So ist es immer

      Штефан Майер, без ложной скромности, мог бы назвать себя самым прилежным секретарем в истории Третьего рейха.       Он всегда был опрятен, вежлив, никогда не опаздывал и часто задерживался в штабе допоздна исключительно по собственной инициативе, чтобы разобраться с важными документами или написать отчет, о котором попросил его один из высокопоставленных офицеров. Он никогда не отказывал. Работа в берлинской штаб-квартире СС давала ему не только особое положение, но и гарантию, что его младший брат, Юрген, будет в безопасности настолько, насколько это возможно теперь, когда каждый семнадцатилетний мальчишка по прихоти какого-нибудь чинуши с дубовыми листьями, вместо институтской скамьи рисковал оказаться во Франции или, чего хуже, какой-нибудь Югославии.       — Майер, я обещал своей милой женушке быть пораньше сегодня, — окликнул его, зависшего над новенькой печатной машинкой герр Хайе, стряхивающий невидимые пылинки со своих полковничьих погон. — Я же могу доверить вам все эти документы и быть уверенным, что к завтрашнему утру вы все это успеете разобрать?       На стол шлепнулась очередная кипа бумаг. Притворно заискивающий тон Хайе не терпел отказа, однако в расположении духа он был более чем чудесном, что означало, как правило, что «милой женушкой» называлась очередная хорошенькая проститутка из его любимого кабаре на Фридрихштрассе.       — Разумеется, — Штефан растянул безупречно арийское гладковыбритое лицо в любезной улыбке. Прямо в эту секунду каждая клетка в нем желала свернуть этому выродку шею. — Передавайте фрау Хайе моё почтение.       — Обязательно, Майер, всенепременно, — Хайе загадочно улыбнулся и надел фуражку. О его неверности супруге в штабе и, вероятно, по всей Германии ходили легенды, однако в лицо ему об этом сказать не решался никто, включая его супругу, не то прекрасно осведомленную обо всем этом, не то страдающую редчайшим видом близорукости в свете его положения и размера кошелька. Вникать в это Штефан не имел ни желания, ни намерения.       — Хорошего вам вечера, — только и сказал он, изо всех сил изображая увлеченность своим занятием, лишь бы не продолжать этот пустой разговор.       Долго прикидываться не потребовалось — полковник скрылся за дверью, не утруждая себя даже тем, чтобы дослушать. Штефан облегченно вздохнул и потер переносицу, откинувшись на обитую кожей спинку кресла. От любезной мины, которую он вынужден был держать все время, пока Хайе и другие офицеры были в поле зрения, сводило скулы, но между расстрельной стеной и вынужденным лизоблюдством, увы, куда чаще выбирают последнее.       За тяжёлой, из красного дерева дверью не было слышно ни звука. В такое время каждый уважающий себя нацист, как правило, превращался в порядочного семьянина и ужинал со своей супругой и идеальными белокурыми детишками, сбросив все свои незаконченные дела на таких бездетных и холостых бедолаг, как Штефан Майер. Он никогда не возражал, однако, оставаясь наедине с ворохом все новых и новых документов, каждый раз спрашивал себя, почему продолжает терпеть это? И снова и снова приходил к единственному выводу: все, что он делал, делает и еще успеет сделать, пусть даже вопреки тем жалким остаткам принципов, что еще в нем теплились, было ради того, чтобы Юрген не повторил судьбу их родителей.       Вспоминать о них, даже теперь, когда прошло уже несколько лет, было нелегко. Особенно самый последний разговор с отцом, незадолго до его ареста, который Штефан прокручивал в голове снова и снова, стоило ему лишь на минуту задуматься. Образы вспыхивали под прикрытыми веками против воли: отцовский кабинет, ставший теплым бокал с коньяком и те слова, что ненароком проронил отец, глядя холодно и устало, как он делал это всегда:       — Не ожидал от тебя, сынок.       Тогда Штефан не нашел что ответить, лишь залпом проглотил свой коньяк и тяжело вздохнул. В который раз объяснять отцу, что вступить в партию было единственным выбором, если все они хотят жить, сил у него не было. Отец не согласился ни тогда, ни сотню раз до этого, когда Штефан едва ли не умолял его одуматься хотя бы ради матери и Юргена. Упрямство, с которым Вальтер Майер цеплялся за то, что наживал всю свою жизнь, могло бы вызвать восхищение, если бы в конечном счёте не свело его в могилу.       До сих пор, спустя три года, Штефан не знал, был ли он рад своей единственной победе в бесконечных спорах с отцом. Он никогда не хотел быть частью всего этого, как не хотел, чтобы все его друзья и знакомые помнили его как предателя или нациста, но теперь, после всего случившегося, он уверен, что это решение было единственным верным.              За окном уже давно стемнело, когда Штефан закончил все, что было ему поручено. Звон челнока печатной машинки все еще неприятно пульсировал в ушах, а голова гудела, как пчелиный рой, намекая о заслуженном отдыхе, в котором Штефан сам себе нередко отказывал. По крайней мере, думал он в свое оправдание, раскладывая только что отпечатанные документы в ровные стопки, все это непременно зачтется.       Одна из немногих радостей работы на таких, как Хайе — они подпускают слишком близко тех, кто готов избавить от необходимости связываться со своей этой бюрократической чепухой. Время от времени это бывало полезно.       Взяв плащ и пригладив пальцами тёмные, не отличающиеся послушностью волосы, Штефан вышел из кабинета и запер дверь. К этому времени, как он и предполагал, в штабе уже не было ни души, поэтому столкнуться с кем-то он не ожидал и, признаться, желал меньше всего на свете. Тем более столкнуться буквально.       — Ох, чер… Герр подполковник, прошу прощения, — Штефан вышколенно вытянулся по струнке, готовый вскинуть руку. Кончики его ушей моментально покраснели. Подполковник Менгеле возник на его пути точно призрак. — Я вас не заметил.       — Опять вы, Майер? Вольно, — устало отозвался Кристиан Менгеле, пропустив мимо ушей извинения. Штефан встречался с ним по сотне раз на дню в коридорах штаба или на многочисленных совещаниях, а временами, мимо воли и здравого смысла, стремился специально оказаться где-то в его окрестности. — Почему вы все еще здесь?       — Не терпящее отлагательств поручение полковника Хайе, герр, — отрапортовал без заминок Штефан, сдерживая себя от встречного вопроса.       — Вот как. Похвально видеть такое усердие. Большая редкость в наши дни, — зелёные глаза Менгеле смотрели куда-то сквозь, в голосе слышалась едва различимая насмешка. Штефан вдруг поймал себя на том, что пристально разглядывал его лицо и, даже осознав это, не смог отвести взгляд в сторону. Шрамы, которые, по слухам, были получены им еще на Великой войне, ничуть не портили его: Менгеле был красив ровно настолько, что одна мысль пригласить его на обед или на кофе вызывала у Штефана приступ панической тошноты, присущий скорее влюбленному подростку, чем взрослому мужчине. Тем более, ни одного веского повода думать, что Менгеле был таким же, как он, не имелось, но были граничащие с полоумной надеждой сомнения.       С одной стороны, рассуждал Штефан, он был не женат, что для человека его звания было редкостью. Ни для кого не было секретом то, что статус счастливого семьянина был отличным подспорьем в продвижении по службе.       С другой — на каждый приём, на котором им случалось сталкиваться, Менгеле приходил с новой женщиной, имя которой забывал, впрочем, уже к следующему подобному мероприятию. В ответ на все вопросы об этом он отшучивался, мол, не сошлись характерами, однако общество мужчин, хотелось думать, нравилось ему куда больше.        Выяснять наверняка или тем более спрашивать напрямую Штефан не решался. Оказаться за свою природу и излишнее любопытство в концлагере не входило в его планы.       — Служу великой Германии! — выдавил он из себя наконец, проглотив подступивший к горлу ком. Партийные приветствия и прочие атрибуты верности Третьему Рейху все еще не давались просто. Особенно сейчас.       — Heil, — отозвался Менгеле лениво и будто бы нехотя. — Идите уже, Майер, не смею вас задерживать.       — До свидания, герр подполковник, — едва смог скрыть разочарование Штефан и поспешил к выходу, как можно дальше от своего позора. Он сбежал по лестнице и широким шагом пересек просторный вестибюль, толкнул плечом высокую деревянную дверь.       На улице уже давно зажгли фонари и пахло дождем, но Берлин не думал засыпать, наводненный молоденькими ещё офицерами в увенчанных крестами мундирах, их пассиями, светскими господами и дамами в роскошных платьях, на цену любого из которых обычная немецкая семья могла жить неделю, ни в чем себе не отказывая. Штефан ещё не забыл, как несколько лет назад каждый воскресный вечер матушка наряжалась в похожее платье и тащила все семейство в Придворную Оперу на очередную новомодную постановку. Отец всегда ворчал, не желая надевать смокинг и тратить деньги на такую ерунду, маленький Юрген засыпал еще до окончания первого акта, а сам Штефан сидел, уткнувшись в брошюру, и отсчитывал минуты до конца представления.        Все эти воспоминания казались настолько призрачными и нечеткими, что теперь, глядя на все этих людей, он не мог поверить, что сам был одним из них. Все, что было в порядке вещей тогда, претило ему теперь до тошноты. Пока они тратили деньги на дорогие рестораны и излишнюю роскошь, простые солдаты погибают ни за что в Польше, во Франции и Британии.              За мыслями об этом, Штефан не заметил, как дошел уже до конца улицы и, по старой привычке, свернул на Фридрихштрассе, где обычно останавливался у небольшого, всегда забитого под завязку ресторанчика и ловил такси до дома. Ждать долго не приходилось, здесь всегда кружило море машин.       Назвав адрес, Штефан сел на заднее сидение. Ехать было далеко, а водитель, на счастье, оказался не из разговорчивых и лишь изредка угрюмо поглядывал на него в зеркало заднего вида. Такое давно вошло в привычку и вряд ли действительно стоило внимания. Штефан вздохнул. Далеко не всем в Германии были по душе люди в военной форме, несмотря на, казалось бы, триумфальную победу национал-социалистической партии, знак которой украшал его левое плечо. За окном горделиво и чинно проплыли Бранденбургские ворота, с вершины которых смотрела на Берлин прекрасная Виктория, а меж громадных колонн на теплом, все еще летнем ветру лениво колыхались красные флаги. Они теперь были везде, куда ни глянь. Штефан отвернулся от окна и прикрыл глаза, прислушиваясь к урчанию мотора. Клонило в сон. Только теперь, когда людные улицы города сменились тихой чередой частных домов, он понял, как сильно устал за этот день.              — Прибыли, герр, — было трудно не услышать отчетливые нотки презрения, звучавшие в голосе водителя. Штефан вздрогнул и мотнул головой. Все же задремал.       — А?.. Да, благодарю вас, — он протянул водителю сложенную вдвое купюру и, не дождавшись ответа или хотя бы прощания, вышел из машины, которая тут же круто развернулась, обдав Штефана пылью и выхлопным дымом. Грубо, но, если подумать, вряд ли на месте этого мужчины он вел бы себя как-то иначе.       Проследив, как машина скрылась за поворотом, Штефан двинулся к стоящему через дорогу двухэтажному дому. Он жил здесь вместе с братом с тех пор, как был переведён из Вены в Берлин и, в общем-то, не имел ни одного повода жаловаться, несмотря на то, что дом не шёл ни в какое сравнение с тем, в котором они жили с родителями и который теперь служил штабом для расквартированных в Австрии немецких солдат. Тут не было причудливой крыши с завитками или увитых вычурными узорами колонн, которые в Вене встречались чуть ли не на каждом шагу, просторного холла с высокими окнами и старинной хрустальной люстры, которую матери привезли из самой Франции.       Простой, украшенный парой куцых кустарников двор не шел ни в какое сравнение с роскошным летним садом его матери. Штефан с улыбкой вспомнил, как много лет назад гонял там мяч вместе с Юргеном, пытаясь не угодить им в клумбы с пионами, пока мать наблюдала за ними из белоснежной веранды, куда по воскресеньям собирались все ее не менее изысканные подруги, чтобы посплетничать и обсудить светские дела. Кто-то из тетушек обязательно делился с мальчиками сладостями и ласково трепал по щекам, приговаривая, как сильно они выросли. Отец в это время, как, впрочем, и в любое другое, работал в своем кабинете на втором этаже и спускался лишь к обеду или вовсе не показывался до вечера, только изредка, по выходным, выбираясь в сад почитать газету или просто прикорнуть под теплым летним солнцем.       Штефан многое отдал бы, чтобы вернуться домой хотя бы на несколько дней и посмотреть, что стало с их чудесным садом или его комнатой, семейной библиотекой, в которой раньше зависал часами. Оставили ли немцы хоть что-то в том виде, в котором он это запомнил? Очень вряд ли.              В окнах первого этажа, там, где была гостиная, все еще горел свет. Юрген, наверное, снова засиделся допоздна, читая, или вовсе заснул где-нибудь на диване, так и не дождавшись его. Штефан корил себя за то, что не уделял ему столько времени, как раньше, и упустил момент, когда Юрген нахватался тех безумных, опасных для него идей, которыми в последнее время увлечена вся, не согласная с нынешним положением дел, молодёжь.       — Я дома, — Штефан закрыл за собой дверь и, стянув с плеч пальто, повесил его на крючок. — Извини, что так поздно. Шеф снова скинул все на меня. Старый козел.       Брат не отозвался. Должно быть, и правда уснул. Штефан хотел было разбудить его и отправить в постель, однако не успел даже дойти до дверей в гостиную, как брат сам выскочил в коридор, едва не сбив его с ног.       — С возвращением, — Юрген как-то рассеянно приобнял его за плечо. Наверное, еще не отошел ото сна. — Как работа?       — Достало.       — Еще бы. Ты голодный? — тут же засуетился он, оттесняя Штефана к кухне. — Я приготовил ужин. Он немного остыл, но не страшно ведь?              — А ты чем занимался целый день? — спросил Штефан, пока брат возился с плитой. Готовил он не то, чтобы так уж хорошо, но съедобно. Разумеется, не шло ни в какое сравнение с тем, что готовили раньше кухарки в доме родителей, но жаловаться было грешно. В конце концов, много ли мог знать о готовке сынок богатого семейства.       — М? — Юрген посмотрел на него через плечо. Он изо всех сил делал вид, что ничего в жизни не интересовало его так сильно, как сковорода с тушеным мясом. Получалось у него никудышно. — Ничего. Читал. Как обычно.       — Я же просил не сидеть до ночи, — Штефан вздохнул. Сейчас, когда воспитание брата осталось лишь его обязанностью, он начинал понимать, как тяжело матери было совладать с ним самим в этом же возрасте: подростковый максимализм, смешанный с упрямством и любознательностью, было трудно удержать. — Никогда не слушаешь.       — Я ждал тебя.       — Ну, я и сам мог бы разогреть ужин.       — Угу, — отозвался Юрген совсем тихо, словно был чем-то расстроен.       — Ты какой-то сам не свой. Что-то не так? — Штефан смотрел на него обеспокоенно.       — Не-ет, все нормально, — брат поставил тарелку с мясом и двумя вареными картофелинами прямо перед ним. Пахло просто отменно. — То есть…       — То есть что? — Штефан напрягся.       — В общем, знаешь… — Юрген сел за стол рядом с ним. Его левая нога отбивала нервную дробь. — Я не мог поступить по-другому, Штеф. Он бы умер там. Как будущий врач, я просто не мог его оста…       — Ты снова притащил уличного кота? — Штефан отложил вилку и надавил пальцами на переносицу. Похожий разговор у них уже был прошлым летом, когда брат принес домой облезлое, с разодранным ухом недоразумение, которое и котом-то было назвать трудно, так удручающе оно выглядело. — Мы не можем держать здесь животных. Ты знаешь. Начальство меня вздернет.       — Нет, это не кот, я не то имел в виду, — Юрген потупил взгляд. Он собирался с духом и не слишком в этом преуспевал, заставляя Штефана тревожиться еще сильнее.       — Тогда хватит мне зубы заговаривать, — строго сказал он. — Кого бы ты там ни притащил, он тут не останется. Я все сказал.       — Ну, я бы не спешил с выводами, — Юрген потер ладонью предплечье. Только сейчас Штефан заметил, что его пальцы мелко дрожат.       — Ты меня разыгрываешь, что ли? Я не в настроении для игры в догадки, — он вскинул бровь. Раздражение, которое он старался скрыть примешивалось к беспокойству, мало ли во что мог снова влипнуть этот малец.       — Это человек. Я думаю, англичанин. По крайней мере, он похож…       — Что, прости? — У Штефана вырвался нервный смешок. Абсурд. Неудачная затянувшаяся шутка, чтобы в конце объявить, что это была уловка, чтобы заставить его не ругаться за подобранное животное. — Какой, к черту, англичанин?       — Он ранен, я не мог просто оставить его снаружи, — затараторил Юрген в намерении закончить раньше, чем Штефан прибьет его. — Он в гостиной и без сознания, но я уверен, он жив, я наложил повязку и…       Он осекся, переводя взгляд на запертую двустворчатую дверь гостиной. Штефан постукивал пальцами по столу.       — Так. Спокойно, — он молчал целую минуту прежде, чем наконец сказал это. Скорее для себя, нежели для брата. --…Юрген, ещё раз. Англичанин? Чертов раненый англичанин в нашем доме.       — Да, — Юрген кивнул.       — Что он делает здесь? — отчеканил Штефан. Остатки терпения, которые он сохранил после прошлой, подобной этой, выходки, теперь болтались на тонком волоске. — Ты хочешь, чтобы завтра сюда заявилась полиция?       — Я могу объяснить.       — Объясняй.       — Ну… — Юрген набрал в лёгкие побольше воздуха. — Ты же знаешь, что я люблю читать на заднем дворе…