The Weary Ghost

      Вздох – едва уловимый, робкий – осел позолотой на полустёртые фотографии в раскрытом альбоме, закружил среди мерцающей взвеси пыли и затрепетал в остатках грязных штор.       Скрипнула старая люстра, сбросив ветошь паутины на пол. Продавленная софа заскрипела – проржавевшие пружины сжались под невидимым весом, жалобно кашлянули и затем облегченно вздохнули. Оконная рама затрещала, остатки стёкол вспыхнули в свете полуденного солнца.       Половицы вскрикнули, откашлявшись пылью; в подвале застонали проржавевшие трубы, и им на чердаке откликался сонный филин. Мыши испуганно запищали, торопливо прячась в свои норы. Усталый, измождённый ветер скинул со стола хрупкие, пожелтевшие письма – или это было движение чьей-то невидимой руки? – и с громким шелестом они осели на пол.       В затхлом, пропахшем плесенью воздухе солнечный свет, тяжело, как патока, стекал на пол, голые, изрисованные граффити стены и обветшалую мебель. В этом густом, золотисто-медовом сиропе увязло признавшее своё поражение прошлое, и кто-то ещё, беспрестанно пытающийся выйти из плена сладкого, гнетущего плена. Даже сам дом, казалось, устало опустил плечи стен и грозился вот-вот рухнуть под грузом тревог и хрупких, как осенние листья, воспоминаний.       Полки комода резко выдвинулись, и блёклая моль вылетела оттуда, похожая на странную искалеченную фею. Устало взмахивая крыльями, она улетела вглубь дома, напоследок сверкнув бледным серебром тела в солнечном свете.       В новом порыве ветра послышался ропот – с каждым днём становился всё больше неотличим от скрипа половиц, мышиного писка и безрадостного голоса птицы.       Выдох оставил липкий, неверный след дыхания на единственном уцелевшем зеркале. Дверь, ведущая во внутренний двор, распахнулась. Чья-то невидимая рука толкнула заржавевшие качели.