Острие

Бакуго бесился. Опять. Как обычно. Практически. Киришима всегда был общительным: приковывал к себе внимание яркой, но одновременно дурацкой, внешностью. Постоянно улыбался так, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Перебрасывался какими-то глупыми фразочками, завязывал знакомства там, где этого не требовала ситуация. Он был вездесущ, навязчив и… ни у кого толком не вызывал раздражения. Даже когда он подсел к Бакуго на первом году обучения, чтобы поделиться своим невероятно важным (нет) мнением, Бакуго не испытал того прожигающего раздражения, которое обычно испытывал. Скорее ему просто было некомфортно, что в его личное пространство, его взлелеянный одиночеством эфир, влезают так беспардонно, что его пытаются трогать и хватать за руки и плечи, хотя он неоднократно давал понять, что это — нарушение его личных границ. Что за это он может и руки оторвать, и к материной бабушке отправить с припиской «поблагодари, что не убил». Но Киришиму не проняло, Киришима будто вообще не понял, что произошло. И продолжил. Раз за разом. Бакуго никогда не лелеял себя мыслями быть особенным для кого-то. Во-первых, это было ему не нужно, во-вторых — таких людей в принципе не находилось в его окружении. Все всё понимали если не с первого раза, так со второго. А тут и с третьего, и с пятого, и с, прости господи, десятого раза — мимо. Будто по касательной, даже следов не оставляя. В какой-то момент это начало даже льстить. Но слишком быстро прошло, потому что Бакуго, хорошенько присмотревшись осознал, что он не особенный. Такой же, как и все другие люди, которые попадались Киришиме. Да, его от других отличало только наличие бесконечной злобы во благо (себе и людям), отличала общая нелюдимость и желание закрыться — законсервироваться — в своем одиноком мире. Но исход был одним и тем же — он сдался и впустил к себе Киришиму. И понял, что не особенный только тогда, когда отмотать время вспять без потерь не получилось бы. Поэтому пришлось привыкать. Пришлось сжимать зубы до скрежета, смалчивать обиды. Пришлось наконец чуть больше покопаться в себе и понять, что даже мысленно присваивать человека целиком и полностью как-то неправильно. Пришлось понять, что так относиться к другу — не нормально. Впервые пришлось пройти все это из-за Киришимы, не посвящая его в ту кашу слов и действий, что роились в голове. При мысли, что Киришима — не друг, Бакуго долго и упорно колотил поставленного в противники мальчика из параллели, чьего имени он не то чтобы не запомнил — не услышал. Тренировку пришлось остановить, потому что Бакуго не хотел останавливаться. Его переполнило до краев отторжением и гневом, он хотел разрушить все, до чего только мог дотянуться. Патологически уставший Айзава лишь едва-едва закатил глаза и отстранил его от учебы на сегодня, а еще направил к Исцеляющей девочке, чтобы та покопалась в его мозгах и, если не вправила их, то привела в состояние пассивной агрессии. — Так ты хотя бы какое-нибудь здание не разнесешь, — мрачно сказал Айзава и напоследок добавил: — а теперь пошел отсюда. И Бакуго, сжимая кулаки, ушел, спиной чувствуя обеспокоенный взгляд Киришимы. Взгляд прожигал его даже когда он оказался у себя в комнате, прожигал — когда Бакуго с грохотом закрыл дверь. Прожигал даже тогда, когда он залез на кровать и укутался в одеяло. Киришима — не друг. Тогда кто? Бакуго бесился. Его жизнь всегда была линейной. Он ставил перед собой цели — он шел к ним. Рефлексировать и слишком долго думать о себе: своих чувствах, своем состоянии — он этого не любил и не понимал. Это казалось ему лишним. Лишь слабаки думают о таком — Бакуго был уверен. Неудивительно, что его картина мира накренилась, когда он невольно стал размышлять. Не о средствах достижения цели, не о том, что хотел бы сегодня сожрать — о Киришиме и его чувствах, о иррациональной ненависти ко всем, кто с ним общается, его касается, ему улыбается. Весь мир будто сошелся в одной точке, и этой точкой стал вездесущий, навязчивый… безумно обаятельный, общительный и улыбчивый Киришима. Киришима, для которого Бакуго был не особенным. Заорав в подушку, Бакуго несколько раз пнул стену. Мысли — разные: малые, большие, совсем уж огромные, — нестройным шагом маршировали в голове, запутываясь окончательно. Запутываясь так, что невозможно было определить начало одной и конец другой. Нужен был разговор, но поговорить Бакуго было не с кем — Киришима был совсем не тем человеком, с кем стоило бы разговаривать о нем же. Даже асоциальность Бакуго считала это чем-то неправильным и… наверное все же обидным. Лишь один человек приходил на ум. Конечная цель оправдывала средства, поэтому он мог потерпеть несколько отвратительных месяцев насмешек и своей дурацкой ненависти к ситуации. — Паршивец! Что случилось? Бакуго тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. После случая с похищением его мать, никогда не отличающаяся особой участливостью и заботой, при каждом его незапланированном звонке говорила одно и то же. Только прозвища менялись в зависимости от ее настроения. Сегодня он был «паршивцем» — настроение его матери было хорошим, можно сказать, что приподнятым. — Я те че, не могу просто так позвонить, карга? — сказал Бакуго раздраженно, сверля нахмуренным взглядом потолок. — Ц! Терпеть не могу, когда ты так со мной разговариваешь! — она на секунду замолчала и Бакуго услышал звуки клацанья клавиш компьютера. Кинув быстрый взгляд на часы и выхватив начало четвертого, Бакуго сдавленно выругался — в это время его мать обычно работала над каким-нибудь очередным важным проектом. — Колись, зачем звонишь? — Блядь, нервируешь. — Гремлин, не доводи до греха… Бакуго бил все рекорды. Сначала себя довел до белого каления, потом вывел Айзаву, теперь мать. — Блядь! Дай с мыслями собраться, карга! И она… на удивление замолчала. Раньше, Бакуго был уверен, она непременно вставила свои пять копеек: прошлась по его манере речи, зацепилась за годами осточертевшее «карга», сказала бы что-то неуместное или оскорбительное, чтобы больше взбесить. Но после момента с похищением… Бакуго мотнул головой. Вот так все и начиналось! Сначала разбираешь какой-то случай на составляющие, понимаешь, где ошибся, а потом все — это привычка. Глядишь через несколько пробных экспериментов в яму отчаяния попадешь, потому что сомнения — коварная штука. Видят брешь и роют, пока от чувства собственного достоинства, от уверенности камня на камне не оставят. С этого все и начинается, так и «погибают» герои… — Кацуки. — Блядь! Меня бесит, что я не особенный, понятно! Бесит, когда он своей придурошной улыбкой светит направо и налево! Бесит, что он трогает всех также… — Стой-стой, паршивец! Помедленнее. Я ничерта не понимаю. — Куда уж тебе, ты же… — Ц! Только попробуй это сказать, я при встрече тебе жопу надеру! — …карга. — Агхр! Молись, чтобы я тебя не догнала, месяц сидеть не… Бакуго громко вздохнул, и мать оборвала себя на полуслове. От такой заинтересованности в разговоре с ним у Бакуго несколько раз дернулся глаз. Пока не пришло понимание — она действительно хочет помочь, просто пока не знает как, потому что у нее нет нужных деталей. Бакуго ведь как обычно с места в карьер бросился, толком ничего не рассказав. Цыкнув, он начал заново. — У меня есть друг. — Ха, воображаемый? — Карга! — Ну все, молчу. Только давай быстрее, я не могу с тобой до вечера нянькаться. — Бесишь. — Бакуго чуть помолчал. — Он меня не бесит и не нервирует. Мне даже, наверное, нра… не бесит он меня! У него друзей — жопой жуй, за каким хреном я ему сдался — черт знает. Меня бесит, что он общается с ними также, как и со мной! Что это за хуевая болезнь, карга? Я превращаюсь в Изуку?! — Дурак ты, Кацуки. — А ну повтори, че сказала?! — Гремлин ты неотесанный, вот ты кто! Что ты к этому другу чувствуешь? — Он меня не бесит. Его мать громко рассмеялась в трубку. — Начало хорошее, дальше что. — Ну… меня не бесит, что он со мной разговаривает, — его мать одобряюще угукнула; Бакуго послышалось, будто она вновь начала что-то быстро печатать. — Что остается у меня тоже не бесит. Руку на плечо кладет — не бесит. — Он чуть помолчал, а потом продолжил, хмурясь: — Но когда он с другими делает тоже самое — бесит и еще как. — Могу тебя поздравить, это очень опасная болезнь, — сказала мать, особенно громко тыкая в клавиши. — И че мне теперь делать? — М-м-м, дай-ка подумать. Хватать этого друга и не отпускать, вот что, паршивец! — Не понял! — Ты влюбился, Кацуки! — и засмеялась так погано, что Бакуго захотелось удавиться. — Вот Масару обрадуется! — Очкастого сюда не приплетай! — Ворчи, ворчи, оказывается и тебе ничто человеческое не чуждо, паршивец! Бакуго буквально чувствовал, как последние нервные клетки выбрасываются из огромного горящего здания. И пока мать ехидно трепалась про «не думала, что это произойдет так рано», Бакуго отключился. Все, что ему было нужно, он узнал, осталось только понять, что с этим делать и нужно ли вообще что-то делать. — Влюбился, ц, — задумчиво сказал Бакуго. — Звучит как полный бред. Возможно, это и было бредом. Мать любила над ним пошутить и в худшие годы, так что ей мешало сделать это сейчас? А то, что она была удивлена, так это понятно. У Бакуго и друг — чем не повод для удивления. И то, что отцу первым делом решила все рассказать, а не как обычно утаить, будто и не было разговора по душам — это все для того, чтобы шутка особенно удачной получилась. Ведь смешно так, что обхохочешься. Нет. Бакуго мотнул головой и нахмурился. Нет, мать была уверена, что это — оно самое. Что это — влюб… агрх, прямо оно, то самое. А что, собственно, для Бакуго влюбленность? Черт! Вот об этом он и думал! Сначала одно, потом другое, а потом и вовсе сопли в подушку будет давить! Прямо как чертов Изуку! — Блядь!

***

Весь режим жизни буквально пошел по кривой. Бакуго чувствовал себя вареной креветкой, оттого и кидался на всех, кого только видел. Весь его вид кричал об опасности: всклоченные волосы, покрасневшие, с несколькими лопнувшими капиллярами, глаза, выражение лица, будто он готов на смертоубийство. Хотя для справки, он всегда с таким ходит, но в совокупности… В этой чертовой совокупности он выглядел еще злее и страшнее чем раньше. И самое ужасное во всем было то, что он так и не смог разобраться в себе. Он обмозговывал ситуацию не час и не два — как с вечера засел, так до утра и думал. Перебирал все, что только можно начиная с самого начала и кончая вчерашним случаем на тренировке. Ведь Киришима даже не пришел к нему с расспросами. Не то, чтобы Бакуго ждал, но факт налицо! Так, может, это чертово отношение, которое мать назвала, агрх… влюбленностью — не нужно. И думать над этим не нужно. Само же как-то появилось, само же и пройдет. Но взглянув на Киришиму, Бакуго понял — не пройдет. Черт! — Мужик, привет! Киришима буквально несся к нему через весь класс, чтобы поздороваться. И улыбался… как же он улыбался. Радостно, солнечно и так тепло. Бакуго не смог этого выдержать и отвернулся. Впервые в жизни! Черт! Вот так и рушатся жизни героев… Киришима ничуть не смущаясь плюхнулся на место впереди Бакуго и уложил лицо на скрещенные руки. И посмотрел из-под ресниц так, как на него никто никогда не смотрел. Захотелось удавиться с удвоенной силой. — Как ты? — спросил Киришима, пристально всматриваясь в лицо Бакуго. — Я вчера не стал тебя тревожить… — Че со мной будет, дерьмоволосый. И действительно, что будет. Через денек-другой взорвется, разнеся с собой половину кампуса и дело с концом. Не будет ни Бакуго, ни дурацкой влюбленности — ничего не будет. Надо только так подгадать, чтобы Киришимы в это время в комнате не было, а то мало ли что. Бакуго личность взрывная — бывает. — Ну, не знаю, — Киришима пожал плечами. — Хорошо, что с тобой все в порядке, — сказал, улыбаясь. А еще руку положил на руку Бакуго. И так посмотрел, что все — пропало. Весь мир стал ненужным. И Бакуго будто больше себе не принадлежал. И настроение будто улучшилось, и само состояние. Будто он резко перевоплотился из вареной креветки в легкую и воздушную пушинку, парящую по ветру. Одернув руку, Бакуго нахмурился. Лицо Киришимы едва заметно (и впрямь, если не присматриваться, можно не заметить) изменилось — потускнело и на какую-то долю секунды стало таким печальным. Будто миллион мокрых голодных щенков, смотрящих из картонной коробки. Бакуго встряхнул головой. Киришима смотрел недоуменно, слегка закусив нижнюю губу. Он больше не тянулся за прикосновением, но кончики пальцев заметно потряхивало. Словно ему было физически сложно удержаться от контакта. Бакуго смотрел на него и понимал — не бесит. Вот вроде он весь такой вычурный, яркий, такой надоедливый и тактильный, а не бесит. Скорее нравится. Скорее влюб… — Я тебя люблю. Весь класс замер. Каминари, пивший сок через трубочку в момент признания подавился и начал беззвучно подыхать, боясь издать хотя бы шорох. Мина, видевшая это, упала со стула, сдавленно смеясь, а Серо пулей выскочил из кабинета. И где-то отдаленно — для Бакуго уж точно — прозвучал громкий и раскатистый смех. Заразительный, гортанный, самую малость истеричный. Лицо Киришимы удивленно вытянулось. А Бакуго нахмурился. Если сейчас Киришима ему откажет, он Землю перевернет, а добьется от него ответного признания. И плевать сколько сил и времени уйдет на это, плевать вообще на все. У него появилась цель, а средства уж как-нибудь придумаются. — Бро, — сказал Киришима, расплываясь в самой светлой и теплой улыбке. Будто любая другая его улыбка была не светлой и не теплой — нет. Просто конкретно эта была особенной. Словно адресованной одному лишь Бакуго. — Бро, — повторил, вытягивая правую руку и мягко сжимая Бакуго за предплечье. — Че заладил, какой я тебе нахрен бро? — Чувак. — И потянул Бакуго на себя. — Я те щас жопу взорву. — Бакуго. — И легонько мазнул губами по выпирающим костяшкам. Бакуго готов был перевернуть всю чертову Землю несколько тысяч раз.