my home's in your arms

— Тарн, извини, что так поздно, но… я слышал, ты в городе… Просто, Тайп пропал, телефон не отвечает, мы все волн… — Тайп со мной, Текно. Придумай там что-нибудь для его родителей, пожалуйста. — В смысле, с тобой?! Это как?! Что?! Как он оказался у тебя?! А твоя семья, они как же?! — Текно, — Тарн устало выдыхает в трубку. — Давай утром, ладно? Мне переодеть его ещё надо… Утром поговорим, все, я отключаюсь. — Эй, ты чего, подожди, я хочу знать подр…       Тарн обрывает его сбивчивую болтовню, завершая вызов первым. Сейчас правда не до объяснений с кем-либо, так что, на всякий случай, он выключает телефон.       Почти бесшумно проходит в комнату. Тайп лежит в том же самом положении, как он опустил его на кровать: на спине. Грудь его тихо поднимается и опускается при каждом вдохе-выдохе. Все ещё по-младенчески пухлые губы чуть распахнуты.       Прижаться бы к ним своими, вспомнить, как они расцветали, подобно вешнему цветку, под моими…       Отросшие волосы кое-где тонкими прядями прилипли к бледным щекам. И их бы зацеловать, чтобы вновь по коже нежной лился свежих яблок румянец. И вдохнуть бы этот яблочный аромат, чтобы как тогда, в первый раз, до одури голова кружилась от твоей такой долгожданной близости. Что с нами стало… Что я натворил, родной…       Прислонившись виском к дверному косяку, Тарн стоит и не может отвести взгляда: много ли отмерено ему сегодня? Для того, чтобы украдкой любоваться так по-глупому потерянным для него, но всем его безутешным сердцем любимым мальчиком. Лишь на мгновение закрывает глаза и пытается кожей воскресить то ощущение, когда Тайп, в беспамятстве, льнул к нему и хватался за плечи, пока Тарн поднимался с ним на руках в свою съёмную квартиру. Ещё за две недели до гастролей решил, что не будет останавливаться в доме родителей, ибо знает, что кто-нибудь из его родных, какими бы тактичными и понимающими они ни были, все равно начнет запретную тему. Как же он рад сейчас такому своему решению.       Делает глубокий вдох: ладно, надо как-то собраться… память-памятью, но если принюхаться — от Тайпа все ещё несёт остатками рвоты. Как он только с ума не сошел и не убил того мудака, что посмел замахнуться на Тайпа, когда тот забрызгал вырвавшимся обратно мохито какую-то дорогую тряпку подружки. Тарн тогда только об одном думал; побыстрее вывести Тайпа на воздух. Но у мальчика ноги подкосились, голова повисла, так что ему ничего не оставалось, кроме как подхватить его на руки, отнести к машине и привезти к себе.       Тряхнув плечами, тихой поступью делает несколько шагов к кровати. Тайп перекатывает голову, но глаз не открывает. Осторожными движениями пальцев Тарн разувает его. Сначала левую ногу, затем — ещё бережнее — правую; уже готов отпустить ее… Но нет. Так просто не получается. Память накрывает девятым валом. Не дыша, обнажает полоску кожи на худой, но по-прежнему изящной лодыжке и припадает к ней губами. Это как ожог. Только боль не от огня. От голода по нему. От жажды. Оттого, что может позволить себе лишь пригубить того, кого когда-то каждую ночь пил до дна.       За губами, следом, Тарн касается святого места лбом. На какое-то время все застывает. Тайп, без чувств, лежит на кровати, а Тарн сидит на ее краю, горячим лбом прильнув к его ноге. Огладив ее ладонью, поднимается и направляется в ванную, откуда возвращается с небольшим ведерком и чистым полотенцем. Как будто и не было этих лет.       Как будто Тайпу снится кошмар из детства, а Тарн, по вьевшейся за последние дни привычке, сейчас начнет сбивать лихорадку и успокаивать растревоженного ночным бредом мальчика.       Вот только одно не идёт из головы: теперь не тот нелюдь из далёкого прошлого, а он — Тарн — причина и следствие новых кошмаров. И часть из них для Тайпа сбывается наяву.       Бережно приподнимает за плечи и снимает с Тайпа футболку, с подтеками рвоты на животе и груди. Стараясь не смотреть ниже шеи — это слишком, слишком, слишком, отныне — табу!.. обтирает влажным полотенцем и укладывает обратно. Уносит воду, включает стиральную машину, а затем достает из шкафа свою футболку и надевает на Тайпа. Вновь укладывает его, накрывая тонким одеялом. Ещё какое-то время сидит там с ним. Почему я решил, что друг без друга у нас все получится?       Тут же, испугавшись своих мыслей, резко встаёт на ноги и, выключив свет, покидает комнату.       Как никогда быстро принимает душ, что-то наспех перехватывает из холодильника и возвращается к Тайпу. Ставит на тумбочку стакан воды и, обойдя кровать с другой стороны, ложится на другой край.       Сна ни в одном глазу. Они, словно дозорные, несут вахту возле любимого.       Тарн, с льющейся через край сердца нежностью, замечает все те милые мелочи, которые так ему дороги. Как Тайп все так же причмокивает во сне губами и вот-вот, как маленький, пустит слюнки; как он, долго ища удобную для себя позу, начинает теребить пальчиками край одеяла и подминать его под себя; как он что-то пару раз бессвязно бормочет, а затем, недовольно нахмурив брови, переворачивается на другой бок. Тарн натягивает на плечо Тайпа сползшее одеяло и еле удерживает себя от того, чтобы не уткнуться носом ему в спину.       И все же, под утро, усталость насыщенного на события дня берет свое: на пару десятков минут Тарн прикрывает веки и, когда открывает их, только что не вскрикивает: широко распахнув свои огромные глаза, Тайп смотрит прямо на него. Постепенно к Тарну приходит осознание: это безотчетное действие, ибо уже через несколько секунд Тайп вновь закрывает глаза и начинает ровно дышать. А Тарну хочется одного — протянуть руку, а лучше — набраться смелости и поцеловать этот шрам над левой бровью. Но все, что делает Тарн, — это продолжает молча упиваться ускользающими мгновениями рядом с Тайпом: большего эта ночь уже не подарит.

///

— Нижний замок по часовой стрелке, два раза. — Ой…       Тарн просыпается в постели один. Сердце моментально принимается выбивать барабанную дробь. Но затем он слышит, как кто-то — кто-то!— возится с дверным замком в прихожей. — Вот куда ты лыжи навострил? Давай, сейчас быстро что-нибудь на завтрак соображу и отвезу тебя, м? — Нет, — Тайп, осоловелыми глазами бегая по пространству прихожей, трясет головой, подобно китайскому балванчику. — Я… Я вообще как здесь очутился? — Тебе плохо стало в клубе… А ни твоих друзей, ни твоего… — Тарн нервно сглатывает, — ни твоего парня я так и не смог отыскать поблизости. Вот… Ты только ничего плохого не подумай. — Я и не собирался, — лепечет Тайп, совершено смутившись.       Тарн только сейчас замечает, что он успел переодеть свою футболку, немного влажную, местами обтягивающую его сильно похудевшее тело.       И затем, чего уж отчаявшийся Тарн и вовсе не ожидает, добавляет гораздо более уверенным голосом: — Нет у меня никакого парня. Мне и одному нормально. Тарн пожимает плечами: — Просто, я думал… — Спасибо, что приютил на ночь… Родители только, наверное, с ума сходят, — невпопад перебивает его Тайп. — Тебе друг звонил, я ответил ему, где ты, он обещал успокоить твоих родителей. — А, это Но, наверное. Ладно, я пойду. — Я отвезу тебя. Сейчас только умоюсь. — Нет, — Тайп шарит рукой в кармане, — такси возьму. Я и так доставил тебе хлопот. А я… я ведь даже не знаю, как тебя зовут. — Это не так важно, — краснеет Тарн. — Возможно. Ну, — Тайп переставляет трость, чтобы удобнее было выйти, — я пойду… Спасибо тебе. Если честно, ни за что бы не подумал, что ты… — Тебе не за что меня благодарить. Секунд десять скрестившихся взглядов. — Береги себя. Тайп молча кивает и выходит за дверь.

///

      Ночная прохлада темного переулка. От нее мороз вдоль позвоночника и кошки скребут на сердце. Спор, ругань, крики. Он падает на грязный асфальт. Чья-то рука вот-вот раздавит его голову высоко занесённым булыжником. Слышится много голосов, но Тайп не различает ни одного лица. Все будто бы за мутным стеклом. И только одно имя остаётся в его голове, когда он просыпается среди ночи в холодном поту. А наутро Текно роняет стаканчик с кофе прямо ему под ноги, таращит глаза и долго не может найтись с ответом, потому как Тайп спрашивает его: — А кто такой Лонг?