Школьные дни

Клаус думает, что, если он не перестанет пялиться на Пятого, получит знатную оплеуху по тому месту, о котором в приличном обществе не говорят. Но даже так, он продолжал смотреть на него с широкой улыбкой на губах. «Они всё равно думают, что я обкуренный, зачем же им противоречить», - думал про себя в этот момент Клаус. Хотелось прямо здесь достать сигарету из заднего кармана джинсов и затянуться. На душе скребли кошки, хотелось пошутить одну из тех шуток, после которых Бену приходится за него краснеть. Пятый же наверняка только скривится, а на гладком лбу проступят морщины. Не справедливо, что в таком заведении нельзя курить, ему нужно перевести дух. Что-то такое он однажды чувствовал, когда… неважно. В любом случае у него кружится голова, а ещё ему хочется спать. Ох, нет, неужели снова… — Клаус, ты в норме? — осведомился Бен, он выглядит обеспокоенным. Почему он до сих пор возится с Клаусом? Вряд ли даже он сам сможет ответить на этот вопрос. — Всё хорошо, Бенни, просто я тут понял, что Пятый затмевает меня своей красотой, — проговорил Клаус и развёл руки в стороны, будто бы показывая на сколько, Пятый превосходит его по красоте. Тот, как он и предполагал, лишь неодобрительно хмыкнул и отвёл взгляд. Вот что за идиот скажите мне. Почему он так пристально на меня смотрит, эти большие глаза, боже, как же это достало. Этот кофе хорош, но уверен, он будет слаще, если этот придурок перестанет сверлить меня взглядом. По правде сказать, Пятому было наплевать на то, кто на него и как смотрит. К подобному он привык ещё в младшей школе. Ещё тогда он уже здорово выделялся на фоне остальных. Его часто дразнили из-за того, что он был умнее и прилежнее остальных. Его не волновала и это, если умеешь держать себя в обществе, никогда не облажаешься, такая у него философия. Это у него, кстати, хорошо получалось; игнорировать и принижать людей одним лишь взглядом. Все они были ничтожны, глупы и предсказуемы, все лицемеры. Кроме Вани. Эта девочка почему-то всегда была поблизости, она не пыталась выделяться наоборот: принижала себя и свои возможности, что Пятого открыто, выбешивало. А как иначе? Единственный человек, способный вызвать у него улыбку не верит в себя же, это казалось ему нелогичным и очень глупым фактом. Один раз он в открытую сказал ей об этом, помнится это был обед, они оба сидели за отдельным столом и ели приготовленные Ваней бутерброды с зефиром и арахисовым маслом. Она тогда смешно наморщила носик и наклонила голову чуть в бок, будто надеясь, что это была одна из тех несуразных шуток, которыми Пятый изредка с ней перекидывался. Но когда она поняла, что это не шутка нахмурилась и покачала головой из стороны в сторону. «Ты ошибаешься, Пятый, я ведь и правда, самая что ни на есть, обычная, у меня не очень красивые волосы», - маленькой ручкой касается чёлки и, кажется, в сотый раз её поправляет. – «Я даже краситься не умею, как девочки из параллели». – Она тогда понуро опустила глаза и отодвинула тарелку с сэндвичами, есть, совсем не хотелось. «Но ты прекрасно играешь на скрипке», - возразил Пятый, ему не нравилось, что подруга так грустит из-за таких глупостей. Почему она не понимает, что тем-то она и выделяется – она не пытается быть лучше других, не превозносит себя, всегда готова поддержать, рядом с ней спокойно. А ещё у неё такая яркая улыбка, что сам он невольно ловит себя на мысли, что улыбается вместе с ней. Тогда он потянулся к ней и погладил по волосам. Невесомо, словно весенний ветерок, она тогда посмотрела на него сначала очень испуганно, будто видит его впервые, а потом, будто зная, о чём он подумал, наклонила голову, как кошка, желающая больше мягких прикосновений хозяина. Пятый помнит этот день, будто он произошёл на прошлой неделе, но на деле прошло уже больше семи лет. Иногда ему кажется. Что времени и вовсе не существует, иначе, почему иногда кажется, что год прошёл за час, а минута за век: не логично всё это. Но вернёмся к тому. Что этот придурок Клаус пялится на меня, словно ребёнок на леденец. — Ну, так вот, сижу я, значит на уроке Реджинальда, никого не трогаю, а он подходит и чуть ли наушники из ушей не вырывает, — Ваня. Кажется, будто она здорово изменилась за всё время их знакомства, но это не так. Она всё та же, просто выглядит чуть иначе и ведёт себя более уверенно, но на деле это всё та же Ваня. Родная милая Ваня, девочка из песочницы и сэндвичами с арахисовым маслом и зефиром. — Да в жизни не поверю, те, кто ему попадается, лежат в могилках около ограды школы – служат удобрением для цветов, — хмыкает Бен и отправляет ещё один кусок пирога себе в рот. — Вот-вот, один раз он увидел мой косяк, так потом целая история была со всем этим, — взбудоражено, проговорил Клаус, отпивая из стакана и воззрившись на Ваню. — Дурак ты, то косяк, а это просто наушники, — мороженое почти растаяло, превратившись в однородную массу, но девушка просто не заметила этого, разговор был намного интереснее. — Просто признай, что он меня ненавидит, — поднял руки к небу Клаус и уставился на подругу, будто ища у неё поддержки. Не дождался. — Я бы тебе сама за косяк по башке дала, будь моя воля, — хмыкнула Ваня и, зачерпнув молочную смесь в ложку, злобно пригрозила ею Клаусу. — Ой, ой, ой, — захныкал тот, готовый спрятаться за Беном. — Как дети малые, честное слово, — пробурчал Пятый, переводя взгляд на Ваню, а потом уже и на парней. На Клауса. Снова это странное чувство где-то под рёбрами. — Ну, тогда ты – наш папа, — выпалил он, желая наконец прервать этот тягучий момент, перерастающий в вечность. Пятый свел брови домиком, но взгляд не отвёл, это могло продолжаться достаточно долго, но Клаус вскоре заморгал и принялся тереть пальцами пересохшие глаза. — Нам вас оставить? — Ваня редко подшучивет над кем-то, но когда начинала, задевала самые больные места. Зачерпнув ещё немного молочной жижи, она перевела взгляд с Пятого на Клауса, тот заметно поёжился. — Ваня, думаю, что не стоит так говорить, а то Клаус сгорит от смущения, — непривычно холодным тоном процедил Пятый, но злобы на его лице не было, лишь раздражение, которое никому из его окружения было не ново. — А ты и не против, — поиграла бровями Ваня, но по её голосу было видно, что всё это лишь шутка. — Мы вам тут не мешаем, может нам уйти? — прошипел Клаус. Ему не нравилось, куда завернул их разговор, как никогда хотелось сморозить очередную бессмысленную шутку, но язык будто прилип к нёбу, а в голове была лишь пустота. — Ты уж нам точно не мешаешь, нам с тобой ещё много чего надо еще обсудить, — Ваня смотрит на Клауса так, будто он понял её намёк. А он его не понял. — Ты о чём? — сейчас он обкуренный, так что никто не подумает, что он тупой (что, кстати, чистая правда). — Мне казалось это ты у нас Клаус по части тупых подколов, — заметил Бен, отпивая немного чая. — Ну так… — он не знал, что можно ответить на такое, он всегда ведь только шутит, может иногда очень уж тупые, но всё же шутки. — Я перенимаю эстафету, — Ваня хитро улыбается и снова смотрит на Клауса. — Оно и видно, но тебе не следует увлекаться, иначе станешь такой же, как и они, - Пятый самодовольно ухмыляется и смотрит сначала на Ваню, а потом и на Клауса. — Чё ты на меня пялишься? — Клаус не такой пофигист, как Пятый и скрывать своё волнение не в силах. — А это что, запрещено? — Пятый самодовольно ухмыляется и складывает пальцы домиком, всё это уже похоже на игру, в которой он заметно лидирует. — Какие страсти, — шепчет Ваня, пытаясь, то ли сгустить, то ли разбавить краски. — И не говори, — промычал Бен, пережёвывая особенно большой кусок пирога. — Что за фигня, — пробурчал Клаус, отводя глаза.

***

Над городом сгущались сумерки. Четверо друзей шли по улицам города, каждый думал о своём. На небе поочерёдно загорались звёзды. — Эй, посмотрите, — это был Клаус. Он шёл рядом с Беном, качаясь из стороны в сторону, будто алкоголик (что, собственно, было близко к правде) и указывал пальцем в небо. На его фоне, его костлявая ладонь выглядело зловеще, буду её только что, вытащили из гроба и пришпилили к нему. — На что? — Бен отвлёкся от размышлений и уставился сначала на костлявую руку Клауса, пытаясь понять, на что он указывает, а потом и на небо. — Красиво, — прошептала Ваня, посмотрев туда же, куда указывал Клаус. — Это всего лишь небесные тела, состоящее из газа или плазмы, которые взорвались миллионы лет назад, — Пятый устало потирает переносицу, но тоже поднимает взгляд к небу. Звёзды. Мириады звёзд раскинулись по чёрному небу, словно блики на колышущихся волнах океана. Даже являясь ярым скептиком, Пятый не мог отрицать, что это зрелище восхитительно. — Знаешь, Пятый, не всегда нужно быть таким скептиком, наслаждайся моментом, — Клаус не заметил, как слова сорвались с его губ и разрезали тишину. Друзья продолжали идти, но заметно замедлили шаг, чтобы полюбоваться немым великолепием. — Звучит как вшивая цитата из пабликов, — фыркнул Пятый и посмотрел на Клауса. Их взгляды пересеклись. Снова. В потёмках глаза Пятого казались угольно чёрными, а молочная кожа неестественно белой. Клаус на секунду забыл, как дышать, кровь к мозгу не подступала, мыслей было одновременно бесконечное множество и нулевое количество. Почему так? Никотин должен был уже выветриться, мысли не могут так быстро мелькать в мозгу, и голова у Клауса так кружится лишь после очередной затяжки кокаином. Только тогда взрываются фейерверки и так дрожат коленки. Что с ним, чёрт возьми, что это за жидкость в уголках глаз? — Оттуда я их и выуживаю, девочкам нравится такая дребедень, — Клаус хочет, чтобы всё это закончилось, чтобы мысли перестали так кружится, ему не нравится это, но он никак не может перестать смотреть на Пятого. Зелёные, цвета свежескошенной травы, глаза, во тьме улиц и под редкими фонарями, казались угольно чёрными.