Заглушка

      С непривычки Ситников закашлялся, а потом вдохнул лекарство ингалятора. Да уж, курить с астмой — пропащее дело. Это еще Дятлов не знает, что перед тем как собрать вещи, он затянулся пару раз. Только вещи собирать он будет не в этой квартире, а в той, где прожил пару предыдущих лет. В квартире Брюханова. Ситников отнесся к делу по-еврейски и по-наглому: решил забрать вещи так, будто ничего и не произошло, аргументируя тем, что эти тряпки никому не сдались, зачем добро пропадать будет. Попросит Ирину Владимировну присмотреть за детьми. Она воспринимала Толю лучше, чем раньше. Один раз пришла в сончас со словами: «Как же нелегко пришлось тебе, Толик…». С тех пор у них вроде как мир.       Он ушел без предупреждений. «Толя знает?» — спросила женщина. «Конечно.» — без колебаний отвечает омега и уходит. Зачем кому-то знать. И все же он помнит чем закончился поход в РЦ-4, но сейчас ему нечем рисковать, разве только детьми. Но в их безопасности Ситников был уверен. Ирина Владимировна любого чугункой отянет, а Дятлов ей поможет. А на себя Толе было плевать.       Зайдя в пустую и тихую квартиру, Ситников тут же огляделся. Все было по-старому, если не считать беспорядка и запаха старья. Сразу понятно, что за квартирой никто не следит. Первым делом Толя открыл окна, раздвинул шторы. Немного убрал на кухне, а потом пошел в детскую, прихватив чемодан из шкафа в прихожей. Он медленно собирал детские вещи, мысленно сортируя, что взять, что постирать, что оставить.       — На каких правах ты тут хозяйничаешь? — вдруг послышался хриплый голос сзади. Толя обернулся и увидел бывшего мужа. — Что уставился? Ключики-то давно должен был мне отдать.       — Держи, — Ситников всучил ключи в раскрытую руку Брюханова. — Вещи соберу и уйду. Больше не увидимся, не переживай.       Брюханов стоял, скрестив руки на груди, с ленивой ухмылкой и уставшим взглядом. Он молча наблюдал за действиями омеги.       — Я думал, что ты теперь без охраны не ходишь, — хмыкнул он.       — Не язви, — спокойно ответил Толя, рассматривая мягкую игрушку, с которой спала его дочь. — Отойди. Отойди, говорю тебе.       — Неужели где-то внутри там… не ёкает? Не колит? — Брюханов наклонил лицо к Ситникову. Тот посмотрел ему в глаза.       — Нет, Витя, — ответил он, — и никогда не кольнет. Ты сам все исколол настолько, что там не то что колоть, биться не будет, пока не заживет.       Мужчина прошел в другую комнату за своими вещами. Брюханов встал нарочито близко. Супруг уже не тот, что раньше. Лицо его потускнело, стало серьезнее. Он сосредоточен только на одежде, и присутствие бывшего мужа его не задевает. Нисколько.       — Уходи уже побыстрее. Сил нет тебя терпеть в моей квартире.       Ситников обернулся. Он был в замешательстве.       — Дай собрать мне вещи, — буркнул он. — И не надо сейчас беситься. Мы оба виноваты.       — Неужели? — Брюханов рывком поворачивает к себе Толю. — Что нам мешает быть вместе теперь? Сойтись обратно?       — Ты задаешь этот вопрос слишком поздно, Витя, — спокойно отвечает Ситников, вырываясь из чужих рук. Но внутри начинает колотить.       Брюханов отступает. Ситников продолжает укладывать вещи. Альфа опускается на кровать, роняет голову на руки.       — Может… Хоть денег возьмёшь? Ребёнку… — говорит Виктор, когда Толя пошел с чемоданом на выход.       — Не нужно, — ответил омега. Он подошёл к Брюханову и положил ему руку на плечо. — Удачи тебе, Витя. Знай, что зла я не держу. Но к дочери не смей приближаться. Прощай.       Хлопнула входная дверь. Занавески взмыли вверх и тут же опустились. Стало совсем тихо. Брюханов опёрся на стену и закрыл лицо рукой. Из открытых окон слышались шумы улицы, сквозь квартиру ходили сквозняки. Ему самому захотелось раствориться в этих потоках воздуха.       Ситников нерасторопно шел домой. Он не знал, дома Дятлов или бегает его ищет, или взволнованно сидит на диване, скуривая одну пачку сигарет за другой. Во дворе он увидел Ирину Владимировну, которая качала Алёнку на качелях, Ваня стоял рядом и что-то рассказывал. В руках у него был бумажный самолётик. Когда девочка увидела мать, то с радостью бросилась к нему. Ситников поднял ее на руки, поцеловал и с ней на руках пошел к женщине.       — Ты вовремя, Толя, — сказала Ирина Владимировна, — Толик извелся весь, еле уговорила его дома остаться. И то не факт, что он дома сидит.       — Какой нервный, — усмехнулся Ситников, хотя почувствовал укол вины. Он отпустил девочку, которая опять залезла на качели. — Я сейчас поднимусь к нему, а потом приду к вам.       Женщина кивнула, и мужчина быстрым шагом вошёл в подъезд, а потом и в квартиру. Шага не прошел, как из дальней комнаты застучали тапочки.       — Где ты был?! — кидается к нему Дятлов, а потом разглядывает чемодан. — Только не говори, что на квартире у Брюханова.       — Именно там, — кивнул Ситников, опуская чемодан на пол. — Ручной клади прибавилось вот. Не смотри на меня как на прокаженного.       — Я волновался, — уже мягче проговорил Анатолий. Он подошел ближе и обнял омегу. — Какой ты у меня самостоятельный.       — А то, — лукаво улыбнулся Ситников, положив голову на плечо.       Дятлов мягко целует омегу. Тот отвечает ему, слегка покусывая нижнюю губу. Не отрываясь друг от друга, они упираются в стену коридора, все также целуются, словно это их последний раз. Дятлов целует Ситникова в щеки, в шею, тот тихо смеётся — ему щекотно.       — Хватит, Толь, — он чмокает Дятлова в макушку. — Я обещал, что выйду на улицу.       — И я с тобой, — кивает Анатолий, а потом приподнимает мужчину и кружит. Ситников от неожиданности вцепился в шею и засмеялся.       — Ну все, все, спокойно, — Ситников опускается на пол, поправляет одежду, берет ключи. — Идем, уже.       Закрыв квартиру, они спустились вниз. Там их встретил Ваня, с которым Дятлов немного пробежался, а потом играл с самолетиком. Толя присел с Алёной, помогая лепить куличи, пока Ирина Владимировна присела отдохнуть на скамейке в тени. Вечером, после перерыва, они опять вернулись на улицу. Теперь дети носятся с меньшим рвением, но им все так же весело.       Толя со скамейки наблюдал за Алёной. Ирина Владимировна уже ушла. Анатолий с сыном стояли чуть поодаль. Вскоре они подошли ближе, и Ваня, держа в руках желтый-желтый одуванчик, встал перед Ситниковым. Дятлов встал наравне со скамейкой.       — Он тебе что-то сказать хочет, да стесняется. Я вот с ним пришел к тебе. Ну что, Ивашка, говори.       Мальчик помялся, перекладывая цветок из одной ладошки в другую, а потом поднял голову и произнес:       — Останьтесь с нами навсегда, — Ваня протянул одуванчик Ситникову. Тот аккуратно взял цветок, нежно поглаживая детские ручки.       — Конечно, Ванечка, — ласково ответил Толя, обнимая ребёнка. — Называй меня просто Толей, хорошо?       — Будешь мне мамой? — прошептал мальчик и с надеждой посмотрел на омегу. Он неловко потоптался. — Моя настоящая мама умерла.       Дятлов обеспокоенно кашлянул, Ситников погладил ребенка по голове. Этого маленького белобрысого мальчика, которому, даже несмотря на огромные усилия отца, все равно не хватает материнской любви. Этой нежной, исходящей из самых недр души человеческой, любви.       — Чужих детей не бывает, правда, Толь? — Толя посмотрел на Дятлова. — Буду, малыш, буду. Ещё как буду. Мы с Алёнкой будем вам роднёй теперь, правда?..       Ребенок с радостью кидается ему на шею, норовясь поцеловать в щеку, мямлит «Спасибо» и еще крепче стискивает ручки. Ситников тоже обнимает его, поднимая голову на Дятлова. Анатолий с печальной улыбкой смотрит на них. И он все понимает.

      Августовские ночи такие приятные. Да и сам август Ситникову был по душе. Самое время для урожая, для многодневных и иногда тяжелых трудов. Перед глазами встают картинки хлеборобов, тюков сена, ящики фруктов. Время пролетело крайне незаметно, вот уже чемоданы и баулы для переезда собраны. Последние дни проводили в одних сборах и составлениях списков. Дети то путались под ногами, то проводили весь день на улице под руководством Ирины Владимировны. Она как никогда много времени проводила с ребятишками. Женщина успела к ним привязаться. Их отъезд был печальным событием для нее, ведь сама она одинока. Родственники далеко.       Такая приятная августовская ночь… Ситников стоял у окна и опять покуривал тайком. На тот случай, если его засекут, были свои отмазки, но омега был уверен в том, что Дятлов все равно обо всем знает. Докурив, он бросает окурок в пепельницу. В комнату заходит Дятлов с отчетом: «Все спят, фронт чист.». Мужчина, покашливая, садится на стул, наливает воды. Он пьет и подходит ближе.       — Ну что ты такой кислый, — говорит Анатолий, убирая стакан. Он подходит ближе и обнимает омегу, зарываясь носом в чужие волосы.       — Это наша последняя ночь здесь, — прошептал Ситников.       — Все изменится уже завтра, — так же тихо ответил Дятлов, обнимая Толю крепче.       — Давай вернемся сюда как-нибудь. Здесь так хорошо…       — Мы заживем так хорошо, что ты забудешь о возвращении, — Дятлов крепко поцеловал Ситникова. Тот расслабился в чужих объятьях. Было так хорошо, что хотелось уснуть. И он бы отнес его к себе в постель. Но слышится его мягкий, нежный голос: — Не спи, красавица. Мы ждем рассвет…       Жгучее желание отдаться. Принадлежать ему. Навсегда забыться. Такое прекрасное звездное небо, запах улицы, смешанный с дымом сигарет, и вот стены незаметно рассыпаются, и кажется, что ночь окружает их, проникает внутрь, и они сами становятся частью ночи. Рассвет мягко освещает их лица, прогоняя сонливость. Чувствуется прилив сил, тепло встающего солнца. Они говорили всю ночь, пили чай и курили, а теперь встают из-за стола, чтобы подготовить всё к отъезду, а потом и детей разбудить. Если они сами не встанут, услышав шорохи и шаги.       Душно было еще с утра. Только порывы ветра гоняли эту духоту из одного конца города в другой. Припять. Её Ситников всегда будет любить, несмотря ни на какие события, произошедшие в ней. Он желал лишь процветания, чтобы в будущем этот город стал самым большим городом атомщиков. Дорога до вокзала казалась безмерно долгой, прощание с городом щемило сердце. Как можно так просто взять и оставить все? Молодежь уехала пару недель назад. Сначала Столярчуки, за ними Акимовы. Прошло недели три, пришел их черед покинуть Припять. Несколько раз Ситников спрашивал Дятлова, обязательно ли уезжать, но тот не отвечал. Лишь недавно Анатолий ответил: «Перемены к лучшему, всегда к лучшему…». Этот ответ не удовлетворил Ситникова, который каждую ночь до отъезда искал свой ответ. Но не нашел.       Когда поезд тронулся, Алёна вскрикнула и кинулась на шею матери, Ваня, сидя на коленках у Дятлова, уставился в окно, провожая глазами перрон и людей, проплывающих мимо. Поездка не отличалась ничем особенным, разве что тем, что верхние полки каким-то образом не нашли своих путников. Они были одни. Алёна все время лежала, иногда пила, но не ела. Ваня с удовольствием смотрел в окно, разговаривал, ел, пил и время от времени спрашивал, как там Алёна. Дети уснули рано, будучи измотанными от постоянных сборов. Ни Дятлову, ни Ситникову не хотелось спать. Последние события и дни хоть и были довольно-таки изматывающими, но эти двое как-то держались на ногах.       — В этой истории виноваты мы все, — вдруг сказал Ситников, положив голову на руки. Локтями он упирался на столик. — В первую очередь я виноват, не смог ужиться с мужем-трудоголиком. Он виноват в своих вечных подозрениях и ревности. Ты — не мог меня отпустить.       — Ты выбрал меньшее из зол, правда? — усмехнулся Дятлов, подняв глаза на омегу. — Виноваты или нет, но сейчас ты едешь со мной и в Ленинград. Все случилось, как случилось, и нам об этом лучше забыть.       — Забывать нельзя, Толя. Иначе мы наткнемся на те же ошибки…

Спустя двенадцать лет

      Ситников выключил воду, расставил только что вымытую посуду. Алёна рисовала за столом. Дятлов недавно подарил ей холст и гуашевую краску в тюбиках. Тогда она от радости чуть не пищала, глаза выдавали неописуемый восторг. И сейчас она с удовольствием водила кистью по холсту. Рисунки ее были настолько красивыми, что и не подумаешь о том, что их нарисовал 15-летний подросток. Дятлов часто называл девочку просто: «Талант». Они не задумывались о том, что врожденная болезнь могла вызвать такие художественные способности, и все списали на рецессивные гены. Один недостаток все же напоминал о трудностях: картавый «р» в речи Алёны. Как Дятлов не старался ее научить — все бестолку. Пришлось смириться с юной «немочкой», картавый «р» которой напоминал немецкий звук.       Сам Толя был здоров, не считая бесплодия. Приступы сошли на нет, если только не появлялся сильный аллерген, вызывающий их. Он прибавил в весе, устроился на АЭС, вел хозяйство на пару с Дятловым. Анатолий Степанович первое время не хотел, чтобы Ситников работал из сомнений в его здоровье. Через два года, когда они переехали на квартиру, а дети немного подросли, полный возмущений и сил Ситников рассчитал (это был натуральный блеф), что настоящие доходы не покроют растущих потребностей, и что ему срочно нужно на работу. В доказательство Ситников потряс бумагой у носа Дятлова. Анатолий Степанович так вымотался за уходящую неделю, что без разговоров привлек к Ситникова к работе. Лишь бы не докучал бумажками. Оба были одурачены, хотя считали, что в выигрыше.       Ваня совсем недавно узнал, что его, пусть и не родная, но все же, сестричка немного не похожа на других. И он с серьезностью заверил, что сохранит эту семейную тайну. Парень повзрослел, стал серьезнее и походил на отца. О его матери напоминали только белобрысая макушка и серые глаза. Он увлекался точными науками, помогал с ними одноклассникам, с удовольствием делал проекты и доклады с учителями. На очередном заседании школьников, куда Ваня пригласил отца, Дятлов обронил слезу, сказав, что он неимоверно горд за сына и вовсе не потому что парень увлекается физикой. По пути домой Ваня сказал, что хочет быть сильным и ответственным, браться за любые теории, которые касаются науки, работать в этой сфере, пытаться принести пользу людям. И это не оттого, что его отец физик-ядерщик, а оттого, что он, Анатолий, когда-то принял отвергнутого мужем супруга с ребенком на руках, проявив исключительную заботу и милосердие.       Жизнь этой семьи текла равномерно, не без происшествий, но это свойственно всем и каждому. Брюханов особо не интересовался дочерью. Иногда присылал скудные денежные переводы, и на том спасибо. Ситников больше всего боялся, что горе-отец заявится на порог их квартиры с желанием повидать ребенка и, возможно, настроить против него. Девочка настолько привыкла к Дятловым — отцу и сыну -, что без сомнения называла их папой и братом. Однако, даже несмотря на это обстоятельство, Ситников готовил себя к тому, чтобы рассказать ей всю правду. И он надеялся, что она все поймет.       Слышатся шаги, следом стучит дверь в ванную. Спустя несколько минут на кухню входит Дятлов, немного сонный, но вполне бодрый. Его смена была в ночь. Он смотрит то на Ситникова, то на девочку, которая даже не шелохнулась. За работой она становится более раздражимой, поэтому ее никто не трогает.       — Кушать будешь? — предлагает Ситников, вставая и подходя к плите. — Чайник горячий. Садись, я налью.       — Не без рук, сам накрою, — Дятлов аккуратно подводит Ситникова к стулу, садит его, потом сам идет к плите. — Где Иван? Опять в школе? Вот неугомонный, я же попросил его сегодня побыть дома. Сколько можно бегать?       — Не ворчи, у него какая-то работа над научным докладом. Ты же знаешь, как это важно, особенно для поступления и экзамена.       — Он так сказал? Слишком рано он что-то беспокоится об этом.       — Да. Парень готовится, Толя. Зачем ему мешать?       Дятлов пожал плечами. Чуть позже он пообедал, поставил чайник. Алёна аккуратно забрала холст и унесла в детскую. Толи переглянулись, но промолчали. «Ваня пгхидет и покажу. Как гхаз гуашь подсохнет» — объяснила она и тоже налила чай. День провели спокойно, разбираясь со своими делами. Во второй половине дня Дятлов куда-то тихонько ускользнул, через час после его ухода появился Ваня с довольным лицом.       — Я папу встретил, — начал парень, — он сказал ставить чайник. Что-то вкусное принесет.       Алёна улыбнулась и хлопнула в ладоши. Ваня прошел с ней на кухню. Ситников удивленно похлопал глазами и пошел на кухню, чтобы разогреть ужин. Пятнадцати минут не пришло, как заявился Дятлов. В руках он держал цветы и коробку с тортом. Чмокнув в щеки Алёнку и Толю, он передал цветы.       — Какая дата, Толик? — удивленно спросил Ситников, прижимая к себе цветы.       — Это не дата, а так, размышления… Сегодня двенадцать лет, как мы переехали сюда. И может это не круглая, и не с пятерками дата, но все, что сейчас происходит, что происходило, благодаря тому, что мы переехали сюда… — сказал Дятлов, приобняв сына и Алёну, которая подошла ближе.       — Значит, с годовщиной нас, — восторженно произнес Иван, вскинув руки вверх.       — Кагхтина, — напомнила Алёна и помчалась за хостом. Все выстроились в ряд в ожидании рисунка, ведь раньше никто особо не заглядывал в наброски. Когда девочка принесла и подняла холст, то тих сказала: — Вот. Мне недавно пгхиснилось это. И я попыталась нагхисовать сон в точности.       Ситников и Дятлов замерли, рассматривая рисунок. Они ошарашено молчали, не в силах сказать хоть слово. С рисунка на них смотрел памятник Прометею и часть кинотеатра с аналогичным названием.       — Припять… — выдохнул Ситников. — Дочь, а буквы тоже видела во сне?       — Нет, буквы на почтовой откгхытке пгхочла. Кстати, сама откгхытка у тебя в столе, мама. От Бгхюханова Виктогха.       — Ты ее читала? — вздрогнул Толя.       — Нет. Мне понгхавилась фотоггхафия. А вы знаете Пгхипять? Гхаскажете?       — Мы еще поговорим об этом, детка, — сказал отвлеченно Дятлов, подошел к кастрюле и поднял крышку, — а сейчас тут что-то вкусное намечается.       — Паразит, а ну брысь! — Ситников ожил и схватился за половник, — убирай руки, и лицо убери от кастрюли! Дети, накрывайте на стол, Толя нарежет хлеб.       После обильного ужина и чаепития с тортом все мирно сидели в гостиной, вспоминая и обсуждая все эти годы. Иван достал фотографии, Толя — письма. Они не теряли связи с молодыми семьями и ежемесячно отправляли и получали письма. И сейчас они хохотали, вспоминая все весёлые моменты, пока не начали болеть животы. Спать легли очень поздно.       Ситников стоял у окна на кухне. Августовская ночь напоминало последнюю ночь в Припяти. За окном чудился припятский двор, ДК, кинотеатр, ЧАЭС… Стоило чуть вглядеться, и он видел Ленинград. Но в памяти все так же всплывает река Припять с её белоснежными пляжами. Сзади подходит Дятлов, обнимает его, целует в шею, ложа голову на плечо.       — Тоскуешь? — тихо спросил он.       — Немного, — кивает Ситников, переплетая пальцы с пальцами Дятлова. — Но… Я рад, что все сейчас именно так. Не представляю другого будущего. Не представляю его без вас… — он поворачивается, прижимается губами к чужим губам.       — Люблю тебя, Толик, — Дятлов крепко обнимает омегу, зацеловывая его губы и лицо.       — А я тебя как сильно люблю, — Ситников отвечает на поцелуи, жмурится от удовольствия. — Ждем рассвет?       — Еще как, — кивает Дятлов, и они замирают перед окном.       Лучи восхода застают мужчин спящими на сдвинутых кухонных стульях. В пепельнице недавно потушенная сигарета. На столе кружки от наболтанного ночью морса. Дятлов вытянулся на стульях, Ситников прижимается рядом. Так они спят, пока не слышат трель будильника. Дятлов вскакивает, роняя Ситникова, который спросонья еле ухватился за чужую руку.       — Тебе сегодня к восьми? — резко спрашивает Толя, ища глазами стрелки часов.       — Д-да?..       — Ты опаздываешь! Собирайся! — Ситников рывком ставит чайник, пока Дятлов ковыляет в ванную, ведь у обоих затекли ноги. — Мне же тоже идти…       Так, они мечутся по дому, собирая вещи и не следя за надрывающимся чайником. Так, они могут себе позволить лишь раз в год, вспоминая события Припяти. Так, они понимают, как сильно любят друг друга и как дорого им это место. Так, они готовы прожить до конца дней, собираясь на работу и не следя за надрывающимся чайником. Так, они готовы ко всему, что уготовлено выше.