игнорируя попытки к сопротивлению.       Директор Цирка только что безжалостно раздавил голову Сущего Мика.       Убил героя.       Вокруг сгущаются тени, Ястреб завихряет перья по шатру, надеясь, что хоть так сможет помешать напасть на них. Сбоку скрежещут паучьи лапы, причуда рвется о расставленные красные нити, тени держат за ноги и утягивают за собой. Со сцены слышится рокочущий и леденящий душу смех.       Шота думает, что это — конец. Последняя страница жизни, вечный кошмар и ужасный сон. Безжалостная и приближающаяся кончина. Перед глазами все еще стоит картина потерявших форму мозгов, все еще пустотой внутри ощущается смерть друга прямо у него на глазах — и добивает убийство единственного человека, что связывал с теми днями. Он сам как сомкнутое в тело сознание, мечущееся в агонии. Ни выхода, ни спасения, ни отката назад.       Все холодеет, замирает: состояние полного не состояния. Айзава цепляется в куртку Ястреба, забывчиво хочет прийти на помощь, спасти Мика, броситься на коленях к его изуродованному телу, сделать хоть что-либо. Цепи беспомощности и ужаса оплетают тело, яростью взрываются в душе.       И в тот момент, когда сквозь перья он видит хищное лицо приближающегося Паука, Айзава принимает смерть, что отсрочила свой приход. Он малодушно сдается, чувствуя, как из глаз текут слезы.       Разбитое зеркало ожиданий разлетается на осколки, когда со стороны входа со свистящим и визгливым звуком врывается вспышка света и озаряет их всех.

***

      Ястреба и Сотриголову отбрасывает в стену: Кейго успевает только повернуться перед тем, как их толкают и впечатывают в неожиданно твердую ткань шатра. Шота валится рядом, и они как по команде тут же поднимают головы, чтобы ничего не пропустить.       Из яркого света выходит девушка, одетая в белый плащ. Паук, что попал под основную атаку, судорожно сжимает глаза и опирается на дополнительные конечности. В руках у девушки вихрится со сходящим на ультразвук пищанием сфера. Пара небольших взмахов руками, и она вытягивается в длинную ленту. Повинуясь воле хозяйки, та распадается на мелкие стрелы, чтобы дождем обрушиться на Директора и остальных из труппы. Ястреб щурится и наконец-то признает в девушке «Ослепительную» топ-героиню Имаджинариум. В груди селится надежда, что еще не все потеряно, и Кейго возвращает перья обратно к себе.       Стрелы света падают на пол, взрываются и исчезают вспышками. Директор Цирка ловко маневрирует между ними, пробираясь к героине. Два последних прыжка — и вот он уже прямо перед ее носом. Следующая сфера завихряется в руках профи, пульсирует и вытягивается в плоский щит, на который обрушиваются удары лап с огромными когтями: каждая атака шипящим уши скрипом врывается в сознание, и Кейго может только как можно плотнее закрывать уши.       Он даже не успевает заметить, как Айзава отползает в сторону, занятый тем, чтобы не ослепнуть и не оглохнуть. В руках у Имаджинариум оказываются лучи, и они срываются на схватку, пока остальные судорожно расползаются по углам, чтобы не задело: вспышки света и визга, рев и рокотание, надвигающийся ужас и разгоняющий его свет. Ястреб шарахается, когда земля начинает дрожать, и из пола начинают бугриться темные столпы образующегося Лабиринта. Стены рябят, стонут, давят всем своим весом — Таками старается уйти туда, где больше места, но пространство замыкается, и он наконец-то понимает, что Айзава пропал. Судорожно оглядывается, костеря себя, и принимает решение, несмотря на боль, взлететь.       Крылья слушаются из ряда вон плохо, его едва не разбивает о землю, пока он успевает выхватить продолжающуюся схватку между Имаджинариум, Директором и подключившимися циркачами: героиня выжигает нити, топчет и разрывает тени, разбрасывая сферы и наступая. Стены лабиринта от света таят, склизкими сгустками заливая пол. Кейго выхватывает фигуру Шоты, пробирающегося к сцене, и пикирует к нему.       Прямо перед носом вырастает темная материя, Кейго шарахается о нее плечом с силой и болью, сползая вниз и пачкая крылья в дегте: перья слипаются, тянут вниз, припечатывают к полу. Всю спину простреливает спазмом, он на секунду задыхается и сдерживает шипение. Подняться на ноги не получается — чертова темная материя тянет за собой. Изо рта вырывается бессильное рычание.       Сбоку высвечивает еще одна вспышка, давит невыносимым жаром, и сквозь стену к нему пробирается героиня. Имаджинариум выжигает себе проход, буквально светится от силы и причуды, наступает своими белыми сапогами в материю, оставляя следы. Оглядывает Кейго быстро, посылает несколько сфер в сторону и кидается к нему.       — Терпи, я быстро! Зажмурься, — шепчет она на английском, направляя руки к крыльям. Из ладоней льется свет, Кейго шипит, понимая, что героиня выжигает материю из перьев.       Это больно до зуда, но лучше выхода нет — сжимает кулаки, позволяя делать все, что надо. Чувствует, как впопыхах прижигают и рану на крыле.       С грохотом в стену врезается массивное тело Директора, и Имаджинариум отвлекается, чтобы выйти и закрыть приходящего в себя Ястреба. Гилберт бросается вперед, стучит копытами, тесня их в сторону. Таками не успевает понять, как героиня хватает его за шкирку и, прожигая черноту, тащит к сцене, попутно посылая сферы в противника. Приходит в себя только тогда, когда его буквально швыряют к стоящему на коленях Айзаве. Поднимает глаза, чтобы наорать на профи, но видит на его белом лице слезы и отчаяние, останавливаясь в моменте. Поворачивает голову вниз, чтобы осознать, к чему так стремился Сотриголова, и старается сдержать тошноту от вида размозженного лица Сущего Мика.

I lust for «after»

Я страстно желаю, чтобы наступило «завтра»,

No disaster can touch

И никакое несчастье нас не коснулось,

Touch us anymore

Не коснулось больше.

And more than ever,

I hope to never fall,

И сильнее, чем когда-либо, я надеюсь никогда не пасть

Where «enough» is not the same it was before

Туда, где «довольно» значит совсем не то, что раньше.

      У Шоты трясутся руки, он одновременно хочет прикоснуться и никак не может, совершенно не обращая внимание на то, что происходит вокруг. Перед глазами только лицо друга, воспоминания столетней давности и зияющая знакомая пустота. Кровь пропитывает брюки, живот сводит и до ужаса тошнит. По спине катится холодный пот, глотать — невыносимо. Шота хочет проснуться. Однако это — реальность, и он едва-едва прикасается кончиками пальцев к остывающему телу, вцепляется в безвольное плечо, не находя лица. От лица Ямады ничего не осталось, угадываются разве только извилины и кости, да грустно тленные глаза. Физически больно смотреть на это, на тупое тело без души и личности.       Нет больше Сущего Мика.       Он остался один.       Шота хочет выбраться отсюда, забыть последние недели как страшный сон и закрыть на замок любые воспоминания. Оторвать от себя, выкинуть, сжечь. Это был не он, не его жизнь и не бывало такого никогда. Знакомое бессилие и пустота скользят в кости, бьют по голове, заставляют чувствовать себя ничтожным.       В груди перехватывает, сбоку мелькают мушки и вспышки света: Айзава не обращает на это ни толики внимания, склоняясь над телом и утыкаясь в плечо мертвеца. Слезы душат, руки дрожат, вокруг — лишь холод. И ни-ко-го.       Изо рта вырывается скулеж.       Ястреб наблюдает за тем, как Шота проваливается все глубже, и прикрывает его содрогающуюся фигуру крылом, впериваясь взглядом в то, как героиня перед ними ловко вырисовывает руками светящиеся символы: те трещат и переливаются.       — Я накрою вас щитом! — орет она через визг и рокотание.       Кейго лишь кивает. Их и вправду будто отгораживает куполом, когда сферы из рук с грохотом взрываются в шатре, выжигая всю тьму к чертовой матери. Жар обдает тела, оставляет золой на стенах остатки Лабиринта Ужаса.       — Ушли, уроды, — цыкает героиня. А после, недовольно оглядев опустевший шатер, поворачивается и спрашивает: — А теперь отвечайте, что вы тут забыли. Каким образом нашли Цирк и что тут делали? Как ваши имена?       Ястреб осоловело моргает. Открывает и закрывает рот, переводя взгляд с Сотриголовы на героиню. Оглядывает ее полностью белый наряд, состоящий из плаща, водолазки и брюк, и не понимает, что отвечать.       — Боже, не знаете меня что ли? — не понимает профи. — Я героиня по имени Имаджинариум, вы могли…       — Да, да, знаем!.. — поспешно вскакивает Ястреб, стараясь не казаться совсем уж тупым и беспомощным в глазах коллеги. — Я — герой Ястреб, это — Сотриголова, а это…       Кейго замолкает, не зная, представлять ли Сущего Мика. Жует губы.       — Ваш почивший напарник, я так полагаю, — избавляет от ответа героиня.       — Да, Вы правы. Мы тут были по личному вопросу, если позволите, можно Ваш телефон?       — Телефон? — удивленно переспрашивает профи.       — Он самый. Нам надо… Сообщить о том, что тут случилось.       — Хорошо, — соглашается героиня. — Вам повезло, что я знаю Сотриголову, — она кивает на мужчину, что до сих пор молчит и не отцепляется от трупа. — Иначе бы пошли под раздачу.       Ястреб с благодарностью принимает телефон и дрожащими пальцами набирает телефон Незу. Переводит дыхание, стараясь успокоиться и расслабиться. В компании мертвеца не очень получается.       — Спасибо за помощь. И за крылья, — пока идут гудки, поспешно шепчет профи. Героиня принимает благодарность кивком и подходит к Айзаве, чтобы оценить состояние Сотриголовы.       Ястреб поспешно, едва ли не срывающимся голосом, докладывает Незу о случившимся. Говорит в мельчайших подробностях, обнимая сам себя и наблюдая за тем, как Имаджинариум приводит в себя Шоту: отцепляет от трупа, бьет по щекам, вытирая слезы, и просит сосредоточиться на ее голосе.       Внутри все дрожит, и даже не верится, что кошмар закончился. В голову бьет кровь, мигрень охватывает виски, когда он сообщает Незу о смерти Мика. Не хочется верить, что подобное произошло. Имаджинариум тем временем поднимает Айзаву на ноги, осматривает на наличие травм. Труп на полу ее будто бы вообще не шокирует.       — Это же Директор ЮЭЙ? — спрашивает героиня, когда Шота ей кивает на какой-то вопрос, сгорбливаясь и смотря в пол.       — А, да, — подтверждает Ястреб.       — Давай сюда, — протягивает та руку, и Кейго покорно возвращает телефон.       Имаджинариум говорит с Незу порядка пяти минут, в которые Ястреб узнает, что героиня давно следит и ищет Цирк по межнациональному заказу от всего геройского сообщества, договаривается, что сама проследит за Ястребом и Сотриголовой и организует надлежащую перевозку тела Сущего Мика.       Выходят из шатра они с чувством полной раздавленности и проигрыша.       Ястреб сжимает зудящий рубец на крыле, совсем не замечая, как тот похож на те, что украшают живот и спину Айзавы.

***

Оставь, оставь включенным свет, И я найду пусть даже через много лет Спастись, мир полон тишиной, И тонет крик, и тени над водой Так много хочется сказать Безумных слов, безумных слов Мы здесь в полной темноте Спокойных снов, спокойных снов Спокойных снов Огни, погасли все огни Ты подожди, пока не уходи Начать, все заново начать Я не боюсь, мне не привыкать

      Сущего Мика хоронят в закрытом гробу.       На улице отвратительно солнечно, настолько, что приходится надевать солнечные очки и вдавливать в нос. Возможно, это даже лучше, потому что Айзава не уверен, в каком состоянии находятся глаза — они горят и болят, возможно, даже еще хуже, чем после смерти Оборо.       Шота надеялся больше никогда не терять друга. Надеялся не плакать.       В общем, у жизни другие на него планы.       Он не помнит ни того, что было после встречи с Директором, ни того, как его доставили домой. Кто, когда, почему? Черт его знает. Перед глазами двоилось, он не видел собственных рук, только кто-то вливал в него воду и какую-то еду, пока он просто лежал на кровати, свернувшись и сжав живот. Цирк Причуд забрал у него последнее и самое дорогое — жестоко, быстро, так, что он не успел даже понять и осознать. Забрал единственного друга и душевный покой, оставил клеймо, что не забыть и не потерять, не смыть и не передать — он умрет с ним в обнимку, вспоминая о том, что было. Жизнь вновь и вновь делится на до и после, полосуется шрамами и потерями, напоминает, какой выбор он сделал. Смерть обошла его стороной, отвадилась и перекинулась на другого. Айзава не то чтобы счастлив.       Всемогущий ненавязчиво поддерживает за плечо, стараясь смотреть не слишком сочувственно. Он не так хорошо знал Сущего Мика, но долг обязывает, ровно как и нужная сейчас для Айзавы поддержка. Профи похож на ходячий скелет, на блеклую тень прошлого себя, и Тошинори даже страшно. Это всегда тяжело — терять кого-то, упускать из рук без шанса вернуть назад.       Против воли вспоминаются школьные годы, тысячи разговоров и вновь вдолбленное в голову «ты все упустил». Не учит его жизнь ничему, не принимает Шота ее уроки. Сначала их осталось двое, теперь — он один. И если бы в начале кто-нибудь спросил, кто из них проживет дольше всех, то Айзава никогда бы не назвал себя.       Как же жестоко шутит с ними судьба, как же хрупка и легка человеческая жизнь. Его друг умер быстро. Беспощадно. От руки злодея. Так, словно его жизнь ничего не значила и не весила. Что есть он, что нет его — без разницы. Пыль на плечах вселенной и атом в мироздании.       Не так, как должен был умереть. Не в своей кровати от старости. Не на заслуженном покое и в окружении близких.       У него не было прощальных слов, не было последней воли. Айзава даже не знает, как именно Мик хотел бы быть похоронен. Не водилось у них подобных разговоров, а прошлое вспоминать не хотелось. Мгновение — и нет больше человека. Нет никакой драмы, нет никакого долгого прощания. Прошелся дымкой, отпечатался смазано на задворках сознания. Испарился.       Умер.       Осталось только тело, что лежит в закрытом гробу. И в нем нет ни капельки Сущего Мика, ни капли его радости и задорности, ни капли воспоминаний. У лежащего там трупа даже нет лица. И Айзава пришел проститься не с телом. Он пришел скорбеть и похоронить воспоминания — вон те, что лежат в закрытом гробу, что метаются по голове и не дают спать. Вспышками проносятся перед глазами, колют в сердце контактом в телефоне, что уже никогда не ответит — простой набор цифр без ответа. Айзава знает. Потому что звонил десятки раз, слушая гудки и механический голос.       Почему-то внутри до этого дня тлела надежда. Он действительно ждал ответа, ждал того, что Мик появится в сети или распахнет дверь квартиры. Но ничего. Ни-че-го. Не стало Сущего Мика. И, кажется, что не было — дымка дней, рябистое воспоминание, придуманный образ. Тоска сжимает сердце, не позволяя удалить ненужный уже номер. Шота не знает почему. Просто так было спокойнее.       Так казалось, что человек еще существует.       Оказалось так странно оставаться одному. Сродни чувству, когда пишешь в один конец — письма и строчки улетают, растворяются, и их не вернуть назад. Нет ответа, даже призрачного, и понимаешь, что его и не подразумевалось. Передерни плечами, сотри сообщение и оставь в голове, чтобы не думать о том, что на самом деле хотел сказать.       А еще казалось странным, что Ямада словно испарился из реальности. Он остался внутри, в памяти, но все его реальное присутствие пропало. Все казалось пустым, лишенным наполнения. Айзаве даже казалось, что Хизаши придуман в голове — и образ, и голос, и прошлое. Стерто лицо, нет такого героя, ты сам его себе вообразил. И эти мысли судорожно атакуют, бьют по нейронам, сводят с ума.       На дне души тлеют угли ненависти и злости к Цирку. Они скребут паучьими лапами, рычат и прогоняют раз за разом оглушительный хруст черепа. Эта ненависть травит, душит горло, крутит мышцы. Шота задыхается в ней и выплевывает с приемом пищи, царапает грубый рубец на животе, осоловелым взглядом смотря в никуда.       Провожает гроб с телом Сущего Мика, едва держась на ногах.       Приходит домой и вновь звонит по номеру, где ему уже не ответят.

***

      Мидория сидит на самом краю крыши, свешивает ноги с общежития, выкуривая уже, пожалуй, вторую сигарету за вечер. Ему было чертовски стыдно и обидно за произошедшее на тренировочном поле: мало того, что подверг учителя и знакомого опасности, так еще и потерял всякий контроль над причудой. Так совсем не пойдет. В груди скребли кошки, чувство потери контроля и ведомости тяжко давило на плечи. Если бы не помощь Шинсо, то Изуку даже боится представить, что было. Причуда Всемогущего слишком сильно усилила Творца и Руну, и теперь они были в сто крат более сложными в управлении. Как с собакой, которую не можешь удержать на поводке. И теперь он вновь на гребаных едва ли не транквилизаторах и постоянном куреве, чтобы не выйти из себя — боится, что может навредить людям, сорваться. Необходимо было искусственно сбить силу, чтобы потихоньку привыкнуть ко всему, но наркотики туманили сознание. Близкое родство и прошлые обстоятельства слишком сильно связывали сознание Творца и Изуку, поэтому и он сам в последнее время как в воду опущенный. В голове никаких мыслей, никаких беспокойств, инертная масса нейронов. Он едва не спотыкается на ровном месте, ощущая, как тело холодит сковывающая слабость — нужная сейчас, но ненавистная.       В конце концов, Всемогущий запретил ему ходить на тренировки, если его и Шинсо рядом не будет. И хоть мозгом Мидория понимал, что его вины в произошедшем и влиянии на причуду нет, он все равно чувствовал стыд. Если бы тогда Шинсо не повлиял на него, то кто знает, чем все закончилось. Изуку множество раз благодарил Хитоши после того, как осознал, сидя на коленях в разрухе, какая ответственность свалилась на него. Знакомый буквально спас его, вытянул из неконтролируемой бури, и где-то внутри алчно тлел огонек того, что необходимо как можно ближе расположить парня к себе, чтобы тот мог помочь в критических ситуациях. Несомненно, Мидория мог вырваться из контроля причуды Шинсо, однако она все равно влияла на него, и оставалось надеяться, что Хитоши не воспользуется моментом.       В любом случае Изуку пока отпустил ситуацию и просто ждал следующей тренировки. Мыслями он себе не поможет, нужно приспосабливаться и идти дальше. Переезд в общежитие прошел на удивление гладко, но немного беспокоило состояние Айзавы: тот выглядел отчаянно странным. Мидория не мог никак подобрать другого описания. Шота остался все тем же, но взгляд поменялся — какой-то надломленный, исполненный твердой волей, и от него мурашки бежали по спине, если честно. Что-то случилось, и Изуку пока не понимал, что именно, однако сочувствующие и молчаливые взгляды Всемогущего в сторону Сотриголовы и отсутствие Сущего Мика напрягало. А тут еще и неожиданное молчание от Тодороки — не иначе, чем избегал его после того разговора в больнице, из-за чего в сердце кружилось беспокойство. Он же не сделал ошибку, что рассказал? Шото же нужно только время, да, и все придет на свои места?       Боже, пускай будет так. Он не хотел терять ни одного из соулмейтов. Или это жестокая усмешка судьбы, что поругавшись с одним, он приходит в равновесие с другим?       Творец настойчиво и капризно поскреб изнутри по нервам — был недоволен тем, что ограничивают, как когда-то, и теперь въедливо напоминал о себе при любой удобной возможности. Из-за наркотика и подавителя связь глушилась, Изуку не мог спуститься «вниз» и поговорить, однако по заверениям воплощения, Творец все равно все знал, так как был тесно с ним сплетен — практически знает каждую мысль, но повлиять не может. Сторонний наблюдатель с правом голоса, но без права принимать решение.       Изуку усмехается, выкидывает окурок вниз и достает новую палочку поджигая. Запах от них не то чтобы дымный — больше что-то медикаментозно-приторное. Так, что пленка остается на языке и щеках. Однако запах становится привычным, им дышут легкие, и сладко воспринимают рецепторы. Он дарит отупляющее спокойствие и пустоту. Пожалуй, пристраститься не дает только то, что от него слабеют руки и совсем не слушаются мысли. Иначе бы Мидория носил их под сердцем, хоть и ненавидя до одури.       — Уже имеешь вредные привычки?       Изуку вздрагивает, слыша знакомый голос. Поворачивается застигнутым за грехом подростком, сжимая губами. Прятаться бесполезно — пойман с поличным и распят вниманием.       — Если бы. Надеюсь получить хоть какой-то прок от нее. Хотя нервы немного успокаивает, да, — посмеивается Изуку. — Обещаю, ни с кем делиться вредными привычками не буду.       Шота внимательно оглядывает ученика. Взъерошенные волосы, подернутый дымом задумчивый взгляд: Айзава ловит в этом нотки потерянности, всполохи грусти и отчаяния. Они отзываются внутри подобно эху, дрожат на струнах и гасят разогретую ненависть и жажду мести.       Мидория ему ничего не сделал.       Айзава прослеживает тонкую струйку странно пахнущего дыма от сигареты, зажатой в пальцах Изуку — отмечает, что кожа на руках успела восстановиться с экзамена, делая себе мысленную пометку. Он уже знает ответы на некоторые вопросы, но стоит все же узнать историю полностью, от самого ученика и главного героя. Где-то в сердце скребет отеческая жалость о том, что пришлось пережить парню. Обещает себе, что выделит не один час на то, чтобы помочь Изуку выбрать правильное направление. Он не хочет, чтобы ученик остался под влиянием Цирка. Не желает даже думать, что его учили Паук или Директор. Не хочет думать, что прошлое Изуку убило его друга.       Время немного помогло, остудило жар и притупило горечь. Но Шота все равно скорбел. Все равно хотел узнать и отомстить.       — Мидория, — зовет ученика Шота, впериваясь в того серьезным взглядом. Прохладный ветер на крыше залезает под воротник. Остужает горячую шею, вихрится у спины.       Изуку легко стряхивает пепел с сигареты по воздуху и заинтересованно поворачивается, делая новую затяжку.       — Может, расскажешь, что связывает тебя с Цирком Причуд?       Дым толчками слетает с губ, Изуку не кашляет только по счастливой случайности. Вопрос слишком неожиданный и практически в цель: если бы у Изуку спросили про Лигу или Слепого Бога, то он бы и бровью не повел, а столь точный привет из прошлого оголяет и мажет чувственно по коже полосами.       — А-а что меня должно?.. — не находит ничего лучше для ответа Изуку, напрягаясь всем телом.       Взгляд Айзавы становится тверже, брови сходятся на переносице. Нервозность дает о себе знать. Шота несдержанно наклоняется и тащит ученика за воротник, поднимая за ноги. Тот ошалело висит в крепкой хватке, моргая огромными глазами — роняет из пальцев сигарету.       — Не придуривайся и не держи меня за дурака, — шипит Айзава. — Я знаю, что ты был в Цирке Причуд. Что состоял в нем. И тебе лучше ответить на мой вопрос предельно честно.       — У-учитель, подождите, я-я, — от удивления тараторит и заикается Мидория. Пытается найти судорожный ответ в перекошенном лице профи, понять, что вообще стоит отвечать.       Айзава с цоканьем отпускает и пихает Изуку. Парень едва не валится, но лишь отходит на шаг и все такими же огромными глазами смотрит на наставника.       Шота молча поднимает футболку, давая лицезреть шрам и колостому. С каким-то неправильным удовольствием наблюдает за шоком и неверием на мальчишечьем лице.       — Знаешь, кто это сделал? — спрашивает Шота, встречая удивление и испуг в глазах Мидории. Голос сквозит лютой ненавистью, но Сотриголова не может сдержать себя — каждый раз, чувствуя боль, бугристую структуру или видя шрам, он не может отделаться от воспоминаний.       — Нет… — лишь вертит в ответ головой Изуку.       — Паук. Один из труппы, — жестко припечатывает Шота, внимательно оценивая искреннюю реакцию парня. — Он хотел меня убить. И знаешь когда? Когда я спросил про тебя. Только чудом выжил.       Удивление у Мидории от слов Шоты резко сменяется на неверие и неприятно перекошенные губы.       — Не может быть, зачем же… — шепчет Изуку, сразу же понимая, в чем дело. Угли ненависти к Пауку возрождаются в душе — разгораются с новой силой. Чертов Циркач опять все испортил. Опять влез туда, куда не просили.       — Директор сказал, что ты гостил у них, — тем временем продолжает Шота, опуская футболку обратно. Хватит демонстраций. — И за время нашего «знакомства» я понял, чем занимается Цирк. Ровно как и, наконец, нашел ответ на вопрос, как ты настолько опытен в битвах. Признаю, они ужасные противники, — кривой усмешкой скользит по сухим губам. — И теперь я хочу лишь знать, участвовал ли ты в их деятельности. Что ты делал в Цирке?       Шота поступает опрометчиво. Он прекрасно знает, что нельзя задавать вопросы в лоб, нужно действовать аккуратно и спокойно. Они уже прошли все эти этапы с Незу, Всемогущим и Ястребом. Уже обговорили, что не будут наседать на парня. Незу правильно высказал свою позицию насчет возможных крыс в геройском сообществе, правильно указал на то, что Цирк кто-то покрывает, был прав насчет туманного прошлого Изуку. Вот только и Всемогущий прав в своей позиции: мальчик не виноват, что, по заверениям Директора Цирка, вырос с ними, не виноват в своей судьбе и сейчас старается быть хорошим героем и учеником. Мидория, по его мнению, единственный пока достоин принять силу и в действительности стать номером один.       Впрочем, прав и Ястреб, твердящий о том, что все не так просто и за парнем нужен глаз да глаз.       У Мидории достаточная сила в руках, настолько, что он уже сейчас может соперничать с профи. К тому же, Изуку никогда не раскрывал всех карт: даже о теневой твари они узнали только на экзамене. А что, если у него есть еще какие-то тузы в рукаве? Что, если парня условно шантажируют и заставляют что-то делать? Незу вдолбил каждому из них, что не стоит поворачивать Мидорию против них — ученик слишком силен и ценен, а падение в руки Лиги ни к чему хорошему не приведет.       Но внутри все зудит, все тлеет, рвется местью и страхом к Директору Цирка и Пауку. К тем, кто принес смерть в его жизнь.       — Я…       Изуку хлопает глазами и проклинает пустоту в мыслях. Выкуренные две сигареты с убойной дозой наркотика мало помогают умственной деятельности. Какого черта Директор не сказал ничего о том, что встречался с Айзавой? Почему Шигараки не передал об этом? Ему что, выдавать легенду, придуманную вместе с Тенебрисом насчет подпольных клубов? А про Цирк что говорить? Если Сотриголова так говорит о Цирке, то он уже знает основное, значит, врать нельзя. Соврет — подпишет себе смертный приговор.       Ну и какого черта именно сейчас Творец и Руна нестабильны, что их активация чревата последствиями? Изуку даже себя оптимально защитить не сможет.       Ладно, похуй, будь, что будет.       — Я одно время жил и тренировался с Циркачами, — признается Изуку. Отводит взгляд от Айзавы в сторону, ощущая обжигающее внимание. — Если Вы интересовались, то, наверное, знаете, что после усыновления мы с моим опекуном поехали в Америку, — Мидория напряженно сращивал события в таком порядке, чтобы к нему не было вопросов. Мозги ворочились неохотно, но адреналин разгонял кровь и заставлял думать в нужном направлении. — Тогда я еще был слеп, и знакомый Тенебриса предложил чтобы на время, пока Тенебрис улаживает все вопросы насчет переезда, карьеры и остального, меня приютили в Цирке и научили жить с «недугом». В общем-то так и было, я был с ними несколько лет, гастролируя по стране и набираясь опыта. Они использовали свои причуды и учили меня защищаться. Наверное, именно им я должен сказать спасибо за все то, что я знаю и умею.       Это безопасная правда — практически правда. И если Сотриголова встретился по счастливой случайности с цирком или искал информацию, то оптимальный вариант.       — Но это не простой Цирк Причуд, — напоминает Айзава с рокотанием. Он старательно сдерживает рвущиеся нотки в голосе, смотря на откровенно испуганного парня.       — Да, — не собирается отпираться Изуку. — Я знал, что они делают что-то неправильное, но что мне поделать? — Мидория жмет плечами и нервно растягивает губы. — Я был один, маленький и слепой. Даже если захотел бы — меня бы с большей вероятностью прибили на месте, чем позволили бы что-то сделать. В общем-то на этом все. Я жил с ними когда-то, но сейчас не знаю о них ничего. Не хочу знать, — для пущей уверенности говорит Изуку. — Мой опекун забрал меня после, мы жили в Америке, я иногда ходил на подпольные бои, чтобы не растерять навыки. Ну а то, что меня связывало с цирком… — Мидория передергивает плечами и упирается взглядом в пол. Мандраж практически бьет по вискам, врать на ходу — дело сложное и скрупулезное. Однако очень выматывающее в его-то состоянии. — Я бросил на самотек. Было и было, они меня научили тому, что я знаю, я сказал спасибо и ушел своей дорогой. А сейчас и смысла искать с ними контакта нет, — фыркает Мидория. — Потому что мне не по силам пока уничтожить его, а сам Цирк существует не один десяток лет. К тому же, я уверен, раз Вы встречались с ними, то должны были понять, что поймать и найти их не так просто.       Айзава поджимает губы и кивает. Это проясняет некоторые вещи. Ровно как и строчку насчет того, что этот кто-то, о ком упоминалось в письме — сам Мидория, ушедший из-под опеки Цирка. Конечно, это не ответы на все вопросы. Но, по крайней мере, удовлетворяющая информация.       — Скажи мне, Мидория, — медленно начинает Айзава. — Насколько силен Директор Цирка? В чем его причуда?       — Зачем Вам?.. — не понимает парень хмурясь.       — Ответь, — наседает Айзава. Сжимает кулаки.       — Ну, думаю, на уровне Старателя или сильнее даже. Давно его не видел, — просто врет Изуку. — Его причуда называется: «Лабиринт Ужаса». Директор превращается в минотавра и строит лабиринт из кошмаров людей, где и загоняет их в ловушку. И я… — Мидория открыто смотрит на Айзаву. Примерно понимает, зачем был данный вопрос, и предупреждает: — Я бы не советовал Вам драться с ним или с труппой. Они очень опасны и могут серьезно навредить. Им это… ничего не стоит. Вы, конечно, можете так же спрашивать меня по поводу Цирка, но не то чтобы я действенный источник информации сейчас — возможно, все поменялось, да и не то чтобы меня посвящали в какие-то тайны.       На самом деле, Директор никогда не сражался с Изуку в полную силу. То есть, скорее Директор жалел его и учил приемам, но даже по тем воспоминаниям Мидория может сказать, что Гилберт невероятно грозный и сильный противник. Если же говорить о сопоставимости сил, то топам придется объединиться, чтобы завалить Директора, если тот будет в своей лучшей форме и не растерял боевых навыков. Пожалуй, если говорить о расстановке сил, то на главных позициях в Лиге априори не могли быть слабые люди или просто незначительные. Все За Одного не допустил бы на верхушку какую-то шваль.       И уж точно не дал бы управлять Цирком кому-то, кто не обладал бы нужной силой и влиянием, как Директор.       — Кстати, по поводу Вашего ранения, — издалека заходит Изуку, стараясь сместить диалог в сторону. Указывает кивком на живот профи, пока тот вырывается из мыслей после сказанного. — Помните, как я говорил Вам насчет принципа работы моей причуды?       — Помню, — кивает Айзава, хмуря брови.       — Ну так вот, это, конечно, будет проблематично, но я могу помочь Вам.       На самом деле, это очень опасно — вот так использовать Творца, да еще и на живом человеке, но игра стоит свеч. Если правильно все рассчитать, то вполне возможно реконструировать ткани. По крайней мере, Творец же мог создать материю, значит, и ткани ему под силу. Надо только заручиться поддержкой Шинсо и согласием профи.       — Ты сможешь избавить меня… от этого? — неопределенно указывает на живот герой. Недоверчиво оглядывает фигуру парня, ощущая, как живот сводит — отныне вечный спутник-ощущение.       — Да, в теории, — подтверждает Мидория. А после немного привирает: — Я таким же образом восстановил свои руки, — показывает ладони ученик. — Конечно, с Вами будет тяжелее, и мне нужна будет помощь и подготовка, но ничего невозможного нет, — легко улыбается Изуку.       Мастерски уводит разговор в сторону.       — Спасибо, — принимает Айзава. — Я подумаю над этим. Да и тебе все еще следует отдохнуть после произошедшего. Ты прости, что я так резко. Я на взводе из-за ранения, — в голосе сквозит некоторая вина, Мидория даже доволен исходом разговора. — И да, они же без никотина? — принюхиваясь еще раз, указывает на тускло тлеющую на крыше сигарету. Дымок от нее уходит вверх и долетает как раз до них.       — А, да, — подтверждает Изуку. Радуется внутренне, что получилось вырулить из ситуации. — Они что-то вроде личного успокоительного. Ну или около того.       — Хорошо, ты можешь выходить на крышу иногда, — благосклонно разрешает Айзава вздыхая. Успокаивает сам себя. — Только чтобы никто не видел, как ты куришь, понял?       Изуку улыбается, демонстративно доставая новую палочку и чиркая зажигалкой. Старается вернуть легкость и забыть досадный эпизод как морок.       — Ужас какой, и не стесняется при учителе курить.       — Ну так Вы же все равно видели и знаете, — смеется Мидория, окончательно прогоняя из глаз Айзавы напряженность.

***

      — Итак, детишки, — устало звучит Айзава, стоя у доски, — близится время, когда вы сможете получить временные геройские лицензии, поэтому ваша задача на следующие две недели — выучить собственные приемы и отточить до совершенства. Очень надеюсь, что вы не разочаруете нас и покажете достойные результаты. Все быстро в тренировочный зал Гамма!       Изуку уже хочет окликнуть Шото, чтобы высказать несколько идей, но соулмейт странно быстро покидает класс, даже не смотря на него.       Внутри поселяется странное беспокойство.       Мидории это совсем не нравится.