И снов пожелаю тебе — где я не дышу

I need some time to rest my head lay my back down on your bed and you'll find me dead

Хиджиката красив во сне — Сого наблюдает из привычной засады, чтобы засвидетельствовать. Не только во сне — мы же тут не слепые и не идиоты — но здесь случай особый, красота умиротворённая, безмятежная. Запретная уязвимость и несвойственное спокойствие, и Сого подглядывает бессовестно, но его не прогнали ни разу и не вывесили щеколды на двери-картонки — а значит, приходить ему можно. Приходить и садиться рядом, пристраиваться неподвижным изваянием и присматривать за таким же неподвижным — твой ангел-хранитель походу самоубился, у тебя остался только я и подменяющий меня мой неспящий двойник — стеречь и не спасать, изучать по контурам и приглушённым в темноте чертам. Тянет поднести палец к приоткрытым губам и провести по нижней, сдвинуть чёлку и огладить лоб, касаться осторожно, будто пробрался в логово к дикому-неприрученному и каждую секунду вышагиваешь по краю. Хиджиката хотя бы во сне не хмурится, лицо совсем юное, без заострённостей и суровости, от которой холодом подкожным, лицо без тревог, когда лишь тенью-лентой невесомо по скуле, когда не изъедают служебные заботы и не выматывает неутихающий дурдом повседневности. Когда я не ебу ему мозг, если быть точнее. Сого обнимает себя за колени, склоняет голову и следит заворожённо, как размеренно поднимается грудная клетка на вдохе. Спящему Хиджикате хочется подкинуть какую-нибудь глупость — усы маркером или косички из чёлки, склеенные сигареты в пачке или шарики навозных жуков под подушку. Или собственный труп под бок, прикрытый уголком одеяла. У Сого бывают безумные идеи — почти все такие, если говорить откровенно — но эта вышла прям гениальная. Всегда было любопытно, как отреагирует Хиджиката — когда бесящее и доводящее до ручки упадёт перед ним бездыханным телом. И теперь у Сого есть ответ. Картинка перед глазами, где привычно непрошибаемый Тоширо буквально немеет и смотрит на замершем прицеле, парализованный ужасом и провальной попыткой уберечь любой ценой. И как на зацикленной перемотке его застывшее лицо — в момент, когда он думает, что свихнувшийся Сого всерьёз перерезал себе глотку. Сого задавал себе вопрос — а смог бы ты взаправду? Лезвием по артерии и кровавым фонтаном на руки-на лицо-на обратную сторону зрачка? Сого не считает самоубийство проявлением слабости, когда напротив ведь — контроль до последнего, самому себе подведённая черта, шах и мат, красивая наёбка и уход от проблем, пик драмы и вечная вина покинутому. В инсценировке с цепью и пилой настоящий суицид не входил в планы, но Сого был на грани, и чёрт его знает, насколько бы его доломало предательство Хиджикаты, но благородный ублюдок упрямо отказывался его бросать. заткнись, я не позволю тебе умереть. Сого выплывает из утянувших воспоминаний — расцветшая перед ним безмятежность бессознательности заходится рябью, спящее лицо искажается болезненной гримасой, рука сжимается в кулак и вцепляется в одеяло. Сого подбирается ближе, вглядывается хищно в чужое бессилие и ловит каждый выбитый из ритма резкий выдох. Чего боится во снах человек, который насмотрелся кошмаров наяву? Который пускает кровь сам — не моргая, а то и с ухмылками? Сого видел эти оскалы — мурашки и уколом осознание, что не того воина в Шинсенгуми нарекли кровожадным палачом. Сого бездействует. Нормальный человек бы растормошил, разбудил и выдернул из кошмара, но Сого интересно смотреть. Если тьма в тебя вцепилась — рви зубами в ответ, сопротивляйся, укрощай, ты же демон у меня не просто из-за пафосного прозвища для запугивания новобранцев. Хиджиката мечется по подушке — Сого заглядывается на ломанный контур изогнутой шеи и едва сдерживается, чтобы не тронуть пальцами взбухшую пульсирующую вену. Чужой мрак манит и опаляет, если склониться совсем близко, можно вдохнуть у самой кожи или языком мазнуть раскалённое, можно обхватить шею руками и удерживать, чтобы не мотал головой и не давился своими же хрипами. А можно смотреть-смотреть-смотреть, кусать нервно губы и хотеть задыхаться в унисон. От истины никуда не денешься — Хиджиката красив всегда. Сого уже тянет руку к плечу, но Хиджикату вроде отпускает. Отступает внезапно, как и нахлынуло, Тоширо не просыпается, но тьма разжимает тиски и расползается тенями по углам, сбегает сквозняком по коленям и жалит напоследок запястье. Сого поправляет на Хиджикате выскользнувшее из хватки одеяло, ложится не в постель, но рядом — клубком кошачьим, клубком змеиным, лицом к лицу, прицельным в бессознательное, карей мглой в спрятанные под веками, переглядывается с дремлющей бездной, тревожить которую имеет право только он. Тьма ближе так и не подбирается — не рискует при конкуренте. — Ну и куда это вы намылились? — А детёнкам любопытным спать пора, а не вопросы задавать. Сого недовольно цокает — Кондо смеётся беззлобно и треплет его по голове, как вечного восьмилетку. Сого не вырывается, только глаза закатывает и запахивает ворот, прячась от скользких ознобов вышагивающего по крыльцу вечера. Сого не бесится с того, что Кондо до сих пор видит в нём ребёнка, потому что в этом презрения никакого — только привязанность искренняя и бесконечное обожание. И Сого будто сдаётся, не возражает и льнёт под руку сам, лохматясь макушкой. Не как от Хиджикаты. От него совсем иначе читается это его немое “опять ты, мелкий” — проскакивающее во взгляде или в едкой усмешке — это свысока и с прищуром равнодушным, уничижительное и растаптывающее — ты смешон, ты отвратителен, ты незначителен. Или Окита просто дохера выдумывает. И Хиджиката тоже может смотреть с теплотой, с обожанием и даже с какой-то непозволительной нежностью — и это как раз с толку и сбивает, с ума сводит откровенно и не даёт уснуть по ночам. Сого подходит к Хиджикате, пока тот курит чуть поодаль от остальной шебутной компашки, собравшейся на ночные приключения по взрослым увеселительным заведениям — держится в стороне, будто специально, чтобы удобнее было ловить его в фокус и сводить к нему весь мир. — И ты тоже что ли с ними? — А что, нельзя? — бросает Хиджиката небрежно. — Не понимаю просто, с хера ли ты там забыл. — А я отчитываться перед тобой должен? — Хиджиката стряхивает пепел в сторону, оглянувшись мимолётно через плечо, и наклоняется ближе, чтобы ужалить край уха полушёпотом. — Я вроде как порвал твою цепь. Сого прикусывает губу — от накатившей злости и неспособности подобрать дерзкий ответ. Пока фразы зреют в голове, Тоширо уже отстраняется, исказившись полуулыбкой, — всего лишь уголок губ вверх, но под рёбра полоснуло и зажгло будто щёлочью. Озноб уже не от холода, а потому что внутри секундной волной отмерло и сковалось ледяной коркой от встречного безразличия. Сого прожигает взглядом удаляющуюся спину, морщится от беззаботного фонового гогота и уходит с крыльца — без лишних вопросов и в постель, как послушный мальчик. Сого понимает, что Хиджиката ему ни черта не должен. И когда он спрашивает вот так напрямую — а кто ты такой, чтобы чего-то мне не позволять — у Сого не находится причин и оправданий. Я просто приковываю тебя к себе цепью для разговоров по душам и разыгрываю на твоих глазах суицид, чтобы узнать, как ты ко мне относишься — хуй знает, кто я тебе после такого. Но бессилие и ублюдочная ревность выжигают кислотой внутренности — и Сого шипит, глуша дробь пульса в висках и укладываясь в холодный футон. Сого старается не думать о — тонкие пальцы с накрашенными алыми ногтями порхают и рисуют узоры на твёрдом плече, наигранный звонкий смех в ответ на сказанное что-то низким и хрипловатым, потому что в таких заведениях ценят светские беседы, и остроумным собеседникам дамы охотнее позволяют залезть к себе под подол — не представлять слишком ярко, как — женские руки оплетают змеями и пробираются будто ненавязчиво под ворот кимоно, как Хиджиката медленно тушит сигарету в пепельнице и настойчиво оглаживает оголённое бедро — не чувствовать на себе презрительный и насмехающийся взгляд — а кто ты такой, чтобы запретить мне? Сого жмурится и встряхивает головой, отгоняя и отрицая, перебивает лезущие в голову образы своим личным и сбережённым в памяти — как трещала и рвалась по звеньям цепь, которая не обрывалась совместными усилиями и не пробивалась камнем, как сильные руки удерживали на весу, а потом бережно укладывали на холодный пол, пока севший голос приказным тоном велел не отключаться, как Хиджиката взвалил Сого себе на спину, как с рычанием выбил ногой дверь и нёс на себе — как ему в тот момент казалось — остывающее тело, вслушиваясь в едва уловимый пульс. И оно наслаивается и переплетается, и в мыслях уже не чужие, а свои пальцы считывают тепло с раскалённой кожи, а сила, что рвала цепь, рывком прижимает к себе и вдавливает в матрас, впутавшийся в волосы запах сигарет добавляет иллюзию присутствия и скрашивает фантазию, пока здесь, в душной реальности, рука сама соскальзывает под одеяло вниз. Не такого исхода Сого ждал от своей восхитительной идеи с совместным заточением, и история с пилой точно должна была привести не к этому — один на приступе отмороженного похуизма сваливает в бордель, строя из себя лихого гуляку и похитителя дамских сердец, пока другой сбивается на вдохах и двигает рукой под одеялом, кусая губы в смеси восхищения им и отвращения к себе. И где-то здесь проходит надлом, что-то неправильное и нездоровое до липких мурашек, и оставлять всё в таком катастрофичном бардаке нельзя, и нужно вытрясать друг из друга недопонимания и хоть раз по-человечески поговорить ртом, но Сого ртом может сейчас только ловить разряженный воздух в погоне за вспышкой-взрывом-звоном-рвущихся-цепей и последующей пустотой — чтобы только оседающий вакуум и наконец-то никаких изматывающих мыслей. Хиджиката возвращается примерно спустя вечность — Сого не сверяется по часам, выпадает из времени и болтается на грани полусна в свете невыключенной лампы. За Хиджикатой разливается ночь фоном, пока он курит неспешно в дверях и обрамляется чернотой, из которой сплетается и которой врастает под кожу, себя травит дымом, а Окиту — всей своей сущностью, которую не постичь, не приручить и не прогнать из себя прочь, если уж однажды вляпался. Сого реагирует на него поворотом головы, смотрит безразлично, как будто вовсе нет дела, как будто это не им одним поросли все мысли, как терновыми жгутами. — Ну что, нагулялся по бабам своим? Хиджиката медленно выдыхает — дым струится картинно, и сам Тоширо будто сходит с холстов, которые свитками тайно перевозили бы под покровом ночи, за которые устраивали бы войны и из-за которых теряли бы рассудок императоры. — Мы сценку какую-то разыгрываем? Закатишь мне сейчас скандал, будешь искать на мне следы помады, унюхаешь чужие духи? — Угомонись, кому ты нужен. Заразу только всякую не притащи. — Заботливый какой. Не переживай, это элитное заведение. — У тебя нет денег на элитное. — Думаешь, на меня могут вешаться только за деньги? Сого едва не задыхается восторгом — как же Тоши выёбывается, господи. Они ломают комедию на ровном месте — ведь ясно обоим, что Хиджикате до лампочки бордели, искушения и женское внимание, он потащился туда просто как сопровождающий, угрюмо пить и следить, чтобы главнокомандующий не творил глупостей и не срамил честь и без того безнадёжной полиции. Но отрицать глупо — Хиджиката во внимании не нуждается, но никогда не будет им обделён, и письма от его поклонниц и поклонников Сого перехватывает лично, прочитывает каждое, после чего поджигает украденной зажигалкой и закапывает обугленные клочки на заднем дворе штаба. Хиджиката даже дерзит красиво — и имеет на это все права. Сого вот с его выебонами либо переиграет в карикатурную капризную девицу, либо надуется обиженным дитём и будет добивать молчанкой, в очередной раз злясь на то, как невнимательны люди к его тонкой и ранимой натуре. Хиджиката же выёбывается так, что хочется любоваться — в едином приступе бешенства и обожания — поаплодировать и попросить повторить на бис. Сого решает перевести тему, ведь если зациклиться на Хиджикате, то можно свихнуться — история его жизни, не иначе. — А меня почему не берут? Вдруг я тоже хочу? — Ты? В бордель? К женщинам? Хороший мой, — Тоши перебивает бессовестный смешок затяжкой. — Не смеши, очень тебя прошу. И ради бога, не воспринимай это как вызов, пожалей психику женщинам и мне. Сого бы его придушил, если бы не лень было выбираться из футона. У них переглядки вместо скрещенных мечей, минное поле из тишины под прицелами зрачков, и это даже не обмен колкостями, потому что в ударе только один Хиджиката, и всё это как театр одного актёра для единственного зрителя — ты уже зажёг по полной с этой долбанной цепью и пилой, теперь моя очередь — и Сого не находит слов, чтобы отбить и выкрутиться, и он к такому не привык, сам не свой в последнее время, сам себя довёл до отчаяния и абсурда. Ему будто действительно больше нечего сказать, нечего из себя выжать и нечего из себя строить — змея растратила последний яд, прикусив самой себе язык. — Ты припёрся просто накурить мне тут? Хиджиката ведёт сигаретой по воздуху и пожимает плечом. — Меньшее, как я могу тебе навредить. — Само твоё существование вредит мне. Тоширо докуривает и усмехается — надорванным шелестом по безмолвию застывшей ночи — задвигает дверь и молча уходит, проскользнув по стенам отброшенной вытянутой тенью. Сого отворачивается, вжимается щекой в подушку и кутается в одеяло, дёргает рывком, укрываясь с головой, бьёт злобно ногами, уплотняя вокруг себя одеяльный кокон, сворачивается в бесформенный калачик и жмурится, забыв про свет и валяющуюся где-то за спиной маску. Ненавидеть Хиджикату не получается. Восхищаться же — самозабвенно и взахлёб. Бессонница бесцеремонно устраивается рядом, обнимает со спины и шелестит бессвязным шёпотом на ухо — но своё внутреннее всё равно перекрикивает. Сого пинком раскидывает своё одеяльное убежище, встаёт с футона и выходит из комнаты — маршрут неизменный, хоть вслепую и с перебитыми ногами, оно зазывает скрипом половиц и тиканьем воображаемых часов, растянутая вечность до рассвета-ориентира и обе стрелки остриём под рёбра на вдохе. Хиджиката снова спит беспокойно. Сого с порога чувствует это тёмное, что оплело и не отпускает, ступает осторожно и не сводит глаза с подрагивающей руки, протянутой в никуда и хватающей пустоту. Сого ложится сперва лишь тенью, а потом опускается рядом сам — кошмар вцепился крепко, Хиджиката не просыпается и только вздрагивает на ощутимую помеху, но не прогоняет. Сого рискует быть придушенным, но всё равно подлезает, как коты ложатся на больное, прижимается и обвивает рукой, будто вбирает в себя чужую тьму, сливается с ней своей и прислушивается. У Тоширо в груди колотит так, что у Сого отдаёт в лопатки, его рвущееся удержать сложно, но Сого старается, впивается с нездоровым восторгом и вжимает пальцы в обжигающее даже через одежду. Чего же ты всё-таки боишься? Клоуна с красным шариком, дантиста, чупакабру, огромного волосатого йети из детской телепередачи? Или что-то стихийное, вроде цунами или пожара? Кондо рассказывал, как Тоши в свои одиннадцать проснулся в полыхающем доме — вдруг ему снятся бесконечные коридоры в огне, лабиринт в дыму и забившая горло сажа? Сого не разгадывает чужое-мечущееся, но легче своим присутствием всё же делает. Хиджиката успокаивается и выдыхает наконец-то ровно — волнами било о скалы и стихло, отступило шипящей пеной и оставило солёные порезы — и он больше не дёргается, не вскидывает руку и не ловит что-то незримое и ускользающее в рассвет в паре часов отсюда. Сого затихает тоже, чтобы не опомнились и не прогнали — ловец снов и укротитель кошмаров — лежит неподвижно, подстраиваясь пульсом в пульс, жмётся к груди и даже терпит то, что одного на двоих одеяла не хватает, чтобы с запасом укрыть его спину. На утро Сого просыпается уже в пустой постели, проводит рукой по ещё тёплой подушке, подтаскивает её к себе и обнимает, закрыв глаза на оставшееся время до будильника, который всё равно проспит. Котёнок вываливается из кустов — взъерошенный весь, в травинках и листиках, встряхивается и изворачивается, чтобы вылизать потрёпанный бок. Сого смотрит на выкатившийся комок без особого интереса. Кошки пасутся здесь постоянно, потом их котята расползаются по всему парку, мяучат и клянчат еду. Сого лучше потерпит писклявых котят, чем орущих детей, чьи вопли время от времени долетают и сюда, хотя он и выбрал самую отдалённую скамейку. Но у Сого ничего не клянчат, потому что у него ничего и нет — от последнего пирожка осталась только салфетка в крошках. Котёнок с виду дикий, но не пугливый, крутится вокруг Сого по каким-то своим котячьим замыслам и запрыгивает ему на колени. Сого не возражает, приподнимает молча руку, позволяя своевольному пушистому устроиться удобнее и оставить когтистыми лапками пару затяжек на его брюках. С тех самых душевных посиделок на цепи накапывают дни, а ничего так и не проясняется. У Сого мысли уже сплелись в клубок, не утихает и даже в сны отдаёт отголосками, извращённая проверка чувств дала результаты, но продолжения так и не последовало, и Сого понятия не имеет, какой мыслительный процесс запустил в голове Хиджикаты, но выяснять через разговор один на один не полезет точно. Хиджиката ведь ничего не сделал ему после случившегося. Не наорал, не пнул под дых, даже не разбил ради приличия нос. Только смотрел долго и будто насквозь, и дым стоял между ними — не от сигарет, а от случившегося только на двоих взрыва, дотлевало и разлеталось обрывками пепла над остывающей между ними котловиной, и молчание запекалось смолой и жгло лёгкие. Сого в его глазах наверняка пробил последнее дно, разочаровываться в нём дальше уже некуда, но Сого же обязательно выкинет что-нибудь ещё. Что бы я ни вытворил — ты всё равно не уходишь. Какой нормальный человек станет терпеть подобное — выходящее за грани и сигналящее во все сирены о неправильности — проглотит и забудет, продолжит разговаривать и дальше сосуществовать бок о бок? Нормальный не станет, ясное дело. А вот Хиджиката — вполне. Этот поймёт и простит любую больную выходку, отмажет Окиту даже от сотворённого им апокалипсиса. Сого наглаживает котёнку спину, но тому что-то стреляет в загадочную котёночью голову — он внезапно вскидывается, прокручивается и расцарапывает Оките руку, слетает с колен и уносится обратно в парковые заросли. Сого морщится и оглядывает оставленные царапины — размашисто по косой от запястья вниз, вздуваются и жгут. Через рукав, наверное, так бы не задело, но Сого снял камзол и повесил на спинку скамейки, оставшись совершенно беззащитным перед когтистыми атаками беспощадных котят. Сого прячет царапины под манжет рубашки и зла на сбежавшего вредителя не держит — видимо, вот настолько он неприятная компания. Хиджиката оборачивается мельком через плечо — ну подумаешь, здесь постоянно пасутся всякие Окиты, заявляются без приглашений, хамят, иногда ноют, иногда бессовестно утаскивают еду. Сого в комнате Тоширо привычнее даже, чем в своей — здесь телик, здесь пропахнешь сигаретами, как в курилке, здесь можно тюкнуть в бок и получить ответный щипок в бедро, здесь в тишине можно отдохнуть даже от галдежа в собственной башке. В последнее время тишина выходит какая-то гнетущая — ещё бы не накопиться недосказанностям, но никто первый не заговаривает, а Сого довольствуется тем, что его до сих пор не прогнали взашей, да и вообще после случившегося не переломали ему пару конечностей, хотя Сого так-то понимает — заслужил. Сого не просто держится рядом — устраивается вплотную, укладывает голову на плечо, роняет руки на сложенные колени, молчит и теребит до бахромы потрепавшийся пластырь у запястья. Хиджиката от своих дел не отвлекается — то ли из-за должности на нём столько бумажек и отчётностей, то ли тут двойная порция, потому что он выполняет ещё и работу за Сого. И тут сразу спрашивается, с кем ещё ты вот так посидишь, в разделённом на двоих вечере без забот и беготни, в молчании без обязательств, в необговариваемой тактильности — касания как отдельный парадокс, потому что тянет обоюдно, бедным несчастным в просторной комнате негде разместиться, кроме как под боком друг у друга, плечом к плечу или головой на колени, привыклось давно и не кажется странным, да даже если носом в нос ткнёшься — не будет ни возмущений, ни удивлённых взглядов, можно было бы и вовсе обнаглеть и поцеловать в уголок губ, не отстраняться и вот так сидеть неподвижно, сжав при этом руку, чтобы никаких лишних вопросов. кому ещё ты такой нужен? Хиджиката опускает взгляд на болтающийся пластырь, одёргивает край и хмурится. — Кто тебя так? — Уличные котята проявляют ко мне ноль уважения. — Ты обработал хоть? — Водой промыл и заклеил. — Балда, — Тоши выдвигает из стола ящик, достаёт флакон перекиси с ватой и бинтами и разворачивается к Сого, готовясь оказать немного запоздалую неотложную помощь. Сого нехотя отстраняется, подняв голову ленивым болванчиком, подставляет руку и дёргается, когда Тоши резко отклеивает поношенный пластырь. Не глупит и не вырывается, пока Тоши обрабатывает смоченной ватой царапины, отворачивается и разглядывает стены, потому что смотреть, как о тебе заботятся, как-то непривычно и странно. Сого как-то не обращал внимание, но сейчас задумывается, что у Хиджикаты постоянно под рукой что-то из аптечки. Конечно, Сого ж притаскивается к нему после драк с ёрозуйской девчонкой, в синяках весь и в ссадинах, ворчащий под нос, но довольный — дружба с Кагурой пинком вернула в детство, которого у Сого толком и не было. И Хиджиката уже на автомате готовит пластыри — специально цветные и с какими-то детсадовскими рисунками, но это они с Сого вместе накупили несколько коробок, потому что есть в этом что-то особенное, когда суровые воины и стражи порядка, а на щеках — клубнички и ромашки. Хиджиката заклеивает царапины двумя пластырями накрест, а сверху ещё наматывает бинтов, чтобы Сого не чесал и не отковыривал корки. Сого выцепляет момент картинкой в память — его запястье в руках Хиджикаты, пальцы обхватывают в кольцо и касаются осторожно, хотя Хиджиката может сжать стальной хваткой, и ему бы попробовать как-нибудь, можно даже прижать обхваченные запястья к столу — просто проверить, что из этой затеи выйдет. Ты никогда не знаешь, как поведёт — Хиджиката и тебя с него. Что-то мимолётное, как сквозняк по затылку, выцеловывает ознобы по позвонкам и в голову напускает чёрный туман, потому что Хиджиката как-то по-особенному повернулся, тень упала на лицо как-то завораживающе, и привычный прищур на затяжке отозвался внутри чуть ли не скулежом, чем-то натянутым и необратимым. Это как не знать, что у тебя чувствительное место под коленом, пока пьяный Хиджиката на каком-то шебутном порыве не проведёт там рукой и не заставит дёрнуться. Хиджиката отпускает перевязанную руку и убирает перекись и огрызки бинтов обратно в ящик. Сого вертит рукой на пробу — не жмёт и не болит — и вместо благодарности опускает голову обратно на плечо. Один замалчивает проблему, другой не выпытывает и не прогоняет — схема рабочая, но и она вот-вот даст сбой. И воздух тяжелеет будто заранее. У Хиджикаты очередной кошмар — уже как по расписанию, и Сого снова рядом, чтобы не пропустить. А ведь можно днём спросить будто невзначай — как спалось и что снилось — но Хиджиката в последнее время даже для себя чересчур суровый и уставший, что у Сого хватает ума не подлезать и не выбешивать. Не подлезает он и сейчас, как будто чужое-мечущееся может его обжечь, опутать и затянуть к себе, но Сого ведь уже подбирался близко, утихомиривал присутствием и оставался до утра, и логика странная — не отдам, но и не спасу — и Сого здесь видит свой больной замысел — только мне можно рядом, его кошмары только мои, и он сам только мой. Но в этот раз Сого решает не быть мудаком и всё-таки будит, цепляет за плечо и тормошит — Хиджиката просыпается резко, вздрагивает весь и перехватывает запястье, смотрит загнанно, пока пытается отдышаться. Сого на всякий случай замирает. Хиджиката дышит сбивчиво, отпускает Сого и тянет руку к его шее. Сого не дёргается — ну попробуй, если полегчает. Но Хиджиката касается осторожно, проводит невесомо поперёк горла, ведёт чуть выше, прижимает два пальца. И слушает пульс. У Сого холодеют руки. Сонная артерия отстукивает под пальцами слегка мимо ритма, пока Тоширо слушает и медленно успокаивается — отзывается, бьётся, живой. Картинка выстраивается по паззлам, осознание закручивает клубок где-то под ключицами — не продохнуть. — Прости, — Сого свой голос не узнаёт — хриплый и выцветший, будто срывался на крик с самого утра. Слово выговаривается почему-то только сейчас, хотя вертелось в голове все эти дни как заевшее заклинание. — За что? — Хиджиката мрачно усмехается, убирает руку и приподнимается, потянувшись за сигаретами. — За то, что моё воображение подкидывает мне в сны тебя, перерезающего пилой себе горло? Сого опускает глаза, ощупывает сам себя за шею, сглатывает с трудом под прижатой ладонью. — За то, что дал повод твоему воображению так разыграться. — Ну это только мне в минус, что я такой впечатлительный, — Хиджиката щёлкает зажигалкой — всполох мазком по заострённому лицу — закуривает и выдыхает в сторону дым. Сого поглядывает в натянутом молчании, впивается ногтями в руку и замечает не сразу — вот дурак, теперь и вторая рука будет в царапинах. — Хочешь секрет? — в полумраке голос Хиджикаты всегда царапает по-особенному. — У нас с тобой гораздо легче всё будет складываться, если мы не будем молчать. Сого нервно прыскает, театрально всплеснув руками. — Обалдеть, а что ж ты сам ни разу так не читерил? — Я думал, это у тебя ко мне претензии, нет? — Ты типа старше и умнее — я ждал, что ты возьмёшь ответственность. Хиджиката скептично хмыкает. Вытягивает руку, шебуршит наваленными газетами и пододвигает к себе отысканную пепельницу. Сого смотрит на него порой и понять не может, куда делось хулиганьё прошедших дней, тот самый зачинщик драк и безродный лесной мальчик, что остерегался людей и смотрел по-волчьи, а Сого — уже тогда без мозгов и инстинкта самосохранения — дразнил и пытался задеть. А потом приглядывается и видит ясно, как в рассветных лучах — никуда он не девался, просто с годами укротил сам себя и припрятал клыки. Шпана надела униформу и теперь охраняет порядок, который сама же раньше и нарушала, волчий мальчик уже не шарахается людей, но по-прежнему не доверяет, повзрослел и отыгрывает грозного начальника, дьявольского замкома, борца за справедливость, сильного и достойного мужчину. И ведь охуенно получается, на самом-то деле. — Я молчу, потому что всегда молчишь ты, — Сого подтягивает к себе колени, какой-то весь внезапно маленький и уязвимый, будто ему снова лет десять, и Хиджиката вот-вот отчитает его за лазанье по деревьям или драку с деревенскими детьми. — Мне кажется, что только это нас не ломает. Хиджиката смотрит задумчиво мимо. Он не впервые выслушивает от Сого, какой он хуёвый и во всём виноватый, ему в принципе напоминать не надо, но если Сого от этого легче, если он так заткнётся — то пусть. Сого боится вдуматься и осознать наконец — то, как они на самом деле похожи. И Хиджиката понимает сам, что был не лучшим примером для подражания, но Сого ж впитывал всё как губка, переняв в итоге и цинизм, и сарказм, и отбитость в выражении эмоций. И это изматывает до трясучки — удерживать апокалипсис в пределах своего тела, чтобы он не перекинулся на того, кто рядом. Забавно — потому что тот, кто рядом, занимается тем же самым. — Я не пытаюсь тебя в чём-то обвинить… — Сого мечется взглядом по исцарапанным рукам и вдруг вскидывается, будто влетел прострел изнутри. — Хотя это как раз твоя вина, блять! Ты никогда не говоришь о том, что на самом деле думаешь и чувствуешь! Ты прямолинеен во всём, кроме себя, ты порой так словами рубишь и такое мнение выдаёшь, что даже я с тебя в ужасе, но вот к себе ты ж хуй дашь подобраться! А я ж не тупой настолько, чтобы не понимать, что у тебя в башке тоже тот ещё кромешный пиздец. Хиджиката почти не вздрагивает — заминка мимолётная, застывшая у рта сигарета и что-то проскользнувшее во взгляде, замеченное даже в темноте. Ему наверняка есть чем возразить, но он тактично не перебивает и позволяет выговориться, раз прорвало — очередной акт ебучего благородства, режет без лезвия и присыпает солью надрез. Сого тяжело втягивает воздух и пальцами зачёсывает назад волосы — вдох-выдох, давай-ка без срывов. Он ненавидит вот так терять контроль — чтобы голос из привычного бубнежа в надрывный выкрик, чтобы слова вперёд мыслей и с запинками, чтобы наружу всё его надёжно упрятанное и несовершенное. — Как ты думаешь, зачем я устроил всю эту муть с фейковым пленом, бомбой и пилой? Хиджиката снова курит так, будто позирует для краснеющего перед мольбертом юнца с дрожащей в руке кистью. Выдыхает всё так же в сторону, будто Сого за все годы не надышался этим чёртовым дымом до какой-нибудь стадии рака и не пропитался им насквозь. — Потому что ты больной ублюдок, которому скучно? — Нет же, мать твою, нет! Нихуя! — Сого кидается к Хиджикате и стукает кулаком по полу рядом с его рукой — не отмахивайся, не сбегай, смотри-смотри-смотри на меня. — Я хотел узнать, насколько я, еблана кусок, тебе дорог, потому что иначе из тебя нихуя не вытянешь! И нет, я не самооценку себе повышал, я выяснял твоё отношение, твою привязанность, что я значу для тебя! Какого ж хера я ещё и должен это вслух произносить, как будто мне и без того недостаточно хуёво! Хиджиката стойко держит лицо и смотрит пристально, только вена секундно дёргается у виска. Наклоняет голову вбок, выгнув шею, и пускает нити дыма сквозь приоткрытые губы. — Разве по тому, что я для тебя делаю, непонятно, как я к тебе отношусь? — Нет, это наоборот пиздец как запутывает! — А меня, по-твоему, не запутывает то, как после целого дня грызни ты приходишь под вечер ко мне в комнату, будто у тебя своей нет? Как нет, по-видимому, и своего футона, потому что ты мои колени используешь вместо подушки? Или как утром я просыпаюсь и нахожу тебя в своей постели, пизданутый ты на всю голову лунатик? Сого сидит как оглушённый, впадает в ступор и таращится в неверии. Моргает по-совиному, смешной наверняка, они с Хиджикатой вообще охуеть какие смешные, уморительные оба до слёз. Отползает медленно назад в отвратительной повисшей тишине, все звуки в ней заточенные, одежда шуршит, всё вокруг шуршит, и носом дышится как-то громко. — Если тебя это так бесит, я могу перестать. — Только попробуй. Сого вроде и привык к приказному тону Хиджикаты, но сейчас почему-то ловит спиной озноб. Как же страшно говорить о том, что раньше замалчивалось и игнорировалось — всех чертей ведь так наружу вытянут, а их в этом омуте на двоих накопилось столько, что дна не разглядеть сквозь чёрные воды. О чем ещё они заговорят? О том, как Сого порой, прижимаясь к Хиджикате со спины в этой самой постели, будто случайно закидывает руку и обнимает почти собственнически, на самом деле лишь притворяясь спящим? И что Тоширо зачем-то притворяется спящим тоже? Сого обхватывает перевязанное запястье. Рука на нервах дёргается, и хочется вывернуть её до хруста. — Очень стрёмно признавать, насколько мы с тобой запущенные. — Но согласись, к чему-то мы с тобой всё-таки должны прийти, потому что дальше мы эту нашу психушку уже не вывезем. — Разговаривать об отношениях вслух ртом — это какой-то ад. — А у нас с тобой отношения? — Я тебя убью сейчас. — Ты всё только обещаешь. Сого с фырканьем отворачивается — Хиджиката усмехается. Да, мы пройдёмся по всем минам, дорогой мой. — Знаешь, с чего я охуел? — Хиджиката вдруг придвигается ближе, и Сого зачем-то перехватывает себя под локоть. — С того, что в какой-то момент мне стало похуй, рванёт ли штаб без нас — важнее всего для меня было то, чтобы ты не подох у меня на руках. Успею ли я сбежать, сбегу ли я невредимый, спасу ли я всех наших — я думал только о том, чтобы вынести тебя оттуда живым. Понимаешь прикол? Сого не понимает — ни сказанное, ни реальность вокруг. В этом моменте можно и погибнуть, чтобы заело на вечность — как Хиджиката смотрит в глаза и говорит, едва не рыча от злости, что Сого ему дороже всего. Вопросы не давали покоя и вили бессонницы — почему Хиджиката так за него бился, почему не бросил при первой же возможности, почему так глупо повёлся и утратил ясность ума, стоило Оките притворно упасть перед ним замертво, почему Хиджиката не психанул и за весь этот цирк не проломил головой шутника стену. И ответы приходят с осознанием — твою придурь, твоё несовершенство и твоё безумство примет и поймёт тот, кто сам никогда не был в порядке. Ты обнажаешь тьму, вверяешь её и даришь с кровавой ухмылкой, как клеймо и проклятье, готовишься к тому, что она всё порушит и отпугнёт — а она отражается в глазах напротив и приживается как своя. Погляди, во что мы скатываемся, когда доводим друг друга до края — мы опасны, когда не говорим о нас вслух. Сого хочет сказать хоть что-то — прокричать, если точнее — но на вдохе тишину прорезает сигнал общей тревоги, впивается онемением в руки и горло, прошив от затылка ледяной волной. — Одевайся, — бросает Хиджиката, мажет окурком по дну пепельницы и поднимается с футона. — Вселенная не выдерживает, когда мы с тобой пытаемся поговорить. Он реагирует быстро, скидывает с себя домашнее и переодевается в униформу, самообладание даже в спешке, движения почти механически чёткие, взмах накинутого камзола пролетает перед глазами вороньим-чёрным. Сого прирастает к нему взглядом и не шевелится, мир пронзительно громкий стирает его самого в теряющийся белый шум, под неутихающую сирену бардак в голове звенит и пульсирует, разрастается и не даёт сдвинуться с места — Хиджиката подцепляет его под руку и рывком поднимает на ноги, чтобы не тормозил. Через пару минут они уже с мечами несутся к машине — бессонный Эдо воет по ним в вымерзшую ночь и зазывает фонарями опустевших автострад. Патрульный отряд вереницей мчится по загородной полосе — темнота трассы прорывается потоком фар в перекрикивании сирен и эхе громкоговорителей, сине-красное шьёт ночь маяками-импульсами и выкрашивает оставленное вечерним ливнем зеркало асфальта. Событие масштабное — резко активизировалась связанная с продажей оружия преступная группировка, выйти на которую полиция пыталась весь последний месяц. По штабу было объявлено киношное “всем постам”, машины рассредоточились перекрывать выезды из города, чтобы задержать разбегающихся по углам членов группировки, а отдельный патруль погнал преследовать грузовик с оружием и боеприпасами. За руль уселся Хиджиката. У них как-то уже устоялось, что Сого ведёт преимущественно по городским улицам, а Тоширо — слишком дикий и увлекающийся заносами для мирного уличного движения — дожидается своего звёздного часа на случай экстремальной езды и погони за чертой города. Вот и блистает сейчас — мчит машину во главе строя, уворачивается от прилетающих из грузовика пуль и успевая ещё рявкать в рацию приказы остальным преследующим. Сого на соседнем сидении всё ещё оторван от реальности, хотя она и разрывается сиренами, слепит вспышками проносящихся по краю дороги фонарей и грохочет промахивающимися выстрелами. Ещё секунда, и перед глазами стекло расползётся паутиной трещин, дыра в лобовое и такая же в лоб, и наконец-то беззвучие мыслей, бардак из головы прорвётся из прострела и растечётся с кровью и ошмётками мозгов по окаменевшему лицу. Руки дрожат без причины, не успокоятся никак и вцепляются в колено, чтобы держаться хоть за что-нибудь. Ещё бы не злиться, ещё бы не возненавидеть того, из-за которого тебя — так старательно отыгрывающего безэмоциональность и похуизм — так прошибает и кроет. — Хватит трястись. Сого бесится и шипит, что его сбои подметили вслух. — Отвали, я в норме. — Я не пущу тебя в бой в таком состоянии. — У тебя забыл отпроситься. — Мы не закончили, слышишь? Мы ещё поговорим с тобой, — Тоширо на секунду отрывает взгляд от дороги. — Дома. Обещаю. Грузовик съезжает с трассы в овраг, опасно качнувшись и едва не перевернувшись, и несётся дальше вдоль полосы леса. Хиджиката выруливает за ним, повторяя маршрут. Сого смотрит на него неотрывно, ловя мурашки то ли от резкого разворота, то ли от водителя, и подтягивает к себе с заднего сидения базуку. — С чего вдруг ты такой решительный? Машина под управлением Хиджикаты с разгона сносит заграждение и перелетает канаву, с грохотом приземляется на скользкую холмистую тропу и продолжает погоню. — Потому что я старше и умнее. Сого понимает, что сейчас самый неподходящий момент для любования, но он всё равно выкрадывает его у вселенной — то ли в скорости дело, то ли в ночи, помноженной на погоню и истерию огней, то ли в человеке, к которому не утихает и не излечивается, не измеряется и не объясняется логикой, к которому обостряется отчаянно по вечерам и по которому так невыносимо воется, когда он вместо привычной раздражительности и напускного безразличия вдруг показывает себя настоящего и вскрывает свои чувства, который отвергает себя и без раздумий спасает того, кто сам бы себя оставил умирать в холодных стенах заброшенных и отсыревших катакомб. Как тут не злиться — и как не влюбиться. Сого выжидает момент, взваливает базуку на плечо и высовывается в окно. По лицу хлещет встречный ветер и сыплет с неба холодная морось, машину трясёт и заносит, но Хиджиката умудряется этой бешеной колесницей управлять и не сбавлять при этом скорость. Сого прицеливается, стараясь не вывалиться из окна на очередной яме, нажимает на спусковой крючок и выстреливает заряд. Подбитый кузов вспыхивает, огонь в мерцании фар и цветных всполохах мигалок рисуется в зрелищное световое шоу. Сого ныряет обратно в машину, откидывает базуку и вцепляется в шатающееся кресло, пока Хиджиката подгоняет их к охваченному пожаром грузовику. Но преследуемые успевают выстрелить в ответ — снаряд летит расцветающим заревом прямо в машину, краем глаза улавливается, как петляющий горящий грузовик мчится добивать остальной патруль. Хиджиката резко выруливает — выстрел проскакивает мимо, задев по пути боковое зеркало, но машину заносит и вышвыривает с дороги. Их вертит по ухабам, колесо пробивается то ли об камень, то ли об торчащую корягу, машина подкидывается и врезается в дерево, вспоров темноту фонтаном искр. Хиджикату дёргает вбок и задевает только парой осколков. Сого влетает головой в смятую панель, а панель влетает в него — бьёт под дых и впечатывает в сидение, сложив пополам. Тишина могильная. Трещит то ли дерево, то ли разбитое лобовое, то ли что-то внутри на прерывистом вдохе, с оставшейся позади дороги визгливо завывают тонущие в гуле полицейские сирены. — Сого! — Хиджиката тянется с водительского, дотрагивается до плеча и настороженно осматривает. — Эй, ты в порядке? Пошевелиться можешь? Шевелиться Сого не рискует, пробует хотя бы продохнуть — боль прошивает адская, рука вскидывается сама и хватается за Хиджикату, как за отвесный край. — Сого? Ответный крик застревает на полпути, спотыкается о сломанные кости и вырывается вымученным хрипом — Сого жмурится до белёсых всполохов, разжимает пальцы и теряет сознание. — Блин, нахера тут аж три штуки с шоколадом? Сходи в буфет поменяй на сгущёнковые. — А ты не охуел? Сого с демонстративным презрением откладывает в сторону круассаны с шоколадной начинкой и кусает круассан со сгущёнкой, жуёт и придерживается за бок, напоминая, что он тут вообще-то пострадавший и с привилегиями. Для человека со сломанными рёбрами Сого ведёт себя на удивление подвижно, а припёршийся с визитом Хиджиката ситуации не помогает. Оките положено не активничать с шевелениями, не дёргаться и не трепаться, а он только и делает, что вертится и ржёт, от обезбола совсем разошёлся, даже в драку лезет. Хиджиката поведал, что на первом этаже в буфете продают вкусно пахнущие круассаны — Сого потребовал парочку для дегустации. Хиджиката продегустировал сам прямо в буфете, оценил и купил сразу мешок, чтобы не бегать по сто раз по этажам. Взял на всякий случай разные, чтобы Сого выбрал, а Сого ещё смеет кривиться и ворчать, хотя вообще молчал бы — у него так-то лечебная диета, йогурты и бульончики, белок и кальций, все дела. — Да ты задрал мои круассаны трескать, щас охрану вызову! — Я их купил, мне полагается доля за доставку. — Ты отбираешь еду у немощного! — Тебе всё равно нельзя пока обжираться, так что я забочусь. — А-а-ай, блять! — Сого болезненно кривится от злобного щипка, прижимает к животу подушку и с кряхтеньем валится спиной на кровать. Хиджиката испуганно шикает и на панике наглаживает Сого перевязанный бок, оглядываясь на дверь. Их и так уже приходил шугать главный врач, который ясно дал понять, что ему без разницы, замкомы тут или не замкомы — хулиган мигом будет выставлен из больницы, если будет нарушать покой пациента. — Всё, у меня тихий час, — объявляет Сого, сцепляет поверх подушки пальцы в замок и закрывает глаза. Надо вести себя прилично, а то и правда выгонят ведь, и Хиджиката либо уйдёт послушно сам, либо закатит скандал, а он и так уже успел где-то украсть для Сого журнал и чупа-чупс — новые преступления только погубят его. Слышится шорох, и Сого открывает один глаз. — Положи на место. — Я шоколадные ем, которые ты не любишь. Сого подозрительно хмурится и закрывает глаз, пока Хиджиката продолжает шуршать кульком над ухом. Больница живёт своей жизнью, с коридора доносятся смутным гулом шаги и голоса — один раз послышался собачий лай и чьи-то крики, и Сого надеялся изо всех сил, чтобы это не оказался Ёрозуйский табор, всем составом слёгший по соседству с очередным групповым пищевым отравлением — но в целом посторонние звуки не тревожат и идиллию отдельной палаты не нарушают. Только свет мешает, лезущий от окна или от ламп, но у Сого для дневных отключек лежит на тумбочке маска на глаза — Хиджиката привёз её ещё в первый день, чтобы Сого не доставал нытьём весь медперсонал. — Мы… — голос Тоши выдёргивает обратно из накатившей сонливости. — Должны были поговорить. — Угу. — Но нас прервали. Сильно. — Зацени, насколько вселенная протестует, когда мы пытаемся раскрыть пасть. Всегда казалось, что так и будет — стоит им взглянуть друг на друга без масок, прогнать дуделками слона из комнаты и наконец-то заговорить, как на Эдо обрушатся все стихийные бедствия и природные катастрофы, от горизонта накроет холодным фронтом и метеоритным дождём, цунами нахлынет вместе с потоком лавы, и всё бредовое и бессмысленное похоронит под собой пепельный снег. А выяснилось, что миру нет никакого до них дела — стоит на месте, не перекувыркнулся и даже не пошатнулся, жизнь идёт своим чередом, рассветы сменяют закаты, ругаются люди, лают собаки, пекутся круассаны — но без Хиджикаты в привычной картине мира смысла всё равно не будет. Здорово будет узнать, что такой расклад бытия взаимен. — Тогда с пилой… Когда ты подумал, что я мёртв, — Сого поглядывает на Хиджикату искоса и теребит край наволочки, — что ты почувствовал? Тоширо отряхивает руки от крошек, прижимает кулёк, чтобы оставшиеся круассаны не засохли, поворачивается к Сого и смотрит задумчиво. — Больно было, когда тебе рёбра в машине перемололо? Сого шмыгает носом. — Ну да. Хуёво пиздец. — Вот мне было так же. В коридоре что-то грохает. Как будто кто-то решил устроить гонки на каталках и пожалел, финишировав в стену. Сого по состоянию где-то рядом — влетело и раздробило, но только вместо боли пронизывает что-то цветущее, пробирает и припечатывает моментом, как ледяное ночью в окна, вдохнуть разом до разрыва лёгких и рухнуть от нахлынувшего ощущения жизни в оплетённых сквозняками перебитых рёбрах. Сого считает, что на этом хватит с них драмы и откровений. — Думаю, мы достаточно друг другу сказали. — Опять увиливаешь? — Ну ты можешь что-то ещё сказать или сделать, если есть что добавить. Сого снова прикидывается спящим — я устал, я под обезболом, я дурачок. Хиджиката поднимается с края кровати — у него ещё смена, но патрулировать не так интересно, как воровать по палатам. Он всё не уходит, готовит целую речь, судя по паузе, но Сого продолжает игнорировать. А потом Хиджиката наклоняется, судя по скользнувшему порыву, и накрывает его губы своими — невесомое, лепестковое почти, и пальцы на подушке отзываются мимолётной дрожью. Сого не сдерживается и улыбается с закрытыми глазами. Хиджиката щипает его легонько за нос, отстраняется и отходит к двери. Сого смотрит ему вслед, молчит и гладит прижатую подушку, под которой выбивает дробь подскочившее сердцебиение. — Я ещё приду, — обещает Тоши. — Я запрусь изнутри. — Я выбью дверь — ты же знаешь, я могу. Сого улыбается по-змеиному почти незаметно, уголками едва и мимолётной озорной искрой по глазам — и видит от Хиджикаты такое же в ответ, как зеркальное отражение. Тоши выходит из палаты, на мгновение впуская внутрь шумы и голоса и тут же пряча коридорную суету за закрытой дверью. Сого остаётся один, но непривычно не хочется расковырять себе виски или повязать на шею петлю — состояние близкое к покою, даже не верится, что бывает так. Одним разговором старое не починится и новое вмиг не выстроится, но Сого впервые за долгое время засыпает без желания не проснуться — как первый чернильный завиток на начатой чистой странице.