Львёнок другой львицы {16+} «Любовь рождённая на руинах вражды»

«Иногда слова отца ранят глубже, чем вражеская стрела, а шрамы от них не заживают никогда» Malika_Demiral. Прошло шесть лет. Шесть лет хрупкого мира, сотканного из расстояний и редких встреч. Шехзаде Абдулла, которому исполнилось девятнадцать, расцвёл. Он больше не был просто улыбчивым юношей; он стал мужчиной, чья красота и добрый нрав покоряли сердца. И его собственное сердце было покорено. Её звали Диляй. Она была черкешенкой с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, глубокими, как весенние фиалки. Тонкая, как тростник, она двигалась с грацией лани, а её смех звучал, как перезвон серебряных колокольчиков. Для Абдуллы она не была просто фавориткой. Она была его покоем, его тихой гаванью в мире, где каждый шехзаде с рождения нёс на плечах тяжесть короны. В то утро, перед отъездом в персидский поход, он вошёл в её покои, когда она ещё спала. Лучи рассветного солнца золотили её волосы, рассыпанные по подушке. Он сел на край постели и осторожно убрал прядь с её лица. Она открыла глаза и улыбнулась сонной, нежной улыбкой. — Мой Шехзаде… ты уже уходишь? — Я пришёл проститься, моя Диляй, — прошептал он, целуя её ладонь. — Пришёл забрать твой образ с собой, чтобы он хранил меня вдали от дворца. Она села, и шёлковое одеяло соскользнуло с её плеч. В её глазах стояла тревога. — Я боюсь, Абдулла. Война — это страшное дело. Обещай мне, что ты вернёшься. Обещай, что будешь осторожен. Он притянул её к себе, вдыхая аромат её кожи. — Я вернусь, моя весенняя фиалка. Я вернусь победителем. Для тебя. И для нашего будущего сына, — он нежно коснулся её живота. — Помнишь, как мы решили его назвать? — Касым, — прошептала она, и по её щеке скатилась слеза. — Наш шехзаде Касым. — Он будет таким же сильным, как Мустафа, и таким же справедливым, как Мехмед. А улыбка у него будет твоя, — сказал он, и в его голосе звучала непоколебимая вера в их счастье. Он поцеловал её. Долго, глубоко, словно пытаясь запомнить это мгновение на всю вечность. Он не знал, что это мгновение и было их вечностью. *** Персидский поход был тяжёлым. Султан Сулейман, желая ускорить продвижение, принял рискованное решение — отправить часть армии через узкий горный перевал, проигнорировав донесения разведчиков о возможной засаде. Во главе этого авангарда, состоявшего всего из пятидесяти семи лучших воинов, он поставил своего младшего сына, Абдуллу. Они вошли в перевал на рассвете. Тишина была неестественной, давящей. И вдруг тишина взорвалась. С вершин скал, с обеих сторон, посыпался град стрел. Из-за валунов и уступов выскочили персидские воины. Их было не меньше двух сотен. Ловушка захлопнулась. — К бою! — крик Абдуллы потонул в рёве нападающих и предсмертных хрипах его солдат. Началась бойня. Османы, застигнутые врасплох, дрались с яростью обречённых. Абдулла был в самом сердце сечи. Его сабля пела песнь смерти, он сражался как лев, защищая своих людей. Рядом с ним плечом к плечу бился Мустафа, который вопреки приказу отца поскакал за братом с не большим отрядом, предчувствуя беду. Они отбивали атаку за атакой, но силы были слишком неравны. На каждого убитого перса вставало трое новых. Воздух пропитался запахом крови и стали. Мустафа, прикрывая отход раненых, на мгновение открылся. Один из персидских лучников натянул тетиву, целясь в спину великого шехзаде. Абдулла это увидел. Времени на крик не было. Между его мозгом и телом не было ни одной мысли, только инстинкт, только любовь. Он рванулся вперёд, отталкивая Мустафу в сторону. Глухой, мокрый звук. Стрела вошла ему в грудь, чуть ниже сердца. Он пошатнулся, его глаза удивлённо распахнулись. Сабля выпала из ослабевшей руки. Мустафа обернулся и увидел. Его мир рухнул. — АБДУЛЛА!!! Он подхватил брата, не давая ему упасть на пропитанную кровью землю. Персы, увидев, что один из принцев пал, на миг замешкались, и этого хватило, чтобы османские воины, обезумев от ярости, отбросили их назад. — Брат… — прохрипел Абдулла, задыхаясь. Кровь пузырилась на его губах.  — Живи… брат… Его рука, пытавшаяся сжать ладонь Мустафы, безвольно упала. Голова откинулась назад. Улыбка, которая была его сутью, навсегда застыла на лице, став лишь воспоминанием. Он умер на руках брата, которому только что подарил жизнь. Крик Мустафы был не человеческим . Это был рёв раненого зверя, потерявшего всё. Он поднял голову, и его глаза, полные слёз и невыносимой боли, были страшнее любого клинка. В этот миг он перестал быть шехзаде. Он стал мщением. Оставив тело брата на попечение верных воинов, он вскочил на коня. — ЗА МНОЙ! СОЖЖЁМ ИХ КРЕПОСТЬ ДОТЛА! Обезумевшие от горя и ярости, османы ринулись за ним. Они ворвались в главную крепость врага, сметая всё на своём пути. Мустафа не брал пленных. Он мстил. К вечеру город сдался. Победа была полной. Но она пахла смертью и пеплом. *** Сулейман стоял в своём шатре, когда к нему привели Мустафу. Лицо шехзаде было покрыто кровью и грязью, одежда разорвана, но держался он прямо. — Повелитель, — сказал он глухим, безжизненным голосом. — Враг разбит. Крепость пала. Я отомстил за брата. Сулейман смотрел на него, и в его глазах не было гордости за победу. В них была лишь бездонная пропасть вины и горя. Вины за свой приказ, за свою ошибку. И эта вина, не находя выхода, превратилась в яд, который он выплеснул на того, кто стоял перед ним. На того, кто выжил. — Ты отомстил? — прошептал Сулейман. Его голос дрожал. — Ты?! А кто вернёт мне моего сына?! Моего Абдуллу?! Он умер, прикрывая тебя! ТЕБЯ! — Отец… — Мустафа не верил своим ушам. — Не называй меня отцом! — закричал Сулейман, и его лицо исказилось от боли. — Почему он?! Почему не ты?! Он был светом! Он был радостью! А ты… ты всегда был лишь тенью трона и войны! Лучше бы ты умер вместо него! ЛУЧШЕ БЫ ТЫ УМЕР ВМЕСТО МОЕГО АБДУЛЛЫ! Эти слова ударили Мустафу, как удар молота. Они сломали в нём что-то навсегда. Вся его любовь, вся его преданность отцу рассыпались в прах. Он смотрел на Сулеймана, и в первые в жизни видел перед собой не великого Падишаха, не отца, а просто сломленного, несправедливого старика. Боль от потери брата смешалась с невыносимой обидой. Он ничего не ответил. Он молча поклонился и вышел из шатра. В ту ночь их отношения, выстроенные на любви и уважении, рухнули безвозвратно. Мустафа был сломлен. *** Похороны шехзаде Абдуллы собрали всю династию в Стамбуле. Мраморный двор Топкапы был залит слезами. Махидевран, казалось, постарела на десять лет. Она стояла, как каменное изваяние, не в силах даже плакать. Мехмед и Разие поддерживали её с двух сторон, сами едва держась на ногах. Даже Хюррем и Михримах изображали скорбь. В разгар траурной церемонии во двор въехали небольшие крытые носилки. Из них вышла девушка в простом чёрном платье. Её пшеничные волосы были растрёпаны, а фиалковые глаза опухли от слёз. Это была Диляй. Она, шатаясь, подошла к Махидевран и рухнула перед ней на колени. — Султанша… — прошептала она, задыхаясь от рыданий. — Наш шехзаде… он ушёл… Махидевран опустила на неё пустой взгляд, но потом в её глазах промелькнуло узнавание. Это была та, о ком с такой любовью писал ей сын. — Он так любил вас, — продолжала шептать Диляй, словно в бреду. — Он обещал вернуться… Он говорил, что станет отцом… Он так хотел сына… чтобы назвать его Касымом… Наш Касым… Услышав это, Махидевран вздрогнула. Картина будущего, которого никогда не будет, на миг озарила мрак её горя. Сын, которого она не увидит. Внук, который никогда не родится. И сквозь пелену слёз, впервые за этот страшный день, она слабо улыбнулась. Это была улыбка невыносимой боли и светлой памяти. В стороне, наблюдая за этой сценой, стояла Хюррем. На её лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине её глаз полыхнул огонёк холодного, хищного триумфа. Одним врагом стало меньше. Один из сыновей её соперницы мёртв. Но она не знала, что беды династии только начинаются. Смерть Абдуллы не закончила войну во дворце. Она лишь разожгла её с новой, чудовищной силой. Продолжение следует.