"O" is for Odinochestvo

— Кажется, мне нравится Хисока.       Гон говорит это как бы между делом, словно констатирует какой-то общеизвестный факт, пока они идут в школу, потом шмыгает носом и переводит взгляд на Киллуа. Вот оно. Так начинается пиздец. Сущий и тотальный. Если Гон говорит «кажется» с таким лицом, то можно смело сказать, что это «абсолютно так», «без сомнений», «точно уверен». Киллуа хмыкает. — Ну да, а я-Джоконда, приятно познакомиться. — Сплюнь — Тебе показалось. — Ты не веришь. — Гон хмурится.       Киллуа отмахивается и идет вперед. — Пошли, опоздаем же.       Гон догоняет, и в школу они приходят на полчаса раньше нужного. Киллуа не придает особого значения утреннему разговору, но что-то внутри не дает покоя, словно аномально маленькие муравьи проникли под кожу головы и зудят-зудят-зудят где-то внутри. Гон же пошутил, да? Так иногда бывает, иногда шутки выходят несмешными. Такие шутки обычно комкают и выбрасывают в корзину, забывая. А эта вот дохрена раздражающая: всплывает в голове раз за разом. Нравится, да? Да такой старый извращенец вообще никому не может понравиться. Да это же бред собачий. Смех да и только.

***

            Вот и посмеялись. Киллуа в сердцах пинает лежащий на дороге камешек, немного промазывает и поскальзывается на заледеневшей от утреннего мороза луже. Вместо болезненного падения чувствует руки раздражающего братца на боках. Иллуми держит его как кота и, пользуясь дурацким одному ему известным сравнением, младший царапает руки брату. Ибо нехер. Киллуа фыркает и, выпутавшись, идет вперед, без каких-либо угрызений совести. Иллуми неторопливо плетется позади.       Вот уже неделю как Гон не ходит с ним в школу, чем Иллуми очень ловко пользуется. Старший брат провожает Киллуа в школу утром, забирает после уроков, ждет с дополнительных, готовит чертово бенто по вечерам. И бесит. Одним своим видом бесит. Надменный такой, холодный, как рептилия какая. Смотрит так еще…изучающе, словно в голове препарирует. Им даже поговорить-то не о чем. Хотя нет, иногда старший спрашивает, как дела в школе, но серьезно? Об этом должны говорить братья? Киллуа не любит такие вопросы, потому что они находятся в разряде риторических. Иллуми и так все знает, а если ему что-то действительно понадобится, то сам найдет всю информацию и спрашивать не станет.       С Гоном они видятся в школе, сидят как всегда за одной партой и быстро-быстро строчат друг у друга в тетрадках. «Какого черта, Гон, где ты бываешь по утрам? Мито-сан говорит, что даже не видит тебя»       Гон мнется и не сразу отвечает, переводя задумчивый взгляд с тетради на доску и обратно (Киллуа на миг даже волнуется, что друг разучился читать), а затем словно смиряется с чем-то невероятно тяжким для себя. «Прости, Киллуа. Я просто выхожу раньше, потому что помогаю сенсею готовиться к урокам.»       Киллуа залипает и перечитывает еще раз, а затем еще раз. И еще. И снова. Пока буквы не перестают разбегаться и наконец складываются в глупые слова, а те в свою очередь в еще более идиотское предложение. И Киллуа закипает от возмущения. Ну конечно. А он и забыл совсем. То есть, ему приходится терпеть молчаливое общество братца, потому что Гон приходит пораньше, чтобы лишние пару десятков минут понаблюдать за Хисокой, который даже неизвестно, чувствует ли то же самое (хотя конечно не чувствует, он же взрослый и Киллуа хочется надеяться, что рыжий гад соблюдает хотя бы видимость профессиональной этики)?       С другой стороны, это вроде как правильно. По крайней мере, в манге так и бывает (не то чтобы Киллуа читал девчачью мангу про любовь и все такое), но собственное уязвленное от осознания того, что Гон променял его на какого-то мутного сенсея-извращенца, самолюбие и острая нехватка общения с лучшим другом мешаются в нем и вызывают скрежет в стиснутых зубах. Киллуа бросает взгляд на сенсея, чертящего на доске какие-то фигуры и чувствует, как огромный крейсер с незамысловатым названием «Выдержка юного наследника семьи Золдик» неминуемо идет ко дну. Тонет от злости на учителя, не умирающего под пристальным взглядом, на Гона, не понимающего на какое одиночество обрекает друга, на Иллуми с его дурацкой гиперопекой и вкусным, чтоб его, бенто, на себя за то, что не может это все спокойно принять и поддержать друга, на долбаный мир за… Да за все! Вот.       Резко звенящий звонок вырывает Золдика из прострации, и Киллуа наконец отпускает смявшуюся в руке страницу учебника (и когда только успел?). Хисока-сенсей медленно собирает свои вещи, параллельно поясняя детали домашнего задания, и к нему тут же из ниоткуда подлетает Гон, предлагая помощь. Чертов извращенец тянет губы в лисью улыбочку и кивает, заставляя Фрикса сиять, словно какая-то рождественская елка, замотанная в семнадцать слоев гирлянды. Киллуа режет глаза и тошнит от приторности развернувшейся перед глазами картины, кто-нибудь выключите уже этот розовый фильтр!       Когда блуждающий взгляд снова падает на тетрадь, на ней уже новая неаккуратная и явно торопливая надпись: «Собери мои вещи. Вечером обязательно позвоню!» Киллуа давит тяжелый вздох и смиренно собирает сначала вещи Гона в его сумку, а затем и свои. И уходит, бросая тоскливый взгляд на одиноко лежащий в опустевшем классе портфель.

***

      Вечером Гон правда звонит. Киллуа как раз вышел из ванной и ковырялся в мобильнике, удобно устроившись на кровати. Золдик хмыкает и прижимает аппарат к уху, начиная сушить волосы.       Гон говорит много и быстро, так, что часть смысла не доходит, а другая доходит, но с большим трудом. А не понимать что-то хуже, чем понимать и не быть согласным. — Давай ближе к сути.       Гон на том конце затихает и тихо-тихо тянет: — Мне кажется, я тоже нравлюсь Хисоке.       Отлично. Приплыли. Снова этот сенсей-извращенец. Почему все снова свелось к нему? Почему они не могут как раньше спокойно поболтать ни о чем или о каких-то насущных пустяках, вроде экзаменов, к которым Гон от слова вообще не готов? И почему Гон никого больше вокруг не видит? Киллуа понимает, что брякнул последний вопрос вслух, только когда Гон удивленно ахает. — Кто-то еще? Киллуа, ты о чем? — Гон, святая ты простота. Как всегда, в своем репертуаре. — Серьезно, Гон. Почему именно Хисока? Почему не Ретц или еще кто-нибудь, не знаю. — Киллуа не может смириться с выбором друга — у вас же разница в 14 лет! Да и к тому же, он учитель, что если вас поймают или пойдут слухи? Его же посадят за совращение несовершеннолетних.       Гон подозрительно долго молчит, от чего Киллуа напрягается еще больше. Полотенце свисает с его головы, закрывая от дурацкого мира, где друг внезапно влюбляется в наверно самого неподходящего человека из всех возможных. Золдик лихорадочно размышляет не переборщил ли он. Кажется, проходит сотня лет прежде чем Гон вновь подает голос, а Киллуа едва сдерживается от того, чтобы не начать извиняться. — Я знаю, но этого не будет. Он очень крутой, немного, конечно, жуткий, но такой замечательный. Я…совсем не представляю как быть со своими чувствами. — у Гона тихий и совсем непривычный голос. Неуверенный. Что-то внутри Киллуа ломается с тихим треском и трется о ребра так, что не вдохнуть и не выдохнуть. Он комкано прощается и бросает трубку, не дожидаясь ответных слов. Да, вот так вот он сбегает с поля боя. Эта битва проиграна.

***

            Сон не идет. Младший Золдик подключает наушники и наугад тыкает в рандомайзер в плеере. Как на зло выпадает Radiohead, и настроение падает еще ниже, пробивая собой пол, земляную прослойку и проваливаясь к черту куда-то в район ядра этой странной планетки. Но музыка все равно помогает, и спасительное забвение берет верх над ним.       Во сне Гон в свадебном платье сидит на руках Хисоки-сенсея, разодетого и размалеванного как какой-то идиотский клоун (кто бы сомневался). Гон тянет руку к щеке мужчины, поправляет смазавшийся рисунок звездочки. И смотрит так нежно-нежно. Киллуа пытается что-то сказать, но из-за стула Хисоки выходит Иллуми с небольшой гитарой в руках и с абсолютно невозмутимым лицом начинает играть фламенко. Киллуа с раздражением отмечает, что даже сейчас старший брат умудряется ему насолить. Ночь обещает быть долгой.

***

      Иллуми шел в комнату к младшему брату, чтобы незаметно положить в его сумку готовый бенто. В последнее время братишка выглядел каким-то сникшим. А Иллуми на то и является старшим братом, он счел своим долгом привести младшего брата в чувство и поэтому стал ходить с ним школу за место резко пропавшего, так называемого «друга», Гона. И ведь Иллуми говорил, что эти все игры в дружбу ни к чему не приведут и оказался прав. Он не мог позволить себе видеть ценнейшего из младших братьев таким подавленным, поэтому решил готовить ему обеды в школу, мать-то таким не баловала, будучи занятой семейным бизнесом. Она вообще редко заботилась о детях, скидывая всю эту мороку на прислугу или старшего сына. Иллуми конечно тоже занят делами, но что он за брат, если не сможет уделить время младшему?       В этот вечер Золдик-старший как обычно пробрался в комнату Киллуа и вложил завернутую в фуросики* коробочку в портфель. Однако, вместо того, чтобы, как и всегда, быстро уйти, Иллуми подошел к кровати братца. Его внимание привлекло сразу несколько вещей. Во-первых, Киллуа плохо спал. Об этом свидетельствовало то, как часто он вертел головой и как раздраженно что-то бубнил под нос. Во-вторых, противореча правилам безопасности (никто не отменял возможности задушиться шнуром) младший спал в наушниках, из которых очень громко играла фламенко («Не знал, что тебе нравится такая музыка, Килл»). И в-третьих, наушник все же опоясал шею спящего, и Иллуми забеспокоился, что Киллуа и правда случайно задушится.       Иллуми аккуратно, дабы не разбудить брата, снял с него наушники, выключил музыку и отложил всю аппаратуру на прикроватную тумбочку, а затем по давно, казалось бы, забытой привычке из детства, Иллуми положил изящную ладонь на грудь Киллуа, немного поглаживая.       В младенчестве Килл часто плакал во сне. Иллуми, будучи уже подростком, как самый старший (дедушка, отец и мать часто были в командировочных разъездах) вызвался разобраться с нарушителем общественного спокойствия. Он решил, что должен во что бы то ни стало успокоить это существо. Сначала он тыкал в малыша пальцем (помогало не очень), а потом почему-то решил пощупать его живот. Киллуа замолчал, но очень крепко вцепился своими маленькими мягкими пальчиками в мальчишечью руку и, тихо агукнув, уснул. Руку он так и не вернул и при каждой попытке ее высвободить неизменно начинал хныкать. Иллуми тогда наверно простоял так часа полтора, не меньше.       Возможно, это и подтолкнуло старшего сына Золдиков к решению заботиться о Киллуа несмотря ни на что. А класть ладонь на живот засыпающего братишки стало его маленькой привычкой.       И все было относительно спокойно до тех пор, пока Иллуми не закончил старшую школу, и его не отослали учиться заграницу. Когда же он вернулся, Киллу уже стукнуло двенадцать, и он стал походить на вредного ежа-альбиноса.       И вот сейчас, Иллуми вновь гладит спящего братика, а тот даже не проснувшись хватает ладонь и обнимает ее руками. Где-то в районе груди у Иллуми приятно покалывает, и он прячет непрошеную улыбку в уголках глаз. Поза со скрученной рукой ужасно не удобная, но двигаться все равно не хочется и, он сидит на кровати брата до самого рассвета.

***

      Утром Киллуа странно тихий и задумчивый. Он даже не отвечает на дежурное и бесцветное «Удачного дня в школе, Килл» и бредет в класс, где уже видит знакомый портфельчик без хозяина.       Когда день подходит к концу, Киллуа царапает что-то на тетрадке Гона карандашом и быстро отворачивается к окну, подпирая щеку кулаком и всем видом показывая свою непричастность и безразличие. «Мне плевать что у вас там. Если ты счастлив, я поддержу тебя в любом случае…»       Гон переводит удивленный взгляд на Киллуа, благодарно заглядывает в голубые глаза и протягивает мизинец (хах, будто они ссорились). Киллуа смущается, но протягивает свой мизинец в ответ.

***

      На следующей неделе Киллуа, сильно задержавшийся после клубных занятий, замечает в нижнем лестничном пролете две знакомые фигуры. Из-за света закатного солнца и угла видимости самого Киллуа, видно только тени, но и этого ему вполне достаточно, чтобы понять кто именно эти люди. Они стоят очень близко и что-то тихо-тихо обсуждают, а потом высокая фигура, стоящая на пару ступенек ниже, тянется к другой. Киллуа слышит влажный звук, и, поддавшись вперед, он видит знакомое смуглое запястье, запущенное в рыжие волосы и мягко их поглаживающее. Двое медленно закончили поцелуй и просто стояли, соприкасаясь лбами. Послышалось счастливое хихиканье Гона. И затем до Киллуа дошло невольным свидетелем чего он только что стал.       Краснолицый, с горящими от стыда ушами, Киллуа быстро осмотрелся, проверяя наличие лишних ушей или глаз и так тихо, как только мог, отправился к другому выходу. Завтра он обязательно оттаскает Гона за уши, чтобы впредь был аккуратнее. И на извращенца-сенсея он видимо не сможет больше смотреть. Киллуа вздохнул, что же, если этот человек делает его друга счастливым, то он, Киллуа Золдик, сделает все, чтобы никто (включая его самого) не смог помешать.