чувствовать

Атсуму понял это позже остальных, а когда все-таки осознание реальности дошло до него — не удивился. Бокуто и Хината вместе. Встречаются, трахаются и вот что действительно удивительно, так это то, что они любят друг друга. Он видит это по искрящимся глазам младшего, настоящей улыбке Котаро и по сцепленным в замок ладошкам. Но кое-что Атсуму видит куда лучше остальных. И он сомневается, что кто-нибудь еще сможет это разглядеть. Просто Куроо болван. — Ты болван. И он не стесняется сказать ему об этом лично, когда тот только-только открыл ему дверь в свою квартиру. У Тецуро прическа не отвратительная, просто Мие смотреть на нее больно. Поэтому он смотрит куда угодно, но не на нее. — С чего это я болван. — возмущается бывший наемник, впуская друга к себе и зевает, почесывая тазовую кость. — Ты че думал не замечу. Рыжий — не твое. Даже не думай, всем плохо будет. — блондин плюхается на диван. Куроо опускает голову в пол и ухмыляется. Значит, все-таки кто-то помимо Акааши Кейджи узнал про его влюбленность, или, если быть точнее — разглядел среди наигранной фальши. Тецуро не был глупым, знал, что когда-нибудь заметят, но был свято уверен, что промолчат. Но Атсуму Мия молчать не собирался. Пускай он не сразу заметил, что у Бокуто и Шое не просто товарищество, глупым он не был и внимание к деталям у него было на высоте, а если эти детали могут повлиять на его жизнь, то он не может все это просто так оставить. Если Бокуто узнает — конец всем. И Акааши, который вообще в этом никак не замешан, и Даичи с Ойкавой, потому что те тоже очень много времени проводят с Шое, ну и, конечно же — ему с Куроо в первую очередь. А знаете, когда твоей жизни угрожает такая опасность, то рисковать в таких случаях — выбор не самый удачный. А риском был Куроо Тецуро со своими глупыми чувствами. И Мия просто не может пройти мимо, не придумать план, как избежать своей и его, — Куроо, мучительной смерти. — Ты же и сам все понимаешь, Тецу. — Атсуму смотрит черноволосому прямо в глаза, словно вгрызаясь. — Нас привалят? — скорее утверждает, чем спрашивает. — Нас привалят. — вторит блондин. И как они оба планируют это исправлять — не знают. На столе у Куроо фотографии, пачка чипсов и какие-то левые документы, которые Мия сметает собой. Тецуро сжимает его бедра, что точно останутся синяки, закусывает кожу на шее до багровых отметин. Атсуму же стонет ему прямо в ухо, шарит своими руками у черноволосого под футболкой, по спине, по груди, опускается ниже, а потом не выдерживает и сам целует в губы. Куроо трахает его прямо на этом столе, выцеловывает всего, оставляет свои следы. Атсуму не отстает. И в этом сексе нет ничего, о чем они могли бы потом сожалеть. Тецуро влюблен в Шое, Атсуму — ни в кого не влюблен, и зубы не сжимаются до скрежета от какой-то несправедливости, потому что ее и нет вовсе. И нет, Мия не шлюха, а Куроо не мальчик, который боится сделать что-то не так, оступиться или сказать не то. Потому что потом это перерастает в регулярную зависимость и Атсуму даже не жалуется, что часто слышит в полустоне не свое имя. Так все и было. Без сожалений. У Бокуто даже не могло возникнуть подозрений. Потому что Атсуму все сделал так, чтобы он точно узнал про них. Акааши думает, что это все не его дело, хотя, конечно, косвенно он к этому относится и сам. Прекрасно понимает — голову пулей снесет, если между ними пробежит крыса, пустит слух. А у Кейджи подчиненных не так много, чтобы ими разбрасываться. И ночами совсем не хотелось сидеть с одним из близнецов Мия, а именно Осаму, у себя в кабинете, постукивая по столешнице ручкой и не переставая думать о том, что им делать. Проблема была большая, ведь Куроо не прекращал касаться Шое, улыбался все чаще и больше. Тецуро все портил, когда рыдал у себя в комнате, что находится прямо на базе, чтобы не уходить домой далеко и начинать работать с самого утра. Тецуро все портил, когда задерживал объятия с рыжим, с каждым днем все дольше и дольше, оставляя у Котаро в груди неприятное покалывание. Тецуро все портил, когда говорил о нем постоянно, выглядывал среди других и к Атсуму приедалось, что он чуть ли не отзывался на новое имя. И никто не думал о том, что на самом деле все портили сами Бокуто с Хинатой. Счастливые, с пистолетами в руках, иногда гранатометами, и поцелуйчиками в щеку по утрам. Улыбались во все свои зубки, ласкались в лучах солнца, как коты. Ходили вместе на задания, никогда не возвращались по-одному, только вместе и только с кровью на руках. У Шое сладкий вкус сахарной ваты на губах. Бокуто для своего мальчика все сделает. Но Хината особо ни в чем не нуждается, кроме теплых объятий и парочки пушек в руках. Котаро чувствует себя счастливым, когда опускает свой подбородок на рыжие вихри волос, зарывается в них носом и вдыхает родной запах. — Я не люблю тебя ни на сантиметр. — хохочет Шое, прижимаясь нос к носу и тяжело дышит. — Я тебя тоже. — шепчет Бокуто ему в губы, зажмуриваясь и сталкиваясь лбами. — ни на сантиметр. И оба лгут. Хината Шое въедается под кожу, разливается по венам и артериям ядом. Бокуто знает это. Куроо тоже. Это знают все. Атсуму, который за собой оставляет жжение от кислых конфет на языке, который только что вот-вот обхватывал ладонями Куроо лицо, сжимал до боли и уходил. Акааши, который тысячу раз пожалел о том, что не пристрелил мальчишку до того, как Котаро действительно привязался, хотя и тогда бы у него была свернута шея. А потом также тысячу раз улыбался, ведь неуправляемый наемник становился хоть чуточку, иногда, редко-редко, но покорней. Знают и Осаму с Сакусой, когда смотрят за его руками, испачканными, в мозолях, изысканно скользящими и сжимающие чужие шеи. Не боятся, даже хвалят, потому что привыкают постепенно. Хината Шое был птицей, пригретой на груди, свободной и вольной, но ни разу не взлетевшей. И не потому что Бокуто не отпускал. Он отпускал, не раз и не два, и даже раскаивался на коленях, утонувши в рыжих кудрях, искрящихся глазах и выпирающих ребер на бледной коже. Но Хината никак не уходил, зацеловывал его щеки и вылизывал сердце шаловливым языком, словно действительно был под кожей. Бокуто же для всех всегда был не таким, был игрушкой, истоптанным листком или скрипкой без хозяина, что могла играть еще очень долго. И не до конца он потерял голову и рассудок, просто его никто не любил. А Шое полюбил. На все сантиметры тела и даже больше. И быстро стучащее сердце утихомирилось. Шое нравится спать на широкой груди, утыкаться носиком в шею и кусать за нос. Бокуто нравится прижимать его к себе, дуть на ушко и потом покусывать мочку. А еще им обоим нравится притворяться дурачками. Атсуму молчит. Шое, по-секрету, кое-что рассказал. И он проглотил свой язык. Не боялся, не переживал, просто знал, что нужно молчать. Хината его не заставлял, не приставлял к горлу ножи и даже с Бокуто это обсудил. Просто Мия понимал все сам. И в наивных словах он смог разглядеть правду, от которой упрямо убегал, порой отнекивался сам, выбрасывал из мыслей первыми секундами. Бокуто о Куроо говорил с улыбкой, пока Атсуму помогал тому глотать слезы. В горле застревали тысячи «ненавижу» и Тецуро лгал о том, что ненавидит. Не может так к нему относиться, потому что Котаро его друг. У него ведь не было и шанса. Нет и никогда не будет. Шое всецело не для него. И в подсознании разрушенный на миллионы осколков мир. — Ты кого-то любишь? — спрашивает Бокуто, опираясь поясницей на стол и заглядывая Куроо в душу. — С чего ты взял? — у Тецуро не дрожит голос и не подкашиваются колени. — Я знаю. — невозмутимо продолжает наемник и улыбается. — Знаешь? — а внутри застывает кровь. — Ты влюблен в моего мальчика. Мы с Хинатой давно знаем. Атсуму молчал. Котаро и Шое знали все с самого начала и тоже молчали. Без сожалений.