Заглушка

      Алёна вырвала свою руку из руки матери и помчалась к скамейке, где сидел Дятлов. Ветер развевал растрепавшиеся пряди волос, ребенок бежал вприпрыжку, иногда сменяя это простым бегом. Подбежав к скамейке, она ловко и с визгом запрыгнула на колени к Анатолию, который уже успел убрать недочитанный журнал. Он покачал девчушку на руках, и та опять вырвалась из рук, направившись к матери. Ситников шел медленно, вглядываясь в записи врача. Он тщательно рассматривал каждую букву и бледнел, когда смог разобрать слово.       — Ну как? — Дятлов подошел ближе, взяв омегу за локоть. — Что с тобой, ты бледен как незнамо кто. Тольк?       — Я не знаю как тебе сказать, — все что мог выговорить Ситников. Он потупился, смотрел только под ноги, переминая бумажку. И сколько бы раз Дятлов не пытался забрать врачевные записи — ничего не получалось.       — Но это же не смертельная болезнь? — Дятлов скрестил руки, краем глаза наблюдая за ребенком.       — Не знаю. Я теперь вообще ничего не знаю, — глубоко вздохнул Ситников и потянулся в карман за ингалятором.       — Нет-нет, ты должен сам, — альфа перехватил чужую руку.       — Отстань, мне плохо.       — Тогда сядь и отдышись. Вечно облизывать эту пластмасску ты не будешь.       — Отстань уже. Алёна! Алёна, подойди ко мне! Да почему она меня не слышит! Алёна! — омега судорожно вздохнул, отвернулся и уставился в небо.       — Не надо так орать, нервный ты мой, — вздохнул Дятлов, покачав головой. — Мне кажется, надо привыкнуть. У нее просто такой характер.       — Она больна, Толя, — Ситников обернулся к нему, — душевно больна, понимаешь. Она не такая, как все. И никогда не будет такой. Она умственно отсталая, Толь.       — Да что за глупости! Ты сам в это веришь? — возмущенно протянул Дятлов, но ответа не получил.       Порыв ветра сорвал пару листьев и пустил по скверу около больницы, из которой недавно вышел Ситников с ребенком. Вокруг было тихо, только ветер колыхал листву. Этот шелест напоминал шепот леса. Такого прохладного, таинственного, как из книги со сказками. Девочка носилась по дорожкам, иногда сбегая на траву. Омега стоял сжавшись, скрестив руки на груди. Альфа спокойно переводил взгляд с одного на другого. Зачем они вообще решились пойти к врачу? Ситников был не рад этой новости, хотя сам просил помощи. И получил ее. Только не был удовлетворен результатом. Приглашение Лёни пришлось отклонить — присутствие смены Дятлова на АЭС было сверхнеобходимым. Поэтому, когда пару недель назад они встречались с ребятами с ЧАЭС, Борис передал координаты врача, который бы мог помочь Алёне, рассказать, что с ней происходит. С надеждой на что-то лучшее Толя вел девочку в больницу. Но ничего хорошего он не услышал.       — То, что сказал тебе этот… знахарь, ничего не дает, — Дятлов взял омегу за плечи. — Посмотри на меня. А теперь слушай…       — Я не хочу слушать! Зачем мне слушать? Когда все уже сказано и решено, — резко качнул головой Ситников, вырываясь из чужих рук. — Алёна! Куда она убежала?! — мужчина судорожно выдохнул, покрутил головой. Девочки не было поблизости. — Где она?..       — Никуда она не денется, — строго сказал Анатолий, — у входа обязательно кто-нибудь обратит внимание на «бесхозную вещь».       — Ты еще издеваться будешь? — возмутился Ситников, хватаясь за воротник ветровки Анатолия.       — Ты сам минуту назад отзывался о диагнозе дочери так, будто она тебе жизнь ломает. Не тебе сейчас возмущаться! Пошли уже. Я налево, ты — направо.       Ситников свернул на дорожку и трусцой побежал вдоль скамеек. Действительно ли этот диагноз — приговор? Все ли так плохо? Он не знал и не хотел знать. Маленькая лопочущая девочка, за которую он готов был отдать все. А сейчас не готов что ли? Мысли сбились в комок и ударялись о черепную коробку, отдаваясь тупой болью. В глазах собрались слезы, а в горле встал комок. Что теперь делать? Другого вопроса и быть не могло. Когда дышать стало тяжелее, мужчина присел на ближнюю скамейку. Он положил голову на руки, пытался отдышаться. Ингалятор все еще ждал своего часа. Вдруг — галлюцинации или нет — послышался мужской голос, зовущий его дочь. Это голос не Дятлова. А чей? Секунда — омега вскочил и помчался на голос. Материнский инстинкт сыграл свое дело — омега несся в поисках ребенка и в то же время готов был убить любого, кто стоял рядом с ним. Но он зря волновался, ведь девочка уютно разместилась на коленях своего отца.       Брюханов держал непоседливую Алёну и что-то улюлукал, показывал руками, поправлял ей волосы, одежду. Девочка хваталась за его кудри, ворот рубашки и что-то бормотала. Лицо ее было скорее спокойным, чем веселым.       — Что ты тут делаешь? — спросил Ситников, подходя ближе. Девочка увидела мать и бросилась к нему.       — А я тебя и не заметил, — пожал плечами Виктор. — Ну как, у врача?       — Какое тебе дело. Ты никогда не интересовался здоровьем нашего ребенка, — грубо отозвался омега, прижимая девочку к себе.       — Да ты садись ближе, не стесняйся, чай, не чужие люди. Ребенок сесть хочет.       — Постою. Мне полезно, чтобы ноги не отекали, — как можно язвительнее сказал Толя. — Что ты тут делаешь? Зачем к ребенку лезешь? Незачем ей к тебе привыкать.       — А ты уверен, что мы вообще расстанемся, — Брюханов встал и подошел ближе к омеге, — при текущем-то состоянии нашей дочери? Ты знаешь кто она?       — Даже если у нее проблемы с головой, то… То это ничего не значит. В любом случае у нас все будет хорошо.       — Ты напрасно думаешь, что все будет так легко. Я встречался с этим врачом и разговаривал с ним. Никакой отсталости нет. Она аутист. Слышал? Заумное словечко с Запада, это у нас таких в диспансерах и интернатах закрывают, да прикрывают отсталостью. Но она не отсталая, просто по-другому смотрит на мир.       — Но здесь написано совсем другое, ты просто несешь чушь, пытаешься обмануть меня. И я не собираюсь тебе верить, как бы ты не завирался. Тем более о ребенке врать, используя заумные слова. Где гарантия, что ты не выдумал это слово только что?       — Выброси эту бесполезную бумажку, идиот, — прорычал Брюханов подходил ближе, заставляя Ситникова отступать на шаг. — Это попросил написать я! У нашего ребенка диагноз аутизм, нарушение коры головного мозга, и она никогда не станет нормальной! Никогда! И как ты собрался жить с ней, со своим Дятловым и еще одним ребенком? Уверен ли ты в том, что вы уедете отсюда после остановки реактора? Сможешь ли ты содержать такую девочку, покупать ей необходимые лекарства? А? Сможешь ли ты вообще воспринимать ее?       — Я… я… — Ситников оступился и упал. Он не спешил вставать. Глядя на Брюханова снизу вверх он медленно произнес: — Я смогу все, а ты — ничего! Твои слова как пустой звук, понял! Ты никогда ничем не старался помочь, и твои нравоучения побоку. Убирайся!       — Ты сам себя слышишь? Ты. Сам. Себя. Слышишь?! — Брюханов резко дернул омегу на себя. — Ты готов провести остаток жизнь с двумя детьми на шее, когда я предлагаю тебе возможность все вернуть, сделать лучше для тебя и детей! Я могу дать тебе такую жизнь! Хрен с Дятловым, пусть убирается, но реактор будет запущен еще раз, а потом построен еще один комплекс таких же. И тогда мы уедем в Москву, к лучшей жизни! Ты понимаешь это, Ситников?!       — Плевал я на твои предложения. Они лживые и пустые. Как и ты… — прошипел Ситников, вцепившись и поцарапав руки альфы.       — Я же говорил тебе, что шею сверну! — внезапно, как из пустоты, послышался голос Дятлова. Секунды не прошло как он накинулся на Брюханова.       Девочка мягко прижалась к Ситникову, тот, взяв ее, пересел на скамью. В это время Дятлов сцепился с Брюхановым. Они рычали какие-то грубые слова, пытались заехать друг другу по лицу. Если бы не ребенок, Толя давно бы встал между ними и попытался разнять.       — Толя, прекрати! Не трогай его, он того не стоит! — только и мог он сказать. Ни ноги, ни голова не слушались, заставляя сидеть в оцепенении.       Анатолий оттолкнул Брюханова. Тот потер ушибленную скулу, вытер кровь под носом. «Еще пожалеете» — прорычал он и ушел. Дятлов отошел, сплюнул кровь. Ситников подбежал к нему и аккуратно приложил платок к разбитой губе. Омега смотрел в одну точку, находясь в прострации и держа платок на том же месте. Слова мужа отзывались эхом, но не хотели укладываться в голове. Он больше никто, значит и слушать его не надо.       — Он никогда тебя не тронет, — прошептал Дятлов у самого уха омеги. — Я не позволю ему сбить тебя с ног. Ты сильный.       Толя стоял неподвижно, боясь даже дышать. Реальность смешалась с прострацией, превращалась в вакуум, плотно облегающий омегу. Все было реально, все было взаправду. Из нереальности выскочил Брюханов, которого и быть не могло. Что это за жест? Что он таким образом хотел показать или сказать? Омега следует за альфой, чувствуя дочь под боком. Также он чувствует в своей руке смятую бумажку, вырванную из кармана Брюханова, пока тот угрожал и пытался его запугать, или просто пытался вернуть все обратно. Этого Толя понять не мог.

      Омега поправил одеяло дочери и вышел из комнаты. На кухне дымил Анатолий, прижимая пачку сигарет к себе, ибо Ситников иногда намеревался схватить одну-другую сигаретку. Форточка открыта на всю катушку, чтобы не так было дымно. Дверь аккуратно открылась и вошел Ситников. Он придержал дверь, чтобы она с грохотом не захлопнулась. Потом омега робко подошел к столу, взял стул и сел. Было только десять. Дети уснули недавно. Прошел целый день, а такой «консилиум» произошел только сейчас, в десять ночи.       Спокойная прохладная ночь врывалась сквозь форточку, наполняя каким-то особым ароматом комнату. Это запах летней ночи, хотя за окном только двадцатые числа мая. Как раз то время, когда хочется забыть обо всем и дать волю гормонам, стать свободным, гулять по ночам и иногда, в редких случаях, выпить немного пива. Это несет юностью, но что делают люди постарше? Сидят так, как сидят они. Тихо, с сигаретой и открытой форточкой. Перекидываясь словами о прошедшем дне, а потом глубже уходя в подробности, поднимая темы газет, книг, новостей, вспоминая о том, как пахло утром из булочной, как в парке галдели мальчишки. Некоторые мысли врываются без очереди, и вспоминается то, что вообще не в тему. Легкая усмешка, немного иронии и сарказма, и опять начинается разговор по порядку, пока не доходит до дого момента, когда они садятся за стол, закуривая и открывая форточку.       Ситников неловко заерзал на стуле, пододвинул бумажку, рассматривая в полумраке буквы бывшего мужа, которые складывались в слова. Разглядывая эти слова, он не верит в них. Ему не хочется верить, он отрицает каждое прочитанное слово, но подпись врача, у которого они были, говорит обратное. Это правда. Её надо принять. Что-то внутри дернулось, и Ситников комкает бумажку, бросая в стену.       — Толя, он лжец! — омега вскакивает из-за стола, начинает наворачивать круги по комнате, пока альфа медленно тянется за комком бумаги, отбрасывая при этом пепел с сигареты. — Неужели он хочет манипулировать ребенком? Да от него чего угодно можно ожидать! Не понимаю я, не понимаю…       — Прошу тебя, сядь. Мы достаточно набегались за день. Остынь. Тут нужно не ходить и орать, а подумать холодной головой, — Дятлов затушил сигарету, потянулся за другой, но Ситников схватил пачку первым и кинул ее в мусорное ведро в углу. Промахнулся, но цели своей достиг. — Ты что делаешь?       — Хватит курить, у меня зубы сводит. А тебе вредно, — омега нахмурился, исподлобья рассматривая лицо собеседника. Дятлов кашлянул, сделал пару глотков воды и уткнулся в бумажку. Ситников подошел к окну, всматриваясь в закат с мечтой укатить куда подальше от всех проблем.       — Знаешь, Толик, а я ведь ничего не наблюдаю в этом огрызке бумаги, — вдруг подал голос Дятлов, выпрямляя спину и поднимая голову. Ситников обернулся, и Дятлов указал ему на стул. — И что с того, что она воспринимает все по-другому? Она научится воспринимать его как мы, нужно только помочь ей в этом. Ты говорил, что она агрессивна. Значит, надо дать понять, что так нельзя, что это плохо…       — А тебе не кажется, что это слишком легко? — омега положил руки на стол, а на руки опустил голову.       — Зачем усложнять? — Дятлов опустил голову ниже. — Не все так плохо, как кажется, Толь. Ну взгляни на это более оптимистично. Пока мы еще в Припяти, пока с графиком работы чёрти-че, мы сможем хоть что-то сделать. Научить ее хоть чему. Хотя, она у тебя самостоятельная для своего возраста. Но несмотря на это, она постоянно обо что-то бьется, ты не замечал?       — А мы вообще уедем? — вскинулся Ситников, сжав руки в кулаки, а потом уронив на них голову. Внешне он был спокоен, но что-то говорило о том, что внутри его постоянно передергивает.       — Ты возвращаешься к самому началу, Анатолий, — серьезным тоном произнес Дятлов, подняв его голову. — Ты не один будешь заниматься с ней. Я обязательно помогу, да и влияние Ванюши поможет. Она увидит, как и что он делает и говорит. Будет повторять. Да и согласись, в нем есть какая-то особая очаровательность, — последние слова были сказаны с неким вдохновением, что Ситников даже усмехнулся.       — Благодарю, Анатолий, — улыбнулся он, хотя слова и записи Брюханова все ещё действовали на нервы, раздражая его. Осадок, так сказать, остался.       Дятлов встал и медленно подошёл к Ситникову сзади. Наклонился и обнял его, прижимаясь к щеке. Омега взял его за руку, тихо вздохнув.       — А ведь уже неважно что будет и когда, главное — вместе, — вдруг выдал Толя, поворачиваясь к Анатолию.       — Конечно, — кивнул Дятлов с легкой улыбкой, чмокнув того в лоб. Он пошел к мусорному ведру, чтобы забрать сигареты.       — Ты очень дорог мне, — сказал Ситников, а Дятлов повернулся к нему, — я не представляю, что может произойти без тебя.       По лицу альфы расползлась нежность, выраженная в улыбке и взгляде. Подойдя ближе, он швырнул сигареты на стол, горя желанием обнять омегу, который наконец-то смог сказать заветные для обоих слова. Ситников встал навстречу. Он и не заметил, как поцеловал Анатолия, как тот мягко прижал его к себе, обхватив руками шею и талию. Толя никогда не чувствовал себя так свободно в интимной обстановке. Внутри он ожидал твердой руки, которая схватит его за шею и повалит на кровать. Сейчас он уткнулся в чужое плечо, чувствуя, как Анатолий поглаживает его по спине. «Пойдем спать. Наберешься сил перед походом на станцию. Но не завтра, а позже.» — прошептал Дятлов, и Ситников послушно пошел за ним, держась за руку и норовясь схватить ее повыше, чтобы опять уткнутся в плечо или спину. Так он по-настоящему чувствовал себя в безопасности. Альфа вел его с четким осознанием того, что отведет омегу на станцию, лишь бы тот утихомирился.

      Ситников шел по коридору станции, сдерживаясь, чтобы не расцеловать стены, которые он не видел довольно-таки давно. На свой страх и риск, без ведома Дятлова он шел в реакторный цех. Просто посмотреть, вспомнить, запомнить навсегда его первый реактор. Конечно, он еще выйдет на работу, но в другом месте и после рождения ребенка. Но как упустить возможность полюбоваться реакторным цехом? А загрузочно-разгрузочной машиной — пусть она и везде одинаковая? А «пятачком» верхней крышки биологической защиты? Побегать бы по коридорам, но то уж совсем ребячество. А еще хотелось пройти в турбинный цех, чтобы также просто взглянуть, вспомнить и запомнить это навсегда.       После того, как Ситников прошел через два цеха и наговорился с ребятами, попутно умалчивая подробности личной жизни, он довольный возвращался обратно. Как раз, может, встретит Анатолия, успокоит его и задобрит, чтобы не ругался. Все же хорошо. Спускаясь по лестнице, он услышал шаги и подумал, что это Дятлов. Поторопившись, он наткнулся совсем не на того, кого ждал. Брюханов прижал его к стене, надавливая рукой на предплечье омеги. Тот почувствовал, что его то ли ущипнули, то ли укололи, но заверил себя тем, что ему кажется. Что-то звякнуло, Толя уставился на Виктора, который сжал его за плечи, немного прижимая к стене.       — Что ты делаешь?! — омега завертелся в руках, скаля зубы от злости.       — Имеешь совесть обращаться на «ты»?! — почти прокричал Брюханов с животным рыком. — После всего, что было?!       — Отпусти меня! — Ситников не мог разжать чужую руку, воздуха в легких становилось все меньше. — Отстань уже! Отстань! Ты во всем виноват, ты все испортил! Если бы ты не вел себя так, мы были бы вместе… Ты… гадина ты, мразь, ты, ты… — с ненавистью шипел Ситников, не в силах выбраться из чужой хватки.       — Дятлов научил так ругаться, м? — Брюханов прижался настолько близко, что можно было почувствовать, что он возбуждён. — Не пара вы, нет. Два идиота, у которых крыши снесло, да? Как ты не понимаешь.       — Не прижимайся ко мне, — уже тише сказал Ситников, чувствуя, как холодная рука залезла под форму и поцарапала его. Чужое дыхание расползалось по шее, одна рука держала крепко, другая — творила, что хотела. — Отпусти меня, сволочь…       — Скажи это громче, — приказал Виктор, сжимая руку у горла омеги, — если, конечно, не боишься.       На глазах выступили слёзы, дышать стало труднее. Резкая боль сменила страх. Теперь только болел живот и немного кружилась голова. Все это сопровождалось слабостью. Дятлов, где же ты, Дятлов! Ситников тихо произнес его имя и понял, как он ему необходим. Не столько из защиты, сколько из соображений о том, что Дятлов не накинулся на него, когда тот стоял нагой.       — Что ты бормочешь, милый? Что? Расскажи любимому мужу, не стесняйся. Может, попросишь о чем-нибудь? Тебе же сейчас больно?       — Это яд? Ты решил меня убить? — выдохнул Ситников. Перед глазами все кружилось, поэтому мужчина продолжал уже тише: — Негодяй… Я никогда ничего не попрошу, потому что ты не делаешь ничего безвозмездно…       — Тогда мучайся дальше, мазохист, — ухмыльнулся Брюханов.       — Какая причина… Зачем ты это делаешь? Ты же якобы любил меня, Виктор, — слабо сказал Толя, чувствуя, как части тела немеют. — Зачем тебе видеть это, Виктор? Почему ты так меня возненавидел?       — Почему?! — Брюханов развернул омегу к себе лицом и умолк. Не мог больше ничего сказать. Покрытое испаринами, бледное, с полузакрытыми глазами лицо Толи ввело его в ступор. Омега редко моргал, лишь пристально обводил взглядом бывшего мужа. Этот взгляд был измученным и практически безразличным. Альфа разжал пальцы, и омега прокатился по стене вниз, с глухим звуком ударяясь о пол.       Виктор не успел развернуться, как кто-то ударил его по лицу. Он оступился и ударился об стену. Сжимая окровавленные губы он выпрямился, рассматривая фигуру Дятлова. Тот хрипло дышал, стоял, сжав кулаки, пожирал взглядом ненавистного директора. Весь его вид так и говорил: «Я убью тебя, если ты не уйдешь». Брюханов хотел было подойти и ударить в ответ, но вид Толи, распластавшегося на полу с гримасой боли, оттолкнул его. Мужчина смотрел то на него, то на Дятлова, который в любой момент готов был накинуться.       — Получай свой развод, — едко, с рычанием в голосе, бросил Брюханов, утирая кровь и скалясь, и пошел вниз. Всё, что хотел, он сделал.       Дятлов тихо ругнулся. Внутри он чувствовал, как сносит крышу, еще секунда и он догонит Виктора и приложит его головой о какую-нибудь железную дверь. Немного опомнившись, мужчина положил омегу к себе на колени, всматриваясь в поблекшее лицо. Ситников прошептал: «Врача, Толя, врача. Я сейчас умру…». Анатолий засуетился, он не знал, что ему делать. Но все сомнения сдуло, когда он увидел кровь на штанах омеги. Толя застонал, сжимая форму в области живота. Перед глазами все расплылось, боль, казалось, распространяется по всем конечностям, голова не хотела ни думать, ни вообще работать. Голос Дятлова становился все глуше и глуше, пока совсем не заглох. Стало совсем темно…

      Утро не поскупилось на прохладный ветерок и росу. Было действительно прохладно, пришлось накинуть ветровки детям. И Толе. Дятлов же обошелся простым свитером. Ваня спросонья собирал росу на траве, Алёна дремала на плече матери. Омега помимо ребенка нес небольшую сумку, за которую уцепился Ваня. В основном все нес Дятлов. Данное неделю назад приглашение от Топтунова было с радостью принято. И неважно, что пару месяцев назад он также приглашал их. Каждый понимал, что именно из-за работ на станции и одного обстоятельства никто никак не мог собраться у Акимовых.       Сам Лёня давно не ходит на станцию — муж строго настрого запретил. Хоть и УЗИ отклонений не показывало, Саша настоял, чтобы Леонид оставался дома и принимал те же таблетки и витамины. Сквозь форму живота не было видно, но когда Ситников встретил супругов в неформальной обстановке, то заметил, что Лёня набрал в весе. Тоже самое происходило бы и с ним. Но не произойдет уже никогда. В ту злосчастную встречу Брюханов лишил его того, что дал. Ребенка. Он никогда не сможет иметь детей, его здоровье подорвано. И сейчас Дятлов уверено ведет его рядом, пытаясь хоть немного подбодрить. Бедный Анатолий чуть ли рожи не корчит, чтобы Толя улыбнулся. Последний старается выдавить из себя хоть что-нибудь, лишь бы уйти от лишнего внимания. Сколько бы времени не прошло, а он, кажется, никогда не сможет оправиться.       Сейчас они медленно брели к электричке, чтобы добраться до дачи Акимовых. Ваня тянулся за сумкой, а потом схватился за руку Толи. Он изредка поглядывал на его сосредоточенное на мыслях лицо, будто бы ждал, что Толя улыбнется ему или потрепет по макушке. Но омега смотрел только вперед, поддерживая дочь и держа руку мальчика, чтобы тот не отстал. Слова не шли и не хотели, но внутри чувствовалась какая-то вина за то, что он ничего не может сказать этому ребенку.       — А мы будем купаться? — подал голос мальчик, обращаясь больше к отцу, чем к омеге.       — Конечно, — кивнул Анатолий, — слышал же по радио. Сказали, что будет жарко. И позагораем утром, и покупаемся вечерком, как водичка нагреется.       — Дядь Толь, а вы купаться будете? — мальчик поднял голову к омеге, и тот неловко остановился.       — Мы с Алёной? Будем, — кивнул Толя, покрепче обняв девочку, чтобы она не упала. — Мы же все вместе будем, правда?       — Еще бы! — Дятлов потрепал сынишку по голове. — Повеселимся ух как! Ты, Ванюш, только по дороге не усни и не потеряйся, держись за дядю Толю сильнее.       — А почему вас обоих Толями зовут? — мальчик повертел головой, в поисках ответа от взрослых. Дятлов и Ситников переглянулись. Правда, почему?       — Заговор вселенского масштаба, все сговорились нас разделить, но нити судьбы, охватывающие весь мир и всех людей в нем, не дали нам разлучиться. Скрещивание нитей судьбы столкнуло нас вновь и мы родились оба Толями, — с выразительными мимикой и тоном голоса произнес Дятлова, наблюдая, как глаза мальчика, да и омеги тоже, расширяются и блестят. Только вот у Толи глаза полны недоумения, будто пытаются сказать: «Ты что, пьян?!». — А как еще объяснить, что мы оба Толи?       «Хорошая компания: разведенный омега-ханурик со слегка одуревшей дочерью и вдовец-альфа с нагулянным сыном — не жизнь, а сказка!» — подумал Толя, поправив сумку на плече.       — Почему так сложно? — задался вопросом ребенок, останавливаясь и выдергивая руку.       — Вырастишь и все поймешь, дитё, — усмехнулся Дятлов, хватая сына за руку и поглядывая на Ситникова с нежностью. Мальчик выдернул ручонку из руки отца и схватился за руку омеги. Толя с еще большим недоумением качнул головой, пока Дятлов тихо хихикал, скрывая это кашлем.       В электричке все кроме Дятлова задремали. Дети улеглись на омегу, альфа придерживал вещи, все время глядя то в окно, то на детей. До дачи Акимовых, построенной с помощи обоих родственных сторон, добрались тоже без происшествий. Алёна семенила за Ваней, изредка срывая полевые цветочки и пихая в руки Анатолиев, которые преспокойно шли сзади и обсуждали что-то свое. Когда навстречу детям вышли Лёня и Игорь, Ваня оглянулся назад, на родителя, а девочка убежала за спину Толи с криком: «Мама!». Омеги переглянулись, а Ваня имел смелость пожать им руки и поздороваться под всеобщее умиление. Во дворе на траве разместился Борис с книгой, в тени березы были небольшие качели, на которых барахталась маленькая Ева. Рядом стоял Саша, готовый ловить непоседливую проказницу.       После теплого радостного приветствия, хозяева дома выделили комнату для гостей. Обставлена она уютно и так, чтобы все вместились. К обеду все собрались в столовой, чтобы накрыть стол и отобедать. Во время тихого часа, когда дети попадали кто на кресло, кто на диван, взрослые обсудили план отдыха на ближайшие дни. Оказалось, что Дятлов, Ситников и их «прицеп» припозднились. «Могли приехать и раньше.» — сказал Топтунов, на что Ситников пожал плечами, а Дятлов пустил смешную отговорку, чтобы все переключились на другую тему. Ведь никто не знал, что Толя не беремен больше. На другую тему перешли моментально: решался вопрос о походе на речку. Кто-то высказался о приметах, а кто-то о просто прогнозе по радио.       К вечеру заморосил грибной дождичек, во время которого дети вооружились карандашами и красками, а взрослые разложили лото, скидывая в центр стола деньги на кон. Сидели все в большой беседке, расположенной недалеко от дома. Кто-то опасался продуть, кто-то потирал руки в преддверии выигрыша. Сидящий с краю Дятлов вынимал бочонки и с шуточной торжественностью называл номера. «Стульчики», «Туды-сюды», «Гуси-лебеди», «Барабанные палочки», «Перчатки» да «Валенки» опускались на карты или не опускались вовсе. Смех и подначивание друг друга делали атмосферу вокруг опьяняюще-веселой. Только главный маэстро Дятлов со Столярчуком отходил покурить пару раз, ибо в беседке поднялось ярое кудахтанье против табачного дыма. Первым проиграл Топтунов, за ним Ситников, потом Киршенбаум. Сквозь хохот и просьбы покукарекать или пробежаться и проблеять степным джейраном Игорь встал и заявил, что не будет этого делать, так как имеет вескую причину. Боря замолчал и уставился на супруга. «У нас будет ребенок.» — беспрецендентно заявил он, а потом невинно уставился на мужа. Очки Бориса сползли вниз, а сам он будто застыл. Послышались первые поздравления, и Столярчук крепко обнял Киршенбаума, расцеловывая ему лицо. «Потише, тут дети.» — засмеялся Акимов, заставив обоих покраснеть. Ситников неловко сжал руки. Заметив это, Дятлов положил руку ему на плечо, прошептав, чтобы тот не волновался. Следующий проигрыш упал на Ситникова. Все сразу договорились не загадывать ничего против здоровья — он ведь тоже в положении. Толя неловко заерзал, а потом беспечно сказал, что раз проиграл, то должен отвечать. Дятлов предложил нарисовать пейзаж на лбу у омеги. Тот выпучил глаза, но согласился. Для финала нужно было зеркальце, лежащее в гостиной, за которым Ситников отправился как проигравший. Чувствовал себя нашкодившим ребенком. Веселье внутри сходило на нет. В доме, не успев добраться до гостиной, Толя закашлялся, прижимая руку ко рту так, чтобы никто вдруг не услышал. Ингалятор как назло остался на улице. Пройдя на кухню, он хотел взять бокал и сделать глоток воды, но споткнулся и остался у стены. Пришлось попробовать метод Дятлова: ровно и спокойно дышать, стараться успокоиться. С каждым вдохом он скатывался вниз по стене, лучше не становилось. Слёзы выступили на глазах. Омега отчаянно старался дышать ровно, заходясь кашлем. Послышались шаги и голоса. Это Анатолий. Он велит посторонним уйти, остаться с детьми в беседке.       — Толя! — мужчина падает рядом, хватает омегу, прижимает к себе, поглаживая вспотевший лоб. — Ну что ты, что ты так… Марш с комнаты, не на что смотреть! Дети ещё сбегутся… Идите, я говорю, не умрет он!       Послышался шепот, потом шаги. Все ушли. Дятлов вздохнул и отдал ингалятор. «Я пытался делать все, как ты говорил.» — виновато сказал Толя, опуская глаза. Анатолий лишь помог ему подняться и усесться на стул.       — Ты мне одно скажи: что у тебя вызывало такое волнение? Из-за того, что все вокруг мамульками станут? Чем ты не мамулька, а? Толик, успокойся.       — Я по сравнению с ними пустоцвет… — пробормотал Ситников, ломая руки. — Пустоцвет! Я не могу там сидеть, не могу. Они счастливы, они заслужили это, и я не должен отравлять им счастье…       — Тьфу ты, — Дятлов подошёл к омеге, вытирая выступившие слёзы на его лице, — Толь, у тебя тоже ребенок есть. Я тебе и Ваньку подарю, он ух как обрадуется. Не младенец, ну что поделать, не подарит тебе бессонные ночи.       — Не хочу я ничего, не могу… — схватился за голову Ситников.       — Можешь, мой дорогой, можешь, — Дятлов обнял мужчину, посильнее прижимая к себе. — Ты все можешь. Тебе просто нужно успокоиться. Пойдем, я тебя в комнату отведу. Пойдешь?       — Да, пожалуй, — кивнул Ситников и встал, держась за Анатолия. — Я как раз уложу детей.       Дятлов тоже кивнул и позвал ребятишек. Взяв Ваню на руки, он объяснил, что пора спать, и дядя Толя как раз что-нибудь им почитает. Чмокнув сына в макушку, Анатолий передал его в руки Толи, а сам подхватил Алёну, которая повисла не его плече, схватившись с волосы и принявшись их ворошить и трепать. Через какое-то время дети уснули, и Ситников, расстелив постель прилег на диван. Он долго наблюдал за спящими ребятишками, пока сам не уснул.       Разбудил его ночной кошмар. Была глубокая ночь, когда омега вскочил с постели, разбудив того, кто спал рядом. Дятлов медленно обернулся, стараясь не провалиться обратно в сон. Ситников потер вспотевшее лицо, пытался дышать ровно, чтобы не допустить очередного приступа кашля.       — Все хорошо? — тихо буркнул Анатолий, которому было лень повернуться лицом. Буквально час назад все вышли из-за стола и улеглись спать.       — Нет… Он приснился мне. Он бил меня и насиловал, прикрываясь любовью… — Ситников лег обратно и тоже спиной. — Он никогда не спрашивал о моих предпочтениях в постели… Держал как дойную корову…       — Может быка? Телёнка в крайнем случае, разница в возрасте-то не хилая, — перебил его Дятлов, ворочаясь в поисках удобной позы. — Тебя что-то беспокоит?       — Я вроде бы ясно выразился… — обиженно фыркнул омега, толкнув ногой альфу.       — Толя, уймись, — опять буркнул Дятлов, чьи веки слипались, не успев открыться. И все-таки переборов себя, он перевернулся к Ситникову и повернул того к себе. — Всё в порядке, мы здесь, он — далеко. Ты слишком разнервничался. — мужчина осторожно прикоснулся губами к скуле омеги. — Спи. — и, опять повернувшись спиной, улегся с намерением быстро уснуть.       Ситников поднялся, взял ингалятор, вдохнул лекарство и рухнул на подушку. Перед глазами промелькнула юность, институт, АЭС, квартира Виктора, его родня, больница, квартира Дятлова, а потом, как по кругу, опять АЭС и Виктор со своими кознями. Чего страдать, если все остается в прошлом. Время неумолимо течет, и его не остановить. «Жизнь — сплошная череда черного и белого.» — прошептал Толя, глядя в потолок. Ситников невольно придвинулся к Дятлову, уткнулся ему в спину. «Сейчас — это сейчас. Просто живи.» — думал омега, пытаясь уснуть.

      Завтрак готовили спонтанно и вразнобой. Детям хотелось кашки на молоке, мужчинам — яичницы на сале, а беременным и не очень — легкого перекуса, так как есть вероятность, что токсикоз вытолкнет все назад. Боря и Саша сервировали стол, Игорь ставил закуску в виде овощных нарезки и салата, Лёня помешивал кашу, а Ситников поставил в центр стола огромную сковороду с яичницей. Дятлова тем временем облепили дети. Пока Ваня болтал с ним о рыбе и червяках из хозяйского сада, Алёна застегивала и расстегивала пуговицу на закатанном рукаве рубашки, а Ева взялась за расческу с намерением причесать дядю. Пока она мотыляла расчёской по кудрям Дятлова, Алёнка переползла к нему на руки, и он защекотал ее и Ваню. Вместе они пару раз поправили девочку, если она неправильно говорила слова, учили новым словам, несмотря на то, что девочка не особо хотела это делать. Потом подошёл Ситников, хватая дочь на руки со словами: «Завтрак готов, вперёд за стол!».       Сначала усадили детей, предварительно наложив каши и приправив их чем-нибудь сладким: медом, вареньем или ягодами. После того, как малышня наелась и вылетела со стола на улицу, за еду принялись взрослые. Заскрежетали столовые приборы, застучала посуда, переставляемая с места на место. Трапеза набирала обороты. Каждый успевал вставить пару слов между тем, как начать жевать что-нибудь, а еще успевали сострить, посмеяться и обсудить планы на день. Основным событием был поход на речку, ибо дети изошлись желанием поплескаться в воде. К концу трапезы было обговорены все детали, нюансы и форс-мажоры. Можно было обрадовать ребятишек, которые восприняли эту новость с громкими криками радости. Взрослым оставалось только собрать все необходимое.       …Анатолий, спотыкнувшись, догнал Алёнку и нацепил панамку. Девочка похлопала в ладошки, посмотрела на Дятлова, но так, словно там пустота, а потом пустилась к берегу речки. Сзади несся Ситников с причитанием: «Держи её, там вода!». Дятлов вздохнул, ответив, что она не младенец и не утонет. Забрав огромный полосатый зонт, он раскрыл его и ткнул недалеко от берега. Другой зонт расположил напротив Саша, создав островок тени, где омеги расстелили покрывала, положили полотенца, воду и немного снеди. Дети в сопровождении Дятлова — всеобщего детского любимца — собрались у воды, делая зарядку перед водой: комплекс веселых — скорее глупых — упражнений для разогрева. Чуть позже эта орава из двух человек повалила мужчину на мелководье. Третий ребенок — Алёна — просто плескалась у самого берега, не желая заходить в воду даже по щиколотку. Сколько Анатолий не пытался — не шла она в воду, как котенок цеплялась за руки, шею, даже за лицо пыталась уцепиться. Вскоре прибежали и другие. Игорь и Боря с разбегу нырнули поглубже, Саша уговаривал Лёню зайти глубже, а потом плюнул и пустился за Столярчуками. Секунды не прошло как за ними помчался и Дятлов, оставляя детей на него и Топтунова — единственных, кто оставался на мелководье.       Когда и взрослые и дети накупались в свое удовольствие, они собрались под зонтами. Кто-то перекусить, кто-то просто попить воды. Дятлов и Ситников растерли детей полотенцами, устанавливая перерыв между очередным заходом в воду. Но те уже вымотались и в воду больше не лезли. В один прекрасный момент Толя просто выскользнул из-под чужого поля зрения. Что-то давило изнутри, и от этого надо поскорее избавиться. Омега поднялся на небольшой холмик, подставляя лицо легкому теплому ветерку. Он оглянулся: Акимов придерживает Топтунова, пока они дурачатся; Столярчуки сидели на берегу речки, опустив ноги в воду; дети дремали под зонтиком. Вздохнув, он опускается на траву, поглаживает живот. Никто не умирал от бесплодия. Редко кто лез в петлю. Но он исключение. Он продолжит жить как обычный омега, спустя время выйдет на работу, и любимое дело захлеснет его с головой. И, может, когда-нибудь он осмелится пойти в дом малютки, чтобы забрать брошенного безответственной матерью младенца.       Как же здесь все-таки хорошо и красиво! Природа здесь кажется совсем нетронутой, деревья, трава, да и все растения — такими зелеными и пушистыми. Нежное лазурное небо с вкраплениями невесомых и легких облаков заставляло любоваться им. Действительно, глаз не оторвать от его чистоты и пространности. Прикрикивающие чайки, ласточки, обустраивающие яр для птенцов. И он, незаметно вторгнувшийся на этот холм омега, который ищет успокоения среди этой природы. Среди природы, которая живет своим чередом, не подчиняясь чувствам и мыслям, которая просто живет. Остается только удивляться вечности и повторимости всех процессов. Жаль, что мы не вечны.       — Все хорошо?       — Что? — Ситников медленно поворачивается, смахивая слезинки, выступившие от взгляда на солнце. — Дятлов, ты?       — А кто еще? — усмехается Анатолий, присаживаясь рядом на корточки. — Не сиди на земле — простынешь.       — Плюс тридцать, Толя, какой простынешь, — Ситников хмурится, и щеки его надуваются в обиженном жесте.       — Ладно, ладно, — приподнимает руки Дятлов, — я просто беспокоюсь, как бы ты не загоревал опять. Я знаю, что ты…       — Раз ты об этом заговорил, то… Я всегда буду жалеть о случившемся на станции, с Брюхановым, в прошлом. О том, что мой нерожденный ребенок не увидит этого, не познает счастье жизни. Не запрещай мне грустить и вспоминать об этом. Но тянуть этого за собой я не стану, потому что вещи, которые происходят здесь и сейчас намного важнее, и именно эти вещи дают настоящее и будущее. Перемены неизбежны, как и всё, что уготовлено судьбой, однако что нам мешает принять это это с гордо поднятой головой, с холодным умом и твердым расчетом. Нет безвыходных ситуаций. Именно этому ты меня научил за все время, что я провел рядом с тобой. Кому-то везет, кому-то нет… Что ж с того? Зарываться в землю и рыдать? Мы справимся, вот увидишь. И все наши недоброжелатели полопаются, словно мыльные пузырьки.       Ситников опустил голову, а потом поднял ее, и в его глазах светился слабый огонек надежды и задора, огонек готовности к действиям и авантюрам. Дятлов вздохнул, поднял голову к солнцу, прикрыв глаза. Он почувствовал, как Ситников придвинулся ближе и заерзал рядом, как он опустил голову ему на плечо, как тихо вздохнул. Мужчине показалось, что он наконец-то отпустил всё произошедшее, и, что сейчас он готов безудержно нестись вперед. Анатолий потерял счет времени, хотя хотел просто спросить у Толи как он.       — Кто первый до зонта, тот победил, — тихо сказал Ситников, а потом, оперевшись на чужое плечо, вскочил и понесся вниз.       — Нечестно! — Дятлов подскочил, как мячик и пустился вслед за омегой.       Пока Ситников вспоминал правила спуска с горок и шел стопорящим шагом, Дятлов просто бежал, не обращая внимания на то, что обувь ужасно скользила по растительности, неровен час как он поскользнется и покатится колбаской по этой «Спасской». Минуты не прошло, как Дятлов практически преодолел заданное расстояние. В это же время его правая нога забывает направление движения и скользит назад. Мужчина опешил и успел только руки в стороны развести. Секунду спустя он проехался на заднице по траве. Ребята, заметившие этот забег еще в начале, тряслись от смеха, Топтунов даже присел, чтобы не родить раньше, а Игорь схватился за живот. Шокированный произошедшим Дятлов повернулся к Ситникову, лицо которого искривилось в попытке не засмеяться в голос. Когда он встал, потирая ушибленные бедра и рассматривая пятна от травы, к нему уже подошел заливающийся смехом Ситников.       — Штаны… Мои штаны… — бормотал Дятлов, вертясь на месте, пока Толя пытался его успокоить. Мол, с уксусом замочим и отстираем. Но видимо Дятлова трудно переубедить, ведь он так и ходил кругами, пока Ситников не усадил его не песок, падая рядом.       — Штаны, штаны, — всхлипнул он со смехом. — Ты наверное всю кожу содрал там… Сзади. Тебе может зеленкой обработать? — и продолжал смеяться вместе со всеми, чьи лица уже начали багроветь от смеха.       — Что? — удивленный и обескураженный Дятлов покрутил головой, а потом сам рассмеялся, падая на Ситникова, который издал ноюще-скрипящий звук от тяжести чужого плеча, заставив других рассмеяться еще сильнее. Все-таки в бане придется не только мыться, но и штаны замачивать. С уксусом.

      …Последний день перед уездом гостей начался рановато для Толика и в небольшой суете для других. Рано утром Алёна расплакалась и не могла успокоиться до обеда. Ситников дремал с ней на кресле, покачивая, если та начинала плакать или хныкать. Прошлой ночью они с Дятловым играли в карты, которые каким-то образом принесла Алёна, хотя колода была у Бориса. Карточные поединки, конечно, не обошлись без острых, в меру язвительных шуточек и чрезмерного хихиканья и иногда похрюкивания от нехватки воздуха. Хохотали-то в подушку. Когда лоб Дятлова опух от щелбанов, они уселись разговаривать, хотя это больше походило на базар. Причем разговаривали о чем ни попадя. Начиная с реакторов и заканчивая ценами на рынке в павильоне тети Дуси. В три Дятлов начал похрапывать, Ситников спокойно сопел рядом. Через два с половиной часа он услышал возню. Не просто возню, а будто кто-то встал. Так как звуки дятловского ретранслятора продолжались, несложно было догадаться, что ворочалась Алёна. Толя встал, подошел к креслу и увидел, что девочка не спит, а только потирает глаза. Сам он засыпал на ходу, поэтому, взяв дочь на руки, он уместился в кресле чуть ли не до самого обеда. Дятлов даже не думал будить их, немного соврав ребятам, чтобы те не волновались. Но им было не до волнений. Вечером они собрались устроить большие посиделки у костра, напоминающие последний день в лагере.       После обеда Боря и Саша с детьми умчались за хворостом и приготовить место для костра. Дятлов собрал посуду с намерением ее помыть, Лёню скрутил токсикоз, а Игорь вышел на улицу проверить детей.       — Анатолий Степанович, — начал Лёня, подставляя стул и садясь на него, — что с Анатолием Андреевичем? Почему он не вышел? Я при всех не стал спрашивать, они так увлечены своей выдумкой… А теперь вот спрашиваю.       — Все в порядке, Лёня, — спокойно ответил Дятлов, выключая кипятильник и наливая воду в большую чашку для мытья посуды. — Не выспался, да и ребенок не дал ему поспать. Как это я не проснулся — странно, обычно… — мужчина спокойно и правдоподобно городил чушь, складывая посуду в воду.       — А если по правде? — Топтунов встал ближе. — Знаем мы вас, видали. Не просто так же Анатолий Андреевич с ингалятором ходит. Мы ведь не дети, Анатоль Степаныч.       — Все в порядке, Лёня, — произнес обыденным тоном альфа и заглянул в глаза омеги, — то, что он болеет и иногда слишком громко кашляет — не чудо и не фантастика. А капризные дети тем более не редкость. Я вижу, что ваша кукла давно вам мозги не колупала, — мужчина усмехнулся.       Лёня не успел ничего сказать, как дитё Ситникова в припрыжку подскочило к Дятлову с криком «Толя!». Мужчина вытер руки и взял ребенка на руки. Следом зашел Ситников, извинился за отсутствие за завтраком и сказал Алёне, чтобы та слезла с рук. Но ребенок только крепче обнял Анатолия за шею. Топтунову ничего не оставалось, как сказать о вечерней вылазке у костра, с гитарой и шашлыками. Ситников удовлетворительно закивал, отдирая дочь от чужой шеи — надо же было накормить ее, чтобы не кусочничала.       День прошел стремительно быстро во всех подготовках, которые нянька-Ситников пропустил, пока был с детьми на речке. Лавочки и небольшой столик были у заготовки костра, там же был хворост. Еда и немного выпивки ждали своего часа. Когда пламя костра вспыхнуло, пытаясь выпустить языки выше, Ева и Ваня радостно захлопали в ладоши, носясь вокруг, а Алёна тихо сидела на коленях у Дятлова, с опаской рассматривая огонь. Вскоре она и вовсе уснула, растянувшись на коленях Дятлова и Ситникова, пока последний не отнес ее в дом. Он был уверен в том, что спать она будет крепко. Не прошло и часа, как оставшиеся ребятишки уснули в садовых качелях.       …Лёня перебирал струны гитары, медленно покачиваясь, пока Анатолий не взял гриф в свои руки. Он посмотрел на костер, на Ситникова, который накинул на плечи ветровку, и тотчас пальцы побежали по ладам и струнам.       — В белую ночь сирени листву ветер качает, то робкий, то смелый…       Тут же слова подхватили остальные. На припев Игорь вытянул Бориса потанцевать, и Дятлов специально продублировал припев. Ситников прилёг на плечо Дятлова, который начал покачиваться в такт песни. Они даже не заметили, что допевают песню вдвоём, а остальные зачаровано слушают, двигаясь в медленном танце, похожем на вальс. Двухголосье израненных душ, выносило боль сквозь песню, рассеивая ее, сжигая в костре. Они долго пели, и никто не смел вмешаться, чтобы дать выплеснуть боль, грусть, обиду на все, что произошло или никогда не произойдёт. Иногда парни подпевали, брали гитару себе, но то двухголосье всегда было чуть громче.       Перед уходом, Игорь и Лёня отвели Толю в сторонку, взяли да руки и принялись что-то говорить. Тот внимательно слушал, а потом прикрыл глаза рукой, опустив голову. Парни обняли его, снова что-то заговорив. Ситников потёр глаза, обратился к парням, и они говорили до тех пор, пока их не увели мужья. Только Толя остался и присел обратно к Дятлову.       — Они все знают, — сказал омега. — Обо мне.       — И? Шифруемся, меняем имена, паспорта и сматываемся из страны? — Дятлов не принял всерьёз слова Ситникова. Тот усмехнулся.       — Я тебя люблю, — тихо произнес омега, уставясь вниз. Красноватые глаза требовали сна, но все также смотрели вниз, под ноги. Он часто моргал, иногда зевал, но сопротивлялся сну.       — И я тебя, — прошептал альфа, закутывая Ситникова в ветровку и прижимая его ближе к себе. Сон у него, казалось, как рукой сняло. Но вскоре Анатолий почувствовал желание лечь на диван и уснуть.       Костер, пусть и постепенно тухнущий, отдавал тепло. Брезжил рассвет, веки постепенно смыкались, все больше хотелось спать. Но еще больше хотелось повторять нежные слова любви и прочих нежностей, и так хотелось просто любить, чувствуя теплую взаимность и трепетную любовь наконец-то «реабилитированной» омеги.