Дева в беде, или где будем принца делать, женщина?

      Последний Оплот был действительно последней твердыней Империи на Северной границе, расположенной на Ветровом холме в изгибе реки Тунге, где в её холодные и быстрые воды вливается широкая Льдянка и левый рукав величайшей Имирин. Город-крепость имел на самом деле не столько тактическое, сколько символическое значение. Последний Оплот не был несокрушимым, куда большую роль играло то, что дорога по тракту от Раны до Оплота занимала не больше дня, а потому при скорых конях гарнизон из Раны всячески сводил на нет любые попытки осады Оплота. Так что, прямо говоря, главной ценностью Оплота были понты Империи и лично Императора. А это куда дороже денег и любого здравого смысла.       Крепость на Ветровом холме стояла всегда. Когда-то это была легендарная Ллаевоан: её построили дщери нарьяма ещё до Исхода, когда их раса была многочисленной, когда им принадлежали Лес Теней и Сумеречный Лес, Равнина Ветров и Разнотравья (та, что теперь именовалась Северными Землями Империи). Ллаевоан казалась непобедимой многие сотни, а то и тысячи лет, но была взята хитростью людей. Таковы законы жизни: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее. Несмотря на всю боевую мощь нарьяма, крепость пала в объявленный период Восполнения — время, когда грозные воительницы рожают и воспитывают новое поколение. Хитрости людям доставало, чтобы взять крепость, но не хватило силы, чтобы удержать. Кагарин Белая смерть осадила её сразу же по окончании периода Восполнения, утопив в крови, а после и вовсе оставив обожжённые руины. Никто из обороняющихся не выжил тогда, повезло лишь единицам, успевшим осесть вокруг. Нарьяма никогда не брезговали устраивать показательные расправы. Этот раз был более чем показательный. Акт невиданной жестокости для устрашения смертных. Никто не смеет пользоваться слабостями нарьяма, не заплатив за это кровавой цены. Правда и сама Кагарин битву не пережила — погибла, получив случайную стрелу прямо в горло. Её тело сгорело вместе с крепостью, а меч… Он был передан тому, кому было завещано продолжить путь этого великого Меча. На самом деле, если бы тот несчастный Дерек (или он был Уильрихом, история не увековечила имя бедного парня, который убил Белую смерть) узнал заранее кому, благодаря той стреле, даст возможность подняться, он застрелился бы сам во младенчестве или вовсе в утробе. Почти две тысячи лет на месте Ллаевоан оставались лишь обглоданные огнем и временем остовы башен как жуткое напоминание о силе и жестокости.       Но мир меняется. После Исхода от числа нарьяма осталось меньше трети, их сил более не хватало, чтобы удержать твердыню Даэдрахир в заливе Цирон. Постепенно они покинули твердыню, а вместе с тем и южный берег Льдянки, оставив укрепления и пастбищные земли оркам. Но те слишком не привыкли к оседлой жизни — будучи кочевниками и налетчиками, живущими по законам чести своего Рода, орки были далеки от фортификаций, сложных тактик и крупномасштабных осадных войн. Потому ещё в юности Турман Великий, собрав огромную армию и при поддержке эльфийского Короля устроив кровопролитнейшую из войн, уже навсегда оттеснил за Льдянку последние темные племена. Впечатляющая башня Даэдрахир, устоявшая после нескольких попыток её уничтожить, была переименована в башню Двух Лун и по сей день используется Империей как маяк, не требующий огня. Залив Цирон переименовали в залив Полумесяца, где постепенно разрасталась на фундаментах построек нарьяма портовая Рана. И в качестве последнего плевка, последнего унижения проигравшим на фундаменте печально известной Ллаевоан вновь выстроили крепость — Последний Оплот — как доказательство того, что люди теперь тут во главе всего. Надпись, уничижительную для других рас, также разместили — над главными воротами Оплота было увековечено в камне: «Теперь тут вечно будут править Люди». Пометили, как говорится, территорию. Такое не могло не вызывать ответной реакции.       Как раз традиция посольств эльфийского Короля на празднование Сбора Урожая была мерой вынужденной, чтобы эту самую ответную реакцию сгладить.       Первые годы, после того как Оплот начал строиться и вокруг начали оседать жители, орки повадились нападать на сёла и деревни рядом, расхищая собранные урожаи, угоняя скот и людей. Особенно кроваво они делали это именно в праздник Сбора Урожая в свете огромных праздничных костров. Тем самым намекая кто тут всё ещё хозяин и кому принадлежит всё, что дарует эта земля. Конечно, это было вызвано в том числе и нечеловеческой обидой за попрание Темных твердынь и присвоение себе чужих мест, но немалую роль играло и то, что орочий праздник Трок‘хаз совпадал по времени с человеческим. Если у людей была традиция собираться вместе, петь, пить, плясать, жечь костры и наедаться от пуза перед долгой зимой, то Трок‘хаз при общем совпадении традиций одной деталью всё же отличался: он подразумевал жертвоприношения. Кровавые жертвоприношения. Лучших жертв, чем людские орки придумать не могли: толку оркам от них мало, а вот крови в них ну очень много. Так почему же не задобрить землю заодно и за Льдянкой, щедро полив её кровью ненавистных людей?       Это длилось не сказать чтобы долго, особенно по эльфийским меркам, как только Турман Великий скончался, а его старший сын Бресан взошёл на престол, игнорирующий Турмана после его женитьбы на Итариллэ, Онотимо наконец-то соизволил услышать имперские призывы о помощи и стал каждый год высылать хороший отряд эльфийских воинов, в состав которого обязательно входил кто-то из детей Ивэ — перед зимой в людских городах лекарь, дающий советы, никогда не лишний. Вооруженные ростовыми луками с длинными тяжелыми стрелами около метра длиной и почти ста грамм весом эльфы сделали нападения орков неэффективными — слишком много их самих стало погибать при налетах и слишком мало добра и пленных им теперь удавалось уводить. Меньше пленных — меньше жертв для подношения своей земле. Оттого-то орки и поумерили свой пыл, да и к Трок‘хаз стали запасаться загодя, с лета, постепенно умыкая заблудившихся, отставших, одиноких путников. Ну или тех безумцев, что рисковали перебраться за Льдянку. Каждый год эльфийских воинов требовалось всё меньше и меньше, и к настоящему времени эта миссия стала уже больше символической. Теперь это происходило в угоду гордости эльфийского Короля. Мол, властвуют-то люди, но мы-то все знаем, как обстоят дела на самом деле и чьи острые уши торчат отовсюду. И все знали, а потому посланника с дарами от щедрот Онотимо (раньше вместо даров были стрелы и лекарства, теперь же шел в ход эльфийский бисер, жемчуг, реже шелк) принимали к празднику со всем хозяйским радушием, низко в благодарности приклонивши голову, осыпали цветами, подносили мёд, отводили одну из главных ролей на праздновании. Да и само празднование было очень широким. Таких костров, как на Севере больше не жгли нигде, да и таких диких нравов уже почти нигде не оставалось. Сейчас люди всё больше склонялись к цивилизованным застольям под навесами и танцам на настилах, а не к пляскам в убранных полях вокруг костров, горящих до небес.       Отправляя дочь в Оплот, Онотимо не считал, что хоть чем-то рискует — по хорошему оркам крепость была совершенно не к чему: для кланового отряда налетчиков она была не по зубам, объединять в армию несколько отрядов разных кланов ради разграбления Оплота орки бы не стали тоже, ведь их склочность всем была известна (при делёжке добычи налетчики и порезать друг друга могли). Их, конечно, всегда объединяли нарьяма, но у тех сейчас был очередной период Восполнения в самом разгаре — первым детям должно было исполниться лет по пятнадцать, что соответствовало годам пяти по человеческим меркам развития, и они должны были начинать тренировки. Так что, да, рисков не было. А вот возможность вытряхнуть Андунэль из её привычного мира, подарить ей новые эмоции и переживания, а заодно дать возможность посмотреть другими глазами на окружающих — это было идеей отличной.

***

      Эльфийского посланника в Последнем Оплоте встречали парадно, у главных ворот. Всё было готово ко встрече ещё с утра, как только из ближайшей деревни, где посланник ночевал, пришел мальчишка с предупреждением, что эльфы на месте. Замесили тесто для сдобного каравая, оттёрли кубки и чаши для распития мёда, украсили главные ворота, собрали цветов для того, чтобы осыпать ими прибывших. Где-то к полудню с дозорной башни донеслось долгожданное: «Едут!»       И город пришел в возбуждение. К воротам выехал лорд Горан с супругой, двумя сыновьями и дочерьми. Одеты все были по последней моде, в бархате и жемчугах, на леди вовсе была меховая накидка, хотя погода позволяла обходиться без особого утепления, но зато какой повод выгулять обновку. Извечное. Их знаменосцы несли перед ними их семейное знамя, что-то невнятное на голубом, и, как положено, знамя Империи, черный ворон в размахе крыльев на алом. За семьей лорда двигалась городская знать, те, кто жили в верхнем городе, старший жрец с братьями и послушниками Великого — их всех от простого люда отрезали гарнизонные солдаты. После прохода почтенной процессии простые горожане и успевшие стянуться в город крестьяне валили к воротам уже толпой.       Эльфийский посланник ехал под конвоем из шести гвардейцев в сопровождении с дамой, и поскольку такое было редкостью, то многие, до кого доходили слухи, уже навоображали, что это молодая влюблённая пара, не желающая расставаться даже ради выполнения королевского поручения. «Эх, как это романтично», — вздыхали горанские дочери, передавая сплетни своим низкородным подругам.       Ехали эльфы парами. Строго выдерживая строй. Впереди знаменосец, несущий стяг эльфийского Короля, серебряное древо на зеленом фоне, и, видимо, командующий гвардейской шестеркой. На его каркасном шлеме, склёпанном из двух частей, от наносника вверх был приточен искусной работы кованый пятиконечный лист, золоченный и сразу бросающийся в глаза, остальные пять гвардейских шлемов такого украшения были лишены. Эльфийская гвардия ехала в полном облачении. Перистые панцири из защитных пластин, легкие и прочные; такие же плакарты, уходящие в набедренники, делали воинов похожими на хищных птиц, покрытых стальным оперением, особенно в сочетании с наплечниками, сзади по лопаткам имитирующими крылья, из-под которых спускались плащи, обычно подходящие под местность: в лесу — зелёные, а тут для миссии сопровождения — белые. Длинные кольчуги под пластинчатыми доспехами сами по себе были настолько ценными, что сними такую с эльфа и можно было бы пару месяцев кормить город размером с Оплот. Защищали они лучше самой тяжелой имперской брони. Тонкие мечи из эльфийской стали с длинной рукоятью в руках любого другого воина, не эльфийской крови, казались бы неудобным и неловким орудием, что было в общем-то логично. Даже если ты чудом разоружишь эльфа, воспользоваться его клинком тебе будет ой как не просто. Однако для самих остроухих это оружие вставало в руку просто идеально: каждое их движение, каждый разворот — всё вместе было непередаваемо грациозным танцем, смертельным танцем, созданным под этот вид меча. Дорогие ножны на широких кожаных ремнях у каждого были свои, и вот по ним-то можно было многое узнать об их владельце. Строгие и аскетичные — для скромных и серьезных; лаконичные — для прямолинейных; изукрашенные тиснениями, вырубками, плетениями, а иногда и драгоценными камнями — для модников и любителей покрасоваться, что не так уж и редко среди бессмертного народа. Ну и, конечно, ростовые луки, прикреплённые к седлу, изящные, как и всё эльфийское, в комплекте с колчанами стрел, единственных стрел, что пробивают толстую орочью шкуру. Можно было быть уверенным: за красивыми наручнями спрятаны кинжалы, где-то там в высоких голенищах, укреплённых щитками сапог, тоже притаилась сталь. С эльфами никогда не стоит забывать, что за всей их красотой, за всей порой осязаемой лёгкостью, одухотворенностью и искренней добротой, всегда стоит нечеловеческая сила и очень часто нечеловеческая гордость.       Посланник же не был одет ни в какие доспехи — на нём красовался отлично сшитый светло-серый камзол, как носили эльфы, сидящий по фигуре, с отрезной талией и стойкой-воротником, подколотым изящной брошью; через плечо был перекинут плащ, судя по всему, сделанный из добротной качественной шерсти; грудь на камзоле украшала вышивка; на лбу эльфа покоилась тонкая серебряная диадема. Каждый смог бы отметить, что даже для эльфа он был очень красив: узкий череп, выраженные скулы, широкие пшеничные брови в разлет, мягкие пухлые губы. Но всё же самым отличным на его лице были большие и яркие глаза — их зелень можно было приметить даже издали. Многие из присутствующих назвали бы его идеалом красоты, особенно родись он женщиной, но на некоторой нежности черт лица женственность его и кончалась. Широкие плечи, узкие бедра и, при всей эльфийской легкости и тонкокостности, резкость движений сводили на нет все попытки обознаться.       Остановившись перед воротами, посланник спешился, сразу за ним это сделал и знаменосец. — Да осветят звезды нашу встречу, достопочтимые жители, — чинно поклонился эльф на все три стороны. — Я – Менэльтор Настадренон, сын настадрена Феанора и посланник Его Величества Короля эльфийских Лесов Онотимо Анкалима. — Мы рады приветствовать тебя, Менэльтор Настадренон, от лица всех жителей города, — ответил ему так же почтенно вышедший чуть вперед лорд. — Я, барон Горан лорд Последнего Оплота, приглашаю тебя погостить в нашем городе, выполнить порученное тебе твоим Королём и присоединиться к нам в праздновании Сбора Урожая. — Мы благодарны вам за ваше гостеприимство. Мы чтим вас за доблесть и смелость, оберегающие границы Империи от темных рас. Мы помним наши союзы в прошлом и ценим их. Мы рады, что имеем честь разделить с вами ваши поводы к праздникам, — все эти речи звучали из года в год, и Менэльтор Настадренон в этом ничем не отличался от других посланников, ну разве что в его голосе, звучавшем звонко и мягко, можно было расслышать нотки откровенного веселья. — Примите же скромные дары Его Величества Онотимо в качестве подтверждения его расположения к вашему городу.       Двое гвардейцев поднесли к посланнику по ларцу, он открыл каждый из них, демонстрируя народу щедроты эльфийского короля. В одном ларце, что поменьше, были нити и россыпи речного жемчуга, что крайне ценился, а из другого Менэльтор показательно достал две склянки и поднял их высоко над головой, чтобы все видели прелестный стеклянный бисер разных цветов, стоящий порой наравне с драгоценными камнями. Такой мелкий, прочный и блестящий бисер люди не дули, их технологии такого не позволяли, а вот эльфам умения хватало с лихвой. Теперь-то уж точно дочурки лорда Оплота будут красоваться в новых, бисером расшитых платьях и беретах. Из рук гвардейцев ларчики приняли сыновья барона. На этом расшаркивания аристократов были окончены, зато началось самое важное для простого народа. Эльфов тут любили и ждали особенно сильно за то, что, вручив дары лорду, они одаривали и люд. Посланник раздавал серебряные монеты из кошелька, сначала одного, потом другого, третьего, стараясь никого не обидеть, не обделить.       Вообще этих вот дней ждали не только в Оплоте. В Ране торговцы, заёмщики, доходники и прочие тоже очень и очень ждали эльфийских даров. Даже не потому что люди, оказавшись при деньгах, так или иначе постараются их потратить на нечто нужное перед зимой, а потому что на серебре эльфийского короля строились те ещё способы обогащения.       Имперские серебряные уже очень давно не были чистым серебром, его там было скорее треть от массы, а вот серебро эльфийского Короля было чистым. Курс на ярмарочных и торговых площадях был один к двум, в то время как доходные дома для крупных клиентов обмен производили по курсу один к двум с четвертью. В свою очередь из доходных домов это серебро изымалось короной за щедрые два с тремя четвертями. Плюс доходники облагались налогами за удачные сделки, но и они не жаловались. А корона, собирая все эти монеты, переплавляла их, в три раза разбавляя серебро. Все оказывались в выгоде, но более всех эльфийский Король, потому что его серебро было эталонным, его лучники были лучшими, сильнейшей признавалась его армия, его казна была предметом зависти, и даже такая малость, как раздача монет его посланником в мелком городишке, каждый год оказывала влияние на монетный двор Империи. И все об этом знали. А как мы уже говорили ранее, королевские понты вернее гордость, конечно, гордость дороже любых денег и уж точно дороже пригоршни серебренных монет.       Эльфийский посланник раздавал монеты по одной в руки, а те тянулись и тянулись к нему. Никто, конечно, не отслеживал сколько кто получил монет, и если бы ты был хоть немного хитер, то мог бы, получив монету, спрятать её в карман и тут же потянуться за другой. Но так не делали. Ведь рядом стояли твои же соседи, а как известно, косой взгляд соседа и пересуды за твоей спиной, порочащие доброе имя, не стоят того серебра. Так что чаще всего люди, получая свою монетку, отходили. Разумеется, больше монет получали многочисленные семьи, ведь сюда приходили с детьми, и те тоже тянулись за деньгами.       Как раз одна такая малышка, ещё смуглая от летнего загара с выгоревшими до белизны волосами, когда они с мамой вышли из толпы, окружившей посланника, горестно зарыдала. — Я уронила, я уронила её! — никак не успокаивалась девчушка, как не пыталась успокоить её мать, то и дело озираясь на городскую стражу и ища глазами мужа, чтобы поскорее уйти.       К их удивлению, к ним подошла вовсе не стража, а спутница посланника с двумя гвардейцами за спиной. Она присела к девочке и протянула ей совсем другую монетку — не белую, как потерянная, а желтую с более затейливым рисунком. Удивленный сверх всякой меры ребёнок тут же прекратил орать, уставившись на эльфийку. — Серебро есть теперь у всех, — сказала она, улыбаясь, — а у тебя будет золото. Только отдай её маме, чтобы больше не потерять.       Цапнув с руки эльфийки ценный дар, девочка тотчас спряталась в мамину юбку, обхватив её за ногу. — Большое спасибо, — принялась благодарить эльфийку женщина, — это так щедро с вашей стороны. Мы совершенно не заслуживаем… Элька, скажи спасибо леди! — Нет, нет, — эльфийка поднялась, — не стоит благодарности. Возьмите, — из-под полы своего кафтана она достала бархатный кошелёк и вложила его в руки женщины. Все эти действия она проделывала одной рукой, вторая же покоилась на перевязи. — Желаю вам удачно перезимовать. И берегите дочь.       Бедная, ну вернее теперь уже совсем не бедная, а одаренная крестьянка чуть ли не на колени стала падать в благодарностях, но гвардейцы её удержали, посоветовав домой идти быстрее, а Леди вернулась на своё место.       Ни крестьянка, ни подоспевший муж её, конечно же не поняли значение вензеля, вышитого на кошельке, да и куда им было это понять. Теперь уже не каждый лорд бы понял, что именно это за вензель. Бархатный кошель был единственным упущением принцессы в её маскировке: она схватила его перед самым выездом из своего сундука на всякий случай. В конце концов ей действительно не нужны были собственные деньги в этой поездке, и она решила, что лишним не будет.

***

      Менэльтор скинул кафтан и повалился, широко раскинув руки, на кровать в предоставленной лордом Гораном комнате. Комната, кстати, была выше всяких похвал: большая, с нежарко растопленным камином, пышно убранная, богато обставленная. Одно только не нравилось эльфу — в комнате было всего одно небольшое и тёмное окошко. Не то чтобы эльфам так уж нужен свет, они и в темноте видели не хуже кошек, но всё же Мэл любил окна. И воздух. И высоту. А с высотой тут было всё в порядке. Широкая башня была выстроена прямо на развалинах одной из составляющих Ллаевоан, что моментально выставляло её в более выгодном свете, чем самостройные башни замка. Ну, во-первых, её фундамент был очень крепким и выдерживал действительно монументальное строение, даже несмотря на то что почвы Ветрового холма были всё-таки не монолитным камнем. Во-вторых, башня была достаточно широкой, чтобы размещать в себе комнаты, подобные той, что занимал Мэл. И, в-третьих, башня была идеально-восьмиугольной, без каких-либо перекосов. Люди порой грешили даже в окружностях основания строений, не говоря уж про постройки с выверенными гранями, отличные от квадратов и прямоугольников, вернее они их и не строили вовсе, но зато такие башни очень любили нарьяма. В Оплоте таких башен было три: две замковые, Широкая и Водяная, и одна городская, Казарменная. Остальные же пятнадцать башен города-крепости были неидеальными цилиндрами с часто не совпадающим диаметром. Ещё четыре внутригородские башни-цитадели были и того хуже.       Город, по меркам Мэла, был кривой и косой с непрямыми улицами. Нестройные ряды домов и лавок, угловые постройки, пристройки, достройки уродовали и без того не слишком приятный архитектурный ансамбль. Мэлу уж точно не понравилась Крастия, но там хоть улицы были прямыми, а главная площадь круглой. Тут же главной площадью мог служить перекресток двух основных дорог: от главных ворот до Казарменной башни и от западных ворон до цитадели. Но нет. Храм Великого с полукруглой колоннадой перетягивал площадь в свою сторону, с другой её части вал, отделяющий верхний город от нижнего, толкал площадь на храм, дорога же между двумя нижними кварталами, жилым и мастеровым, и вовсе была под уклоном — так и выходило, что без того неровный город кривило и извивало его внутреннее наполнение.       Одно радовало: долго тут эльфам задерживаться не к чему. Праздник пройдет уже через день, надо только дождаться герцога и можно возвращаться домой.       Менэльтор вздохнул. Он с превеликой радостью пошел бы в городскую таверну, послушал бы песни, рассказы и, может даже, нашел бы кого расспросить, не появлялся ли в Оплоте некий Дэн, чтобы наняться в разведчики. Но об этом не стоило и мечтать — Его Благородие баронская рожа желал устроить гостям праздничный ужин. А значит будет жутко пафосно и скучно. И, что самое главное, придётся кивать и улыбаться. Кивать и улыбаться.       В дверь постучали. — Войдите! — прикрикнул Мэл, и в комнату втиснулись девушки, принёсшие ему ведра с холодной и горячей водой, большой кувшин и медный таз. — Нас послали принести вам воду, господин. Для омовений, если вы не привыкли сами, мы можем помочь, — затараторила одна из служанок, перехватив удивлённый взгляд Мэла. — Ну, водой полить или ещё что. — Нет, нет, идите. Я сам, я сам.

***

      Ужин проходил в светских беседах. Менэльтор успел поднатореть в этом деле особенно изощренно, леди Андунэль даже внутренне восхищалась таким умением говорить со всеми и ни с кем, при этом обо всём и ни о чем одновременно. У неё слова почти всегда что-то да значили, и такой пустой словоохотливостью она не отличалась. Мэл же обсудил с дамами новомодные бархаты, послушал, где достать такие ткани и как это не просто, узнал всё о новых туфлях и новых танцах, о том, что теперь «однотонное не в моде» и ткани должны быть «богато расшиты по всему периметру». Поддержал разговор о состоянии тракта, учтиво заметив, что тот, ведущий к Оплоту, в хорошем состоянии, узнал, как дорого обходится поддержание тракта в надлежащем состоянии, обсудил погоду, урожаи, выслушал про надоевших орков, угнавших ватагу овец. По улыбке его было видно, что про орков, оставивших в живых пастухов, он не поверил, но спорить не стал. Орки ужасные — это факт. Услышав что-либо плохое о них, надо подтверждать и ужасаться. Орки — зло, и именно они всех овец и угнали. Хотя наверняка их можно было бы найти где-нибудь в той же Крастии у мясников. Но зато, к еле сдерживаемой улыбки леди Андунэль, Мэл умудрился несколько раз вернуть разговор к мылу. Вот уж в чем он оказался дотошен донельзя, так это в менторских лекциях о пользе мыла и необходимости в городе открыть хотя бы баню. Потому что количество всего вшивого было катастрофическим. Лорд отмахивался, мол какая беда, всем бедам прямо-таки беда — вошь, когда у тебя под боком орки балуются. Но Мэл упорно тему продвигал, посетовав даже, что мыла ему не подали. Ну неужели прекрасные дамы не промывают волосы мылом. Без всякого стеснения те отвечали, что от воды и от мыла захиреть можно пуще, чем от вшей. Дамы не сдавались и не желали переменять свои взгляды насчёт мыла.       Мэлу удалось выяснить, что завтра семья лорда уедет в Рану, там с праздником Сбора Урожая стартуют зимние циклы, светские мероприятия для аристократии: званые ужины, танцы, балы, театры. Дочерей явно пора было сбывать с рук, вот их и выводили в свет. Наследничков также собирались представить обществу.       Андунэль это не понравилось. Сам факт такой поездки не был чем-то настораживающим — детей у лорда действительно много, да и богатств не мало, а значит, следует искать выгодные партии. Но всё его поведение, все его слова... Он будто бы оправдывался, заговаривал Мэлу зубы, всячески цепляяся за иные темы и пытаясь перевести разговор. Даже пот на лбу выступил. Было ясно, что что-то тут нечисто. А уж сколько Менэльтору было задано вопросов о том, где он собирается побывать, да что осмотреть, да как проводить время будет до праздника.       После отхода замка ко сну Андунэль попросила Галиона отвести её к Мэлу в комнату, им всем следовало кое-что обсудить. Покои Мэла и леди Айры строго охранялись гвардейцами. В башне не было чужих — таковы правила приема посланника — и всё же прежде чем начать обсуждения Галион отдал приказ ребятам всё тщательно осмотреть, даже наружные стены башни на предмет слухачей за окнами. — Менэльтор, я думаю тебе не стоит никуда выходить из замка до самого праздника, — Леди ходила из угла в угол по комнате Мэла. — Мне очень не нравится этот барон и отъезд его семьи… Уж не боится ли он и оттого отправляет детей и жену отсюда подальше? — И почему мне нельзя выходить? — удивился Мэл. Он в отличии от Леди сидел спокойно и провожал мечущуюся туда-сюда Андунэль недоуменным взглядом. — Как ты не понимаешь! Этот барон только что напрямую тебя не спросил, не назначена ли у тебя с кем-либо встреча и где она пройдет. Он как будто знает. — Думаете здесь ждут герцога? — Мне так кажется, и у меня плохое предчувствие. Мы не знаем, как он прибудет, остаётся надеяться, что тайно, без труб и не размахивая собственным знаменем. Однако мы точно знаем, что он будет искать тебя. Ты – посланник, с тобой ему назначена встреча. Мы не должны дать ему повода преждевременно раскрыть свою личность. Под крышей этого замка он в безопасности вряд ли будет. Все знают, ты появишься на празднике. И быть на празднике ты обязан, вот пускай там тебя и вылавливает. Мне кажется, нам нужно будет отправиться в дорогу, как только переговорим с Серселеном, и если он согласится ехать с нами, то обратный путь должен будет проходить не по тракту. — Что скажете, Галион? — повернулся к воину Мэл. Всё же в словах принцессы была логика. — Я скажу, что опасность есть. В Оплоте четверть его отряда, из Раны призвали солдат для укрепления их гарнизона, потому что их флот и армейский корпус покинул залив Полумесяца, вроде как перехватить Зурх’Кхаета, тот на зимовку должен возвращаться на Н’гьяр. Пожелай я совершить в Оплоте что-то незаконное, теперь было бы идеальное время. — Уж не резню ли они хотят тут устроить? — Не знаю насчёт резни, достопочтейниший Настадренон, — Галион ответил очень задумчиво, и оттого медленно растягивая слова, — но взять на ножи замковую стражу, проникнуть в комнату, где останется герцог, после нашей с ним встречи, отчего бы и нет. И очень удачно, что семьи барона не будет в замке в это время. Можно даже замаскировать это всё под грабежи. Сейчас в Империи вроде как разграбили несколько родовых замков, на тракте болтают. Значит, после встречи мы не отпускаем от себя Его Светлость, и, да, нам нужно быть готовыми выехать немедленно. Чтобы лишний раз не давать времени желающим напасть. Коли такие найдутся. — Они разве не смогут напасть на нас в дороге? — принцесса даже остановилась, прекратив свой комнатный променад. — Могут, но в открытом поле мы всё же грозные противники. — Нам ехать много-много дней, ночевать в городах и деревнях… — Надо просто сократить дорогу, — улыбнулся Менэльтор. — Пройти ущельем Тишины. Погоня вряд ли сунется за нами в горы. — Это опасная дорога, Менэльтор, даже если очень спешить, то само ущелье можно будет пройти за день, но замешкайся мы там, попадись в нём гоблинам, нам уже будет не уйти. — Мы года два назад ходили там с Сульмидиром, когда посещали Рану, у меня было мало времени и хотелось путь сократить. Днём мы двигались ущельем, правда очень тихо и без привалов несколько дней провели. Но смотровых укреплений по стенам ущелья нет, ручаюсь. Правда на обратном пути мы всё же попались отряду гоблинов, потому что остановились в Разрушенной башне, — чуть замявшись, проговорил Мэл. — Но мне кажется, нас достаточное количество, чтобы отбиться, если уж так случится. — Мы пройдем очень близко к Сумеречному Лесу, — ещё раз предостерег Галион. — У нарьяма период Восполнения. Они в эти годы вряд ли выходят на такие дальние границы.       Галион кивнул и, тяжело вздохнув, сказал: — Решать вам принцесса. Как пожелаете, так и будет. — Тогда ущелье Тишины, — кивнула она. — Максимально облегчите сумки, нужно быть готовым выйти очень быстро. Не волнуйтесь о припасах, я всё организую, оставьте одежду. Уйдем одним моментом, налегке и незаметно. — Но как мы выйдем из города незаметно? — удивился Мэл. — У крепостей, построенных нарьяма, есть свои логические секреты. Водяная башня отчего так называется? — Потому что там колодец. — Колодец и выход к реке. В фундаментах есть тайных ход. Бьюсь об заклад, Оплот рухнет от старости, а колодец и подземный ход нарьяма всё ещё будут в порядке.

***

      Следующим днём для отвода глаз Мэл попросил собрать консилиум из местного аптекаря, лекарей, брадобрея и несколько часов к ряду объяснял им в чём заключается важность избавления города от вшей. Диктовал им рецепты разных средств от всяких паразитов, рассказывал как избавляться от клопов. И как не странно более всего этим заинтересовался брадобрей, заодно уточнив может ли он оказывать сию услугу народонаселению под названием «По совету мастера Менэльтора, сына Ивэ». Мэл ему, конечно, сообщил, что он ещё вовсе не мастер, но разрешение дал. Всяко лучше, чем вшивые головы.       После обеда Галион доложил о том, что в замок прибыл ещё один гость. Кто таков, было не ясно, но до гвардейского чуткого слуха донеслось лишь обрывочное «сиятельство», из чего выходило, что прибыл граф. Однако же на обеде он не появился. Да и барон, снова жутко потея, уверял, что кроме посланника в замке больше нет знатных гостей, а прибывший утром был гонцом. Он, вроде как, из Раны письмо привез. Никто ему не поверил, естественно, а поведение его лишь усиливало подозрения. Семья барона уехала. Замок был тих как-то зловеще, будто затаился.       До захода солнца Мэл поднимался на стену осматривая округу. Город украшали к завтрашнему празднику: на полях к западу от города складывали поленницы костров, везде растягивали гирлянды из цветов и листьев — тут было невероятно красиво. За яркой полосой Льдянки темной зеленью днём и свечением люминофора ночью раскинулся Сумеречный Лес, такой волшебно-манящий и смертельно опасный. До сих пор эльфы даже оставленный нарьяма Лес Теней посещали с огромной осторожностью, не то что Сумеречный. Там уж точно не жило ни одного эльфа, но те, кто возвращались из путешествий по Лесу Теней, говорили, что оно стоило риска. В лесах нарьяма властвовал люминофор. По ночам лес расцветал всеми красками этого вещества: в тонких соцветиях мхов, в пыльце многих цветов, в прожилках растений, в шляпках грибов, а иногда и в некоторых видах деревьев — везде струилась светящаяся жидкость. Каждый жук тут был светляк. У каждого ночного мотыля загорался на крыльях тонкий нежный узор. Это было красиво. И очень страшно. Потому что всё, что касалось нарьяма, было противно эльфам и страшно. Мэл тяжело вздохнул. Он никак не мог понять, отчего те, кто живёт в таких прекрасных землях, строит такие потрясающие сооружения, куёт такое великолепное оружие, так беспощадно злы и жестоки. Не только к окружающим, но и к себе. Ведь каждому известно, как серокожие воительницы поступают с новорождёнными детьми, придись тем родиться мальчиками. Во славу Шилок! Все знали, что, попав в плен к Нарьяма, оказавшись в их руках, живым уже не выбраться. Во славу Шилок! Все понимали, что пронзительный, низкий, глубокий, на одной ноте женский клич в ночи со стороны Сумеречного Леса означает гибель отряда разведчиков. Во славу Шилок — темной, жестокой Богини, омытой кровью бесконечных жертв.       Солнце опускалось за горизонт, в Сумеречном Лесу зажигались огоньки люминофора. Завтра будет сложный день. Главное, чтобы всё получилось.