Острие

— Луна сегодня красивая, н-н… не так ли? — Киришима несмело улыбнулся, переводя взгляд то на лицо Бакуго, то куда-то вдаль. — Ты идиот? По всей видимости, Киришима действительно был идиотом. Потому что при всей своей мужественности, он не находил должных сил и поддержки в себе и окружающих, для вполне обыденной вещи — признания. Признания серьезного и обстоятельного, на которое ему хотелось получить вполне конкретный и однозначный ответ. Но детская робость, те крупицы неуверенности, что он не смог побороть даже сейчас, с каждым новым разом все крепли и росли. «Вдруг я ему не нравлюсь?» «Что, если это его оскорбит?» «А нужен ли я ему… вообще?» Этих глупых вопросов становилось все больше, каждый раз они натурально грызли душу Киришимы, поселяя в голове бесчисленное множество сомнений, которые всегда несли однозначный посыл — он был бесполезным. Был недостаточно хорошим, красивым, умным, сильным, харизматичным… Киришима был недостаточным во всем. Оттого и юлил в надежде, что Бакуго его поймет. Делать комплименты для Киришимы было обыденностью. Ему нравилось буквально все, что он видел, а если это что-то было еще и крутое, и мужественное, то у него вообще срывало крышу и молчать не было никаких сил. Но с Бакуго… Бакуго сам по себе был обозначением слова «мужество» и «крутость». Он был стойким, сильным, до безумия выносливым и умным, невероятным, восхищающим, красивым… Он был «концентрированным мужиком», отчего то немногое красноречие, которым обладал Киришима, махало ему ручкой. Киришима становился глупым идиотом даже больше, чем был на самом деле. И все восхищения и обожания, которые копились, или те редкие, что складывались во что-то более осмысленное, получались совсем уж безнадежными. Но Киришима пытался! Он шерстил интернет, он искал способы, чтобы побороть в себе любовное оцепенение и комплексы, мешающие говорить словами через рот более связно, чем бывало. Именно тогда он наткнулся на вполне распространенные выражения, которые по идее должны были облегчить жизнь. Поэтому Киришима решил пойти с козырей: — Бакубро, ты же любишь воду?.. — Киришима нервно облизал нижнюю губу: во рту резко стало сухо, а по спине пробежали противные мурашки. — Чего? — Бакуго состроил такое невероятное лицо, что Каминари, увидь его, обязательно расхохотался бы до колик, а еще непременно разорался бы, чтобы хоть кто-нибудь успел зафотать это. — Ну… воду? Знаешь, я на 70% состою… — Киришима, блядь, если это твоя очередная… Но они почему-то в его случае совершенно точно не работали. На этом, в общем-то, все и заканчивалось. У Киришимы ничего не получалось, но у кого-то подобное работало! Так что чем он был хуже! Именно так, листая страницу за страницей с советами, как популярно донести до человека, что он нравится, Киришима наткнулся на луну, и как она красива. Оказалось, что эта фраза довольно распространенная и ее знает чуть ли не каждый, кто пробыл в интернете немногим больше пяти минут. На одном из форумов ее вообще настоятельно советовали использовать, потому что более красивой и утонченной фразы было не найти. Да и смысл — он имел огромное значение. По всему выходило, что «луна так красива, не правда ли» — это своеобразное признание, просто состоит из немного других слов. Потому что сказать, что любишь человека бывает сложно, а завуалированно подвести к этому — самое то. Вот Киришима и сказал об этом. Днем. Когда солнце светило так, что хоть майку выжимай и кепку с солнцезащитными очками снимай только глубоким вечером. И похоже, Бакуго был как раз тем самым «немногим», который в интернете если и сидел, то только по делу. Киришима готов был рвать на себе волосы. — Ха-ха, да! Есть немного… Бакуго заглянул Киришиме в глаза, вздернул левую бровь. Киришима на долю секунды замер, переставая дышать. Бакуго отвернулся, так ничего и не сказав.

* * *

Киришима глубоко вздохнул. Придя обратно в общежитие, Бакуго выглядел слегка раздраженным: такая жаркая погода не очень хорошо на него влияла. Он становился нервным, не терпел лишних прикосновений и очень часто огрызался. И если на других он натуральным образом кидался, то на Киришиму попросту орал и временами отвешивал оплеухи. Очень неприятные не потому, что были болезненными, а потому, что были свидетельством раздражения. Пусть и не такого явного и травмоопасного. Откинувшись на спинку дивана, Киришима прикрыл глаза. В этот раз у него тоже ничего не получилось, хотя, еще несколько часов назад казалось, что идеальнее дня для признания не придумаешь. Но Киришима опять замялся, опять остановился в самом начале. Будто уперся носом в невидимую стену, начал тыкаться в нее, ощупывать руками, как настоящий мим. И чем больше и сильнее он толкал, пытаясь сдвинуть, тем стремительнее таяла его решимость. Киришима отступал, думая, что вот завтра точно все получится. Но у него не получалось. И раз за разом спотыкаясь на одном и том же месте, его уверенность в своих силах стремительно уменьшалась. В голову начинали настойчиво лезть мысли, что если ничего не идет так, как надо, то не стоит больше пытаться. Что нужно прекратить и жить так, как живется. Даже если живется откровенно плохо. Но Киришима гнал их прочь, каждый новый день пробуя побороть себя снова и снова. Пробуя сказать или, что получалось лучше, но не в отношениях с Бакуго, показать, что тот ему не безразличен. Вымотанный в очередной раз самим собой, Киришима насильно внушал себе, что завтра у него точно все получится. Потому что не получится просто не могло. Ведь… — Киришима-кун, у тебя все хорошо? Киришима едва заметно вздрогнул, открывая глаза и садясь ровно. Рядом, участливо поглядывая, стоял Мидория. Разлохмаченный, в растянутой, сероватого цвета, майке. — Я присяду? — спросил он, слегка улыбнувшись. — Черт, конечно, — Киришима прочистил горло, — мужик, ты еще спрашиваешь! Мидория аккуратно присел рядом, подгибая под себя одну ногу. Они редко разговаривали, да и в целом пересекались только на занятиях или здесь, в общей комнате. Посмотрев на отчего-то смущенного и мнущегося Мидорию, Киришима вздохнул. У него не было такой сильной неприязни к этому парню, как у Бакуго. Киришима в принципе считал его нормальным, добрым и классным — обычным. В средней школе он был ну практически таким же: аккуратным, стыдливым и трусливым. Ко всем относился дружелюбно, старался понравиться всем и каждому, был улыбчивым и открытым. Но только вот в средней школе, как бы Киришима не старался, он никому так и не нравился. Его терпели, с ним водились, но незаменимым он не был. Собственно, с того времени практически ничего не изменилось: Киришима продолжал быть открытым, улыбчивым, стал очень громким и шебутным, а еще больше так откровенно не трусил. Но сравнивать себя с другими так и не прекратил. У Киришимы не было неприязни к Мидории. Он просто чуточку завидовал, что Бакуго испытывает к нему такие острые и сильные чувства. Ведь любовь или ненависть — это две стороны одной медали и если немного поднажать, одно можно обернуть вторым. У Киришимы не было неприязни, он просто боялся, что Мидория незаменим, а ему, увы, таким никогда не стать. — Как там Кач-чан? Киришима напрягся. Поджав губы, он постарался, чтобы легкая горечь не отразилась на лице. Бакуго никогда не разрешал ему называть себя хотя бы этим прозвищем. Конечно, были моменты, когда Киришима дразнился и специально звал его так, еще больше раздражая. Он ярился, он скалился и он несся стремительно, чтобы выбить это прозвище у Киришимы из головы. Потому что ему не нравилось, как это звучало. В то время как от Мидории это было самим собой разумеющимся. Впрочем, наверное, это не было его делом. Откинувшись головой на спинку, Киришима посмотрел в потолок, залипая в одну точку. — Сегодня опять бесился, жара же, — сказал Киришима, вздыхая. — Ничего нового. Даже если это новое и было, он не собирался ничем таким делиться. Оно было только между ним и Бакуго. Точка. И если Мидории прям очень нужно будет узнать его дела, то придется спрашивать у Бакуго. — А у тебя как? Киришима удивленно повернул голову к Мидории: тот сидел краснючий, как помидор, перебирая пальцами. Это было чем-то новеньким. — Ты не пойми неправильно, я не хочу лезть не в свое дело, просто понимаешь, у нас у всех есть глаза, да и я тоже все вижу, я же не слепой, и мы, и я… — Мидория взволнованно затараторил, упорно глядя куда-то в пол. — Бро, успокойся. Я тебя не понимаю: — Киришима развернулся к Мидории всем телом, готовый чуть более внимательно выслушать все то, что он собирался сказать. — Релакс. Вздохнув и выдохнув, Мидория посмотрел Киришиме в глаза, и сказал тихо, немного заикаясь: — Т-тебе же нравится Кач-чан… Наверное, это должно было звучать как вопрос, но совершенно точно вопросом не было. Мидория говорил серьезно, утвердительно, пусть и выглядел при этом как ребенок, которого отчитывают родители за какую-то ерунду. Киришима открыл было рот, чтобы возмутиться, свести все в шутку, но запнулся. — Нравится, — просто ответил он, даже головой несколько раз качнул, будто придавая словам больше веса. Бакуго действительно ему нравился. Уже давно и основательно. Нравился внешне, внутренне и еще бог весть как. Ведь это был Бакуго, с ним не могло быть иначе. Киришима выдохнул тяжко, опуская плечи, расслабляясь. Он впервые признался в этом не себе, а кому-то другому, постороннему. И от этого неожиданно стало легче дышать. Вся та скованность, весь страх, они будто стали меньше. Не исчезли, что было бы совсем уж идеальным, но явно отступили. Киришима откинул голову на спинку, посмотрел на краснючего смущенного Мидорию, и улыбнулся. Искренне и открыто. — И вот, я продолжу, — сказал, поджимая губы. Его глаза бегали туда-сюда, Мидория так и не смог сконцентрироваться на чем-то одном. — Мы, то есть я!.. — Бро, извини, но мне кажется пора идти. — Киришима поднялся, опираясь на плечо Мидории. Киришиме многое хотелось ему сказать, например: «я тебя прекрасно понял, бро» или «если бы не ты, я бы так и маялся дурью», но это казалось излишним. Мидория не был дураком, так что скорее всего понял все, что вертелось у него на языке. Да и общий запал, его уж никак нельзя было терять. Киришиме в какой-то момент показалось, что если он скажет еще хоть слово, то весь настрой мгновенно испариться и он так и останется сидеть на продавленном диване, прокручивая в голове множество разных мыслей, в то время как на языке будут вертеться те слова, что давно не находили выхода. Подобного нельзя было допустить. Напоследок подмигнув, Киришима пулей взлетел по лестнице на четвертый этаж. Внутри него зарождалась нетерпеливая дрожь, которая приятно подгоняла вперед и делала любое движение рваным и резким. У него даже кончики пальцев подрагивали, а тело будто ломило от переполняющей силы. Сегодня и впрямь был самый идеальный день. — Чего тебе, дерьмоволосый? Бакуго был чистым, свежим и все таким же раздраженным. Увидя на пороге Киришиму, он нахмурился сильнее, выпячивая вперед нижнюю губу. Бакуго злился, а Киришима впервые за все время задумался: а точно ли все только из-за жары? — Бакунрав тыго мнешься!.. — в спешке проговорил Киришима. Начиная скоростной марш-бросок по лестнице, Киришима от волнения задержал дыхание. Боясь, что слова могут выскользнуть раньше времени, он старался не дышать до самой двери и вот, когда Бакуго стоял перед ним, опираясь о косяк, Киришима наконец выдохнул. И получилась полная ерунда. — Чего? — Бакуго потянулся вперед, чуть ли не утыкаясь носом в щеку Киришимы. — Повтори, че ты там прожевал, идиот! И Киришима замялся. Опять. В который чертов раз! Глубоко дыша, смотря на Бакуго взволнованно, Киришима собирался с мыслями, но они скакали и получалась какая-то откровенная белиберда. Нравишься Бакуго мне. Мне ты Бакуго. Бакуго… Слова, словно бисер, рассыпались в разные стороны, не желая складываться во что-то более осмысленное и понятное. Киришима вновь не мог сказать все то, что еще минуту назад надумал. То, что крутилось у него на языке, когда он только начинал подниматься по лестнице. То, что крутилось уже давно и не находило выхода. Крутилось… Бакуго, цыкнув, толкнул Киришиму в плечо, начиная закрывать дверь. У Киришимы больше не было времени думать. — Нравишься! Мне!.. Ты. Дверь остановилась, так и не успев закрыться. Голова Бакуго высунулась из щели. Киришима посмотрел на него настороженно: он не был злым или раздраженным. Он смотрел прямо, не таясь, его брови слегка сошлись на переносице, но лицо было спокойным. — Пфф. — Киришима вздрогнул: он не ожидал, что Бакуго ответит на его признание простым «пфф». Сглотнув, Киришима открыл было рот, чтобы… — Неужели, разродился. Должен тебя огорчить, ты мне тоже. Киришима завис на слове «огорчить». Он основательно загрузился, не слыша ничего кроме. Но после секундного оцепенения до него дошел весь смысл. Вау. — Повтори?.. — попросил Киришима, хватаясь рукой за ручку двери. — Ц, вот еще. — Потянув ее на себя, дверь легко поддалась, открывая стоящего на одной ноге Бакуго (другую он поджимал), опирающегося на дверной косяк. Он не выглядел смущенным, злым или огорченным, он выглядел довольным. Как кот. Или маленькая не так давно поевшая собачка. — Бакуго, ты мне нравишься, — сказал Киришима, делая шаг вперед, в комнату Бакуго.