После Его смерти

- Пока смерть не разлучит нас. - Не разлучит.

Тайлер не помнил, как оказался в кровати, почему так сильно болели глаза, почему голова была неподъемной, а когда вспомнил - сразу же захотел забыть. Только вчера он похоронил единственного человека, которого любил. Любовь бывает разная, у неё много оттенков, вкусов, и у каждого она своя. Вот и у этого мужчины была всего одна любовь - Максимиллиан. Мужчина с тёмными, как сама ночь, глазами, смуглой кожей, томным голосом был для Тайлера Харпера всем, и этим утром, лёжа в огромной и такой пустой постели, мужчина тридцати четырёх лет понял, что у него больше ничего нет. Он провёл пальцами по другой стороне кровати в надежде, что ощутит хоть каплю тепла - ничего, постель была совершенно холодной, неживой. Молодой мужчина медленно притянул к себе подушку своего супруга и прижал её к груди, крепко обнимая, стараясь уловить хоть намёк на его парфюм - ничего. Он свернулся вокруг этой подушки, роняя горячие слёзы на белоснежную простынь, молча сотрясаясь в рыданиях. Хотелось вопить, кричать, разбивать дорогие вещи, но Тайлер не хотел, чтобы дети, их общие с Максимиллианом дети, видели его таким - совершенно разбитым, почти мёртвым. Жизнь ощущалась только этой мучительной болью во всем теле, она не была настоящей, но Тай чувствовал её всем своим естеством. Только сейчас, вспоминая образ гранитного надгробия и последнего поцелуя, мужчина осознал, что больше никогда не сможет поговорить с человеком, которого любит больше жизни. Именно этой боли он боялся все пятнадцать лет. Наверно, он так бы и трясся и задыхался всхлипами, если бы не зашёл Альфред - старший сын, который, казалось, стал копией своего отца. От Тайлера он взял совсем немного, а от Макса - почти всё: манера говорить, одеваться, он даже со временем стал улыбаться точь-в-точь, как Максимиллиан. Тай никогда не думал, что ему будет так больно видеть своего сына, он только открыл глаза, как снова глаза стали влажными, а грудь сдавило от тупой, но не прекращающейся ни на миг, боли. Альфред всегда держался, был настоящим немцем - светлые волосы, голубые глаза и стальной взгляд, в котором никогда не было колебаний, однако сейчас, когда он видел своего отца, так безвольно плачущим на кровати, сердце сжалось от жалости и тоски. Много лет назад, перед самой свадьбой, именно Макс встретил светленького голодного паренька на остановке, который попросил закурить. А потом привёл в их общую с Тайлером квартиру, где Альфреда Шмидта - сироту четырнадцати лет от роду - накормили, напоили, спать уложили и не дали никуда уйти утром. На следующее утро у него было уже два отца, и мальчишка был этому очень рад. Конечно смерть Макса он воспринимал иначе, нежели Тай, но ему тоже было нестерпимо больно. Все те полгода, пока Максимиллиан был в больнице, Альфред занимался его бизнесом, подбадривал отца, хвастался успехами на работе. Было просто, когда что бы ни случилось, отец мог его подстраховать, в один миг решить все проблемы, при этом только рыкнув и отвесив подзатыльник. Теперь было иначе - никакой опоры, никакой поддержки. У парня, казалось, вырвали всю подноготную, он чувствовал себя беззащитным и опустошённым, но ни за что бы этого не показал. - Пап? - осторожно произнёс блондин, садясь на край кровати, протягивая руку, чтобы провести пальцами по волосам мужчины, которого по праву называл отцом, несмотря на разницу всего в шесть лет. - Вставай, уже пора. Я завтрак приготовил. В ответ Тайлер только закутался в одеяло с головой, продолжая прижимать подушку к груди. Было стыдно перед сыном, но Аль всё прекрасно понимал. - Уйди, - выдавил Тай и не узнал свой голос - сдавлённый, без единой эмоции, пустой. Казалось, что это даже не его голос. - Мне ничего не нужно. - Ты не можешь так лежать целыми днями, тебе нужно хотя бы поесть, - продолжал настаивать Альфред, понимая, что бессилен. Если Тайлер не захочет сам - он так и сдохнет от голода, не вылезая из постели. - Могу, - ответил мужчина, мысленно проклиная себя. Конечно, он не мог. У него было, помимо взрослого сына, есть ещё две тринадцатилетние дочери, о которых тоже нужно кому-то заботиться. Тайлер это знал. Он вытер влажные и покрасневшие глаза одеялом и выбрался из кокона, сжимая подушку в руках. Альфред никогда не видел отца таким, более того, никогда не хотел таким видеть. Глаза Тайлера всегда были зеркалом его души, теперь же они стали свинцовой стеной. Заглянув в них, он увидел только отголоски его боли, только малую часть того, что Тай не хотел показывать, но и не мог скрыть. - Подай халат, - немного резко бросил мужчина, но Аль не обратил внимания. Он был рад, что его отец хотя бы разговаривает. Уже вдвоём мужчины спустились вниз и сели за стол - всё было готово, настоящий английский завтрак, Тай даже не улыбнулся. Казалось, он был глубоко в себе, всё старался найти в себе тот свет, который раньше дарил ему его возлюбленный, его любимый мужчина. - Где девочки? - спросил он, спустя вечность гробового молчания. - Наверху, - коротко ответил Альфред. - Позвать? - Ты меня вообще видел? - раздражённо и устало отозвался мужчина. - Меня вообще людям показывать противопоказано. Блондин улыбнулся уголками губ, даже сейчас его отец не переставал быть собой, но скоро его улыбка исчезла. На Тайлера действительно было страшно смотреть - совершено разбитый, пустой. Он никогда не думал, что его отец может быть таким. Невольно вспомнился его первый день с Тайлером и Максом - они прям-таки раздевали друг друга глазами, постоянно зажимались за углом, думая, что Альфред их не увидит, но он замечал каждый их взгляд. Удивительно, как спустя пятнадцать лет они продолжали смотреть друг на друга точно такими же влюблёнными глазами. Немец вдруг осознал, что ему просто необходимо увидеть своего мальчика. И обнять, и прижать к своей груди. Глупо было что-либо говорить. Все эти вопросы «ты в порядке?», «как ты?» не имеют смысла, когда у тебя из груди вырывают сердце, оставляя дыру в грудной клетке. И это был только первый день. Тайлер поднялся, чтобы вымыть за собой посуду и обнаружил, что не хватает одной кружки в раковине - кружки Макса - упёрся руками в раковину и крепко зажмурился. Альфред подошёл к отцу и обнял, тот отшатнулся, но Аль был сильней. Он прижал к себе родителя и позволил ему уткнуться в своё плечо, а потом заплакать, словно мальчишке, который поранил коленку. Они молча стояли, чувствуя, как им обоим не хватает одного человека. Потом Альфред сам помыл посуду и оставил отца, отправляясь на работу. Тай был бы и рад улыбнуться и помахать рукой, но чувствовал себя безвольной куклой в руках Всевышнего, в которого никогда не верил. Сейчас очень хотелось верить в Бога, но уже не получалось. - Я скучаю, - прошептал он, падая на диван в гостиной, до боли кусая губы. - Мне ужасно тебя не хватает.