Глава I
28 ноября 2020 г., 19:31
Этот вылет мало чем отличался от десятка других, которые Теодор Келлер успел совершить за год службы в британской авиации. Вокруг была иссиня-зеленая, с желтыми и белыми подпалинами-звездами темнота, а серые, похожие на осеннюю паутину облака лениво лизали фюзеляжи двух крадущихся сквозь них самолётов. Тихо гудел мотор. Не исполосованное вспышками сигнальных ракет и светом прожекторов, небо в эту ночь казалось совсем спокойным, почти что мирным. Но Теодор знал, что это не так. Когда идёт война, небо никогда не бывает спящим или пустым.
— Грач-1. Прием, — голос Стивена Айзексона, недавно ставшего капралом, в наушниках неизбежно смешивался с помехами и оглушающим нежеланием Теодора слушать его. — Как слышно?
— Грач-2. Слышно хорошо. Жду указаний. — Отрапортовал он без всякого намека на энтузиазм. Если бы проклятый урод Кэмпбел не жрал все подряд и не схватил какую-то кишечную инфекцию прямо перед своим вылетом, его вообще не было бы здесь сейчас.
— Держитесь южнее, — голос Стивена с каждым приказом, казалось, все больше и больше отдавал неуместной важностью вкупе с волнительной дрожью, которую он, как ни старался, не мог скрыть. Он служил всего ничего и был на полдесятка лет младше Теодора, а его капральские нашивки были лишь поводом для его отца-генерала похвастаться перед товарищами. — Мы зайдем с севера. Наша це…
— Я знаю, Стиви, — отрезал Теодор. — Принято.
Он не нуждался в указаниях, каждое из которых знал наизусть еще до того, как малыш-Айзексон впервые поднялся в воздух. Сбросить высоту настолько, насколько это возможно, чтобы не вляпаться в тусклый свет прожекторов, покружить на своём участке до тех пор, пока Чарли, его напарник, с места второго пилота не снимет все, что может быть похоже на военную базу, штаб командования или склад, чтобы нанести их на карту, а затем сматываться как можно скорее восвояси. Скукотища, подумал Теодор и в подтверждение зевнул в высокий ворот своего свитера. От задания к заданию менялся лишь пейзаж под брюхом самолета. И то, будь это Великобритания или Германия, не слишком существенно.
Берлин, раскинувшийся под ними со всеми своими огнями, флагами и поспешным величием, Теодор видел впервые, но не испытывал по этому поводу ни единой эмоции, связанной с восхищением или, напротив, ненавистью. Мягко перекатываясь с одного крыла на другое, он сбросил высоту и свернул влево. Огней здесь было куда меньше, чем в центре, однако кое-где мелькали светомаскировочные прожекторы — намек на то, что тут определённо есть что искать.
— Возьми ещё немного ниже, — рация заговорила голосом Чарли, тихим и вкрадчивым. — Кажется, вижу что-то.
Теодор поморщился, но не стал возражать. Несмотря на то, что спускаться так низко было претензией на самоубийство, Чарли Хэмптон и его смазливая мордашка имели над ним почти мистическую власть, объяснения которой искать не хотелось. Особенно в те редкие моменты, когда они оставались наедине.
— Почти, почти. Еще ниже. Просто роскошно, — Чарли одобрительно похлопал по боку самолета, опасно высовываясь из своей кабины. Застрекотал фотоаппарат. Теодор тяжело вздохнул. Та, граничащая с безумством, легкость, с которой Чарли жонглировал собственной жизнью, не отпускала его с самой их первой встречи год назад. Чарли тогда едва выпустился из учебного лагеря и прибыл на фронт вместе с толпой таких же зелёных юнцов, мечтающих о героической славе. Он был неимоверно шумен и в той же степени дружелюбен, сочетая тем самым все те человеческие черты, которые Теодор не мог терпеть, но своей напористостью и маленькой ямочкой на левой щеке едва ли оставил ему выбор.
— Возвращаемся, — встревоженный голос напарника заставил Теодора вздрогнуть и выкинуть все неуместные за штурвалом мысли из головы. — Быстро, давай выше.
— Все снял?
— Быстрее! — только повторил Чарли. Его голос срывался. Внутри у Теодора все похолодело от страха. Спрашивать, что случилось, не было никакого смысла. Он все понял и так. Их засекли.
— Грач-1. Прием. — он рванул штурвал вверх. — Прием. Нас заметили. Уходим. Сука!..
Самолёт тряхнуло, обшивка предостерегающе лязгнула, грозясь разойтись по швам в любую секунду. Теодор выругался. Снаряд, по его ощущениям, попал куда-то в хвост. Сердце колотилось с такой силой, что было трудно дышать.
— Грач-2. Слушаю. — Заскрипел в наушниках голос Стивена. — Что случилось?
— Меня задело. Кажется, зенитка, — попытка выровнять самолёт не увенчалась успехом. Аварийная лампочка на приборной панели недвусмысленно замигала красным. Ладони у Теодора вспотели и стали скользкими. — Твою ж… Чарльз!
Второй удар пришелся на крыло. Самолет снова тряхнуло и завалило вправо. Штурвал почти не слушался. Теодор выругался снова, настолько в сердцах, словно это помогло бы спастись.
— Роща! — голос Чарли перебил шум в ушах. Оба без лишних объяснений знали, что мягкой посадки не будет, но лучше уж сломать собой пару ёлок, чем рухнуть прямо в объятья нацистов. — Совсем близко. Северо-восток. Давай туда!
Развернуть едва держащийся в воздухе самолет стоило Теодору огромных усилий. На его лбу выступили капельки пота. Он, разумеется, давно готовил себя к мысли, что эта война может убить его, но никогда не думал, что это случится так скоро и так глупо.
— Келлер… прием…. Келлер!.. Что у вас происходит?.. — голос Стивена в рации заикался вместе все с теми же с режущими ухо помехами. Теодор не отвечал. Ужас сжал его глотку так сильно, что из нее вырвался лишь тихий нервный смешок.
Вместе с порывом ветра долетел до него выкрик Чарли. Горестный и отчаянный. Все было кончено.
Макушки деревьев заскрежетали по фюзеляжу, словно острые когти, затрещав под тяжестью. Самолет пропахал носом еще несколько метров зелёных крон и весь содрогнулся, врезавшись в широкий ствол. Теодора бросило вперёд, тело пронзила боль. Последним, что он услышал, был его собственный крик.
В нос ударил мерзкий запах керосина и гари, тут же скручивая желудок приступом тошноты. Болела голова и, кажется, вообще все, что может болеть хотя бы теоретически. Поверить в то, что он жив, оказалось куда труднее чем в то, что это было не более чем предсмертной агонией.
Пришлось сделать над собой усилие, чтобы приоткрыть глаза и сфокусировать взгляд хоть на чем-то. Он лежал щекой на усыпанной мелкой стеклянной крошкой приборной панели, прямо перед его носом чадил из-под капота сдохший двигатель. Чудо, мать его, господне, решил Теодор, что это рухлядь вообще не рванула или не развалилась на части.
— Твою мать… — оторвав саднящее абсолютно во всех местах лицо от месива из битого стекла и его собственной крови, простонал он. Мерзкий привкус железа, казалось, останется с ним до конца его жизни. Очень, судя по всему, скорого.
— Чарли! — вырвавшийся из горла хрип мало чем напоминал Теодору собственный голос. — Чарльз! Эй?! Ты живой?
Товарищ не отозвался. По спине поползли предательские мурашки, в голову полезло самое худшее. Чарли был слишком зелен и жизнелюбив, чтобы погибнуть так по-идиотски. На чужой земле.
— Черт тебя подери, Хэмптон, если ты реально посмел сдохнуть и кинуть меня одного. — Прорычал сквозь зубы Теодор, впрочем, отказываясь верить в это. Первая попытка выбраться и убедиться в этом обернулась фиаско. Каждое движение, вплоть до поворота головы давалось с болью. Тело казалось каким-то чужим и совсем неповоротливым. Вторая попытка — еще хуже. Едва оторвавшись от своего кресла, он тут же рухнул на него и зашипел от еще большей боли и досады. Левая нога была крепко зажата в ловушке из смятого аварией металла.
— Да чтоб тебя! Сука! — Возглас разнесся по рощице отчаянным эхо. Теодор, что есть сил, ударил кулаком по приборной панели. Новая волна боли электрической змейкой скользнула от пальцев к локтю, отрезвляя. Разогнавшееся сердце забилось ровнее. Теодор устало прикрыл глаза. Нужно убраться отсюда прежде, чем дым, поднимающийся высоко над кронами деревьев, заметит кто-то из гансов. Вряд ли могло быть что-то глупее, чем чудом выжить после крушения самолета, но погибнуть от рук врага.
— Ладно, поехали.
Сжав покрепче зубы, Теодор обхватил застрявшую ногу под колено и медленно потянул на себя. Безуспешно. Нога не сдвинулась даже на сантиметр, на глаза от боли навернулись слезы. Теодор потянул снова. И снова, не обращая внимание на алые вспышки перед глазами. Наконец, поддаваясь, заскрежетал металл, со лба скатилось несколько капель пота. Руки от натуги дрожали, казалось, еще немного и он умрет прямо на месте, однако бьющий набатом инстинкт подсказывал, что стоит поторопиться.
Последний рывок оказался самым болезненным. Теодор грузно вывалился из кабины. В ушах у него шумело, грудь тяжело вздымалась, словно секунду назад он преодолел один из тех ненавистных марш-бросков, которые случались с ним каждый день в учебном лагере.
Нога ниже колена пульсировала и горела, тупая боль от нее растекалась по всему телу, разгоняя по позвоночнику мурашки. Но крови, как, впрочем, и поводов для радости не было. Идти или, тем более, бежать Теодор не смог бы, даже если бы прямо сейчас от этого зависела судьба его драгоценной шкуры.
Он сел и досадливо сплюнул. Жалеть себя было не время. Рано или поздно сюда обязательно придут немцы, и уповать на то, что они милосердно пустят ему в лоб пулю, было бы еще наивнее чем то, что свои уже отправили отряд на их с Чарли поиски.
— Хэмптон? — мысль о том, что за все время с тех пор, как он очнулся, Чарли не издал ни звука, вернулась к Теодору неожиданно. Ответа не последовало. — Чарльз?..
С трудом, опираясь на ободранный фюзеляж, он сумел подняться и замер, чтобы дождаться, пока лес закончит плясать вокруг него. Еще полминуты ушло на то, чтобы собраться с духом и смириться с тем, что он увидит. Подготовиться к худшему в тайной надежде на то, что этот глупый мальчишка просто сильно ударился головой и вырубился. Очень наивно. Чарли, откинувшись на кресло, смотрел в небо слепыми неподвижными глазами. Его рот был приоткрыт, голова неестественно запрокинута назад, а на шее проступили темно-синие пятна кровоподтеков.
— Милостивый боже. — У Теодора упало сердце. Не в силах выдавить из себя еще хоть слово, он отшатнулся назад. К горлу подступила тошнота, и в следующую секунду его вырвало на землю. Глаза заслезились, но Теодор не был уверен, плакал ли он по Чарли или просто от боли, захватившей каждый сантиметр его тела.
Горло неприятно драло, во рту к привкусу крови добавился еще один, не менее отвратительный. Теодор вытер лицо рукавом и сделал еще один глубокий вдох прежде, чем снова посмотреть на друга.
— Прости, дружище, — он бережно прикрыл Чарли глаза. — Мне так жаль.
Уже тогда он знал, что никогда не простит себе то, что собирается сделать, но иного выхода не было и едва ли могло быть в его положении. Встретив страшную смерть, Чарли был достоин, по крайней мере, упокоения, однако у Теодора не было ни сил, ни времени вырыть для него могилу.
— Прости, если сможешь, — прошептал он еще раз и, бережно пригладив всклоченные каштановые волосы, снял с шеи друга его жетон. Единственное, что останется у него от неунывающего и без меры дерзкого Чарли Хэмптона, в которого он никогда, даже самую малость, не был влюблен.
Нужно обязательно написать его матери, подумал Теодор, смахнув слезы, если самому улыбнется удача выбраться отсюда. Фотоаппарат он тоже решил забрать с собой. Нельзя было допустить, чтобы снимки, которые они достали такой ценой, пропали так просто.
Стрелка чудом уцелевшего компаса, подергиваясь, указывала на северо-восток. Прикрыв глаза, Теодор попытался восстановить в памяти местность, которую видел с воздуха. К рощице, кажется, прилегал небольшой пригород, в котором, может быть, получится укрыться на первое время, если повезет дойти и найти какой-нибудь заброшенный дом или пустующий амбар. О том, что он будет делать потом, думать не хотелось. Одному богу известно, доживет ли он хотя бы до утра, не говоря уже о том, как вообще он собрался отсюда выбираться. Дело было гиблым, план идиотским, однако чистейшее шотландское упрямство гнало его вперед.
Опираясь на металлический бок, Теодор обошел самолет в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить ему в качестве костыля. На него удачу, после аварии вся земля вокруг самолета была устлана сломанными ветками разных мастей и крепости, поэтому нужная попалась на глаза почти сразу же. Проку от нее, конечно, было не то чтобы слишком много, но, по крайней мере, так Теодор мог не сильно опираться на сломанную ногу.
— Сойдет, — буркнул он себе под нос и медленно, больше не оглядываясь, заковылял в сторону, в которой, как он думал, располагался тот самый поселок.
Идти было тяжело. Каждые несколько метров Теодор останавливался, чтобы перевести дух, не в силах справиться с головокружением, а затем снова терпел почти невыносимую боль в ноге до следующей остановки. Пейзаж не менялся, начавшие желтеть деревья сменялись другими такими же деревьями, скрывая в своей чаще разбитый самолет. Он остался уже далеко позади, когда Теодор снова подумал о Чарли. Пожалуй, сейчас, забравшись уже так дело, он мог бы даже позавидовать тому, что бедолага, по крайней мере, не слишком мучился перед смертью, чего о себе Теодор сказать уже никак не мог. Картины собственной бесславной кончины одна за другой возникали у него перед глазами: повезет, если он сдохнет под каким-нибудь из этих дубков или его встретит кто из местных и милосердно пристрелит, но если его поймает кто-то из полиции, то в лучшем случае он будет прилюдно и позорно расстрелян, в худшем — умрет под пытками в каком-нибудь гестаповском подвале. Если что, рассуждал про себя Теодор, в очередной раз привалившись плечом к сухой коре какого-то дерева, расскажу им все. Ублюдок, Айзексон, его папаша и сержант Максвелл с его крысиной рожей, из-за которых он и Чарли оказались здесь, только этого и заслуживают. Так и сделаю, еще раз повторил он про себя, но загвоздка была в том, что умирать совсем не хотелось.
Он должен был написать матери Чарли, должен был снова увидеть свою семью и годовалую племянницу, дочь его сестры, Виктории. Интересно, как они там? Все ли здоровы и живы? Кажется, сейчас уже наступило время ужина, и мать подавала на стол свежий хлеб и запеченную курицу. У Теодора повело желудок. Последний раз он получал письмо из дома аж два месяца назад. Тогда мать писала, что всех мужчин из деревни забрали на фронт. Даже старика Барни, и того увезли, а он ободранный и хромой, как бездомный кот, сокрушалась в строках она, и Теодор не мог не представить ту суровую морщинку, которая складывалась на её переносице в моменты особого недовольства. Он видел её год назад, когда в один из вечеров, за ужином, сообщил, что собирается записаться добровольцем в армию, дескать, все равно скоро призовут, а так, по крайней мере, получится урвать местечко потеплее. Сестра ничего не сказала. Её мужа, Майкла, призвали несколько недель назад. Лишь отец тогда ободряюще похлопал его по плечу.
— Я горжусь тобой, сынок, — просто сказал он. Но за толстыми линзами очков, в водянисто-серых глазах стоял страх.
Теодор улыбнулся и не придал этому никакого значения. Что он может понимать, подумал он. Юношеские амбиции гнали его вперед и ввысь, в гордые ряды британских летчиков в белоснежных шарфах и кожаных куртках, которые улыбались ему с плакатов и приглашали присоединиться к ним в борьбе с нацистской чумой во имя Родины и всего мира.
Его энтузиазм угас уже в учебном лагере, когда надвигающаяся чёрной тучей война перестала быть такой далёкой и несерьёзной, какой она казалась ему дома, на маленькой ферму под Тэрсо. Каждый день там ничем не отличался от предыдущего: подъем с рассветом, мерзкий завтрак, чистка ботинок до блеска, унижения, тренировки, снова унижения и отбой после заката. Тогда Теодору казалось, что вкус местной каши — худшее, что могло с ним случиться. Он еще не знал, что спустя год, оказавшись посреди незнакомого леса в одиночку, она будет единственным, о чем он сможет мечтать.
По ощущениям прошел еще час или два, когда вдалеке, между ветвями деревьев, показались крошечные размытые огоньки фонарей. Небо уже почти совсем потемнело, вечерний ветерок забирался под одежду и неприятно колол кожу прохладой. Близость спасительной цивилизации придала сил, и Теодор, опираясь на свой костыль, заковылял было чуть живее, однако запал его иссяк столь же быстро, сколь и появился. Мысли зароились в голове, с новой силой и болью впиваясь в подкорку страхами. Куда он так спешит? Кто его там ждет? С чего он вообще взял, что кто-то из местных решит с распростертыми объятиями принять и обогреть вражеского летчика? Вздор. Любой добропорядочный немец, лишь завидев его, в лучшем случае испугается и тут же кинется вызывать полицию. Но, с другой стороны, смерть ждет его в любом случае рано или поздно, каким дураком он будет, если даже не попытается как-то ее отсрочить?
Теодор уже совсем выбился из сил, когда огни стали ближе, а силуэты разномастных домов начали отделяться от сгустившихся сумерек. Из-за высоких заборов они смотрели на него с какой-то особой неприкрытой враждебностью, намекая на то, что можно даже не пытаться искать здесь сострадания. За исключением одного. Двухэтажный, обнесенный низенькой белой изгородью домик Теодор приметил почти сразу. Только в нем горел свет, разливаясь из открытой задней двери на подстриженную, уже тронутую приближающейся осенью траву и ласково касаясь размытой темной фигуры на террасе. Там кто-то есть, догадался Теодор, когда подобрался чуть ближе, и сердце его заколотилось о ребра ни то от необъяснимой радости, ни то от ужаса, напротив, вполне очевидного. Что он собирался делать дальше? Просто подойти и попросить помощи в надежде на божье благословение? Очень смешно. Он попятился назад, решив, что лучше найдет другое, более надежное и безопасное укрытие, но не успел сделать и нескольких шагов, как наткнулся на что-то твердое, и земля предательски выскользнула у него из-под ног, на несколько мгновений поменявшись местами с небом. Споткнуться об ветку и умереть, какой позор, только и успел подумать Теодор прежде, чем потерять сознание, надеюсь, кто-нибудь додумается написать маме. И миссис Хэмптон. Нужно обязательно написать миссис Хэмптон.
Смерть показалась ему похожей на бесконечный дурной сон, который то отступал, но вновь погружал его в густую пучину. Теодор не знал, было ли это чистилищем, адом или, может быть, обеспокоенное лицо, мелькнувшее перед глазами прежде, чем новая волна беспамятства захлестнула его с головой, было настоящим, и он все еще жив. Верилось с трудом.
— Alles gut, — услышал тихий, обеспокоенный голос. Уха коснулось теплое дыхание, разгоняя по коже мелкую дрожь. Все-таки жив? Теодор не открывал глаз, боясь увидеть перед ними пустоту. Когда-то давно он слышал от знакомого врача, есть такая теория, что после смерти мозг способен жить еще несколько секунд. От того, дескать, свет, тоннель и вся жизнь перед глазами.
— Alles wird gut. — На сей раз голос прозвучал более уверенно и реально. Лишь на долю секунды Теодор почувствовал, что снова проваливается куда-то, но тут же снова пришел в себя. Кто-то рядом продолжал говорить, но Тео не понимал ни слов, ни смысла. — Ich helfe dir. Ich bin Arzt.
Он лежал на чем-то мягком. Голова там, где он ушибся, когда падал, пульсировала болью, а в глаза бил яркий свет, вызывая под веками красные сполохи и мушки. Теодор издал негромкий стон, и на шею тут же легко что-то холодное.
— Миссис Хэмптон… — вырвалось у него само собой. — Надо написать.
— Ja, ja, — ответили ему неожиданно участливо. Интересно, вдруг подумал Теодор, не открывая глаз, тот ли это человек, которого он видел на террасе. И почему помогает ему?
— Я должен… Чарли. Он же там совсем один, — упрямо повторил он. Жетон Чарли жег кожу прямо над сердцем, отбрасывая к размытым, мало похожим на правду воспоминаниям: смятый нос самолета, густой черный дым и синие кровоподтеки на светлой коже.
— Nein. Du musst… Оh, scheiße. Ты… Ты должен отдыхать, — родной язык больно полоснул по ушам незнакомым акцентом. — Нужно спать.
По лбу скользнула мокрая ткань, стерев жгучую испарину и приглушив боль, дыхание стало ровнее. Чарли мертв, вспомнил Теодор, он остался в самолёте. Там, в лесу. Нужно написать его матери, как только он выберется отсюда. Если выберется. Интересно, как зовут его мать? Кажется, Чарли говорил об этом когда-то давно, но Теодор пропустил мимо ушей. Идиот. Если бы он только знал ее имя…
***
— Нет, Юрген, это исключено! Мы не можем оставить его здесь, понимаешь? — Штефан, заламывая пальцы, нервно вышагивал от окна до книжного шкафа и обратно. Чертов англичанин лежал на диване прямо посреди гостиной. Его грудь почти незаметно вздымалась и опадала, голова была заботливо перевязана Юргеном, а левая нога возвышалась на башне из шелковых диванных подушек. Благо, что брат додумался снять с него грязные сапоги и шинель, иначе сжечь этот несчастный диван было бы куда проще, чем отстирать. — А что мы можем? — резко парировал его возражения Юрген, вскочив с кресла. — Сдать его полиции? Мы уже привели его в дом, Штеф. Мы пойдем за ним. Ты же знаешь, что делают с теми, кто занимается укрывательством. — Ты привел. Из-за тебя мы за ним и пойдем. Чем ты думал? — ощетинился Штефан, но тут же смягчился и лишь тяжело вздохнул. Юрген хоть и совершил глупость, притащив в дом вражеского солдата, однако излишнее милосердие было последним, в чем его стоило упрекать. — Пойми меня, братец, полиция рано или поздно все равно найдут самолет. Что тогда мы будем делать? — Мы… мы можем спрятать его в подвале, — предложил Юрген, впрочем, уже не так уверенно. — Или на чердаке, там куча всякого старого барахла и еще больше пыли. Легче потеряться там навсегда, чем что-то найти. — И как долго он, по-твоему, сможет там прятаться? — Штефан скептически фыркнул и заложил руки в карманы, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Рано или поздно сюда пожалует полиция. И тогда нам всем конец. — Нам и так всем конец, Штеф! — Юрген воинственно вскинул подбородок. Он, как бы сильно Штефан не хотел признавать это, был прав. Не было никакой разницы, вызовут ли они полицию сейчас или кто-то из гестаповских псов сам выйдет на их след — исход все равно один. Идеология не прощает никаких ошибок. — Ты же понимаешь, что если его найдут, даже мое место в штабе нас не спасет? Нам нужно избавиться от него. Как можно скорее. — И что ты решил? — не отступал Юрген. Его глаза сияли мрачной решимостью. Совсем как отец, подумал вдруг Штефан, упрямый, как стадо баранов. — Вышвырнешь его умирать за забор, как того несчастного кота? Или вообще убьешь? Ну вперед, Штеф! Я в этом участвовать не собираюсь. Ультимативность, с которой брат заявил это, обдала Штефана ещё большим сходством с отцом. Именно она погубила когда-то его самого, она же погубит и Юргена. Их обоих. Вместе с англичанином, который так некстати стал жертвой нескончаемого братова альтруизма. Он так и не пришёл в сознание, даже не шелохнулся, несмотря на то, какой шум они с Юргеном развели, пока решали его судьбу. В глубине души Штефан даже понадеялся, что бедолага просто умрет, однако раны его, по крайней мере, на первый взгляд, не выглядели слишком уж смертельными. — Ты уже поучаствовал… Ладно, — сдался наконец Штефан под пытливым взглядом карих, с зеленым отливом глаз. Точно таких же, какими они были у их матери. Оба они знали, что все уже решено, однако Юрген очевидно желал получить подтверждение собственного триумфа. — Ты прав, я признаю. Доволен? Только учти, что это твое решение и твоя ответственность, ясно? Юрген беспечно повел плечами и кивнул, потрогав лоб англичанина тыльной стороной ладони. — Жар спал, — констатировал он. — Чудно. И как скоро он?.. — Я не знаю, если честно. Я сделал все, что смог. Я знаешь ли, только учусь на врача! — снова возмутился Юрген. — Лучше б ты на юриста учился, ей-богу, — буркнул Штефан. — И вообще… Тихий стон со стороны дивана оборвал только-только снова разгоревшуюся воспитательную тираду на полуслове, заставив обоих братьев замереть и во все глаза уставиться на раненого. Он рывком сел и ошалело оглянулся по сторонам, очевидно, не понимая, где сейчас находится. Его дыхание, подвластное сжавшей грудную клетку тревоге, было частным и отрывистым, а водянисто-голубые глаза теперь смотрели прямо на Штефана. И от отчаяния, плещущегося в них, против воли сжималось сердце. — Говори с ним сам, — он мотнул головой, отгоняя это наваждение прежде, чем брат заметит слабину. — Я отказываюсь. — Ты мог бы быть подружелюбнее. — Он мне не друг. — Штефан скрестил руки на груди, принимая максимально возможный грозный вид. Англичанин молчал, лишь продолжая бегать взглядом от одного незнакомого лица к другому. Немецкий он, очевидно, не понимал. — Ох… Черт, ладно, — брат бросил на Штефана короткий испепеляющий взгляд и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Английский Юргена, как и, в целом, его прилежание в науках гуманитарных был не сказать, чтобы пределом мечтаний, однако, хотелось верить, достаточно сносным, чтобы его подопечный правильно понял. — Ты мм… в безопасности. Понимаешь? В нашем доме тебе ничего не грозит. Англичанин ничего не ответил, лишь смерил Юргена взглядом, ни то удивившись родному языку, то ли просто не поняв, что тот имел в виду. — Тут безопасно, — повторил Юрген чуть увереннее. — Где я? — наконец заговорил англичанин. Медленно и осторожно подбирая каждое слово, словно от того, что он скажет, зависела его жизнь. — Чертовы гансы, я… Я ничего не знаю. — Ты в безопасности. Все в порядке, — терпеливо повторил Юрген. — Меня зовут Юрген, а это мой брат, Штефан, мы… — Отлично, теперь, в случае чего, он назовет наши имена на допросе. Молодец, братец! — в сердцах перебил его Штефан. Последние два часа единственным, что занимало его мысли, было то, что он скажет полиции, когда они найдут самолет и пойдут по всем местным, расспрашивая, не видели ли они ничего подозрительного. Нет, конечно нет, герр комиссар, только дым и больше ничего. Штефан проглотил нервный смешок. Он чувствовал, что англичанин не сводит с него глаз. Разговор, который Штефан вел с братом, был для него полнейшей загадкой и заставлял не на шутку нервничать. — Прекрати, Штеф! — в голосе брата разгоралось незнакомое раздражение. — Он ранен. И, если ты не забыл, это не его народ начал войну. — Это ты прекрати вести себя, как будто все в норме! — голос Штефана сорвался. Правда больно царапнула по ребрам. Этот бедолага был такой же жертвой, какой был Юрген, он сам и каждый австриец, вынужденный принять или, напротив, отринуть правила игры. Стремление выжить и защитить брата вынудило Штефана забыть, что такое сострадание и любые чувства, подстроиться, перестать быть собой и научиться не думать о том, что по другую сторону баррикад во Франции или Англии тоже были люди, вынужденные защищать себя, свои семьи и дома. Защищать от таких, каким стал он сам. — Ладно, — продолжил он много тише и смиреннее. — Спроси лучше, кто он такой и как тут оказался. Не хватало еще приютить в своем доме шпиона. — Я не шпион! — возмущенный возглас англичанина заставил его брови вопросительно взметнуться вверх. Должно быть, услышал знакомое слово. — Я не шпион, — повторил англичанин чуть тише, но не слишком уверенно. Они оба знали, что британский самолёт мог оказаться в этих краях только с одной целью. — Меня зовут Чарльз… Хэмптон. Чарльз Хэмптон. Я лейтенант, поэтому если вы захотите убить меня… — Никто не собирается убивать тебя, — отрезал Штефан, с трудом подбирая слова. Давно заброшенный за ненадобностью язык вспоминался очень уж неохотно. — По крайней мере до тех пор, пока ты слушаешь и делаешь все, что я говорю, Чарльз. — Отлично. И что теперь? — простой вопрос поставил Штефана в тупик. Примириться с тем, что Чарльз останется в их доме, вовсе не означало то, что у него был хоть какой-нибудь приличный план. — Останешься здесь. И без фокусов, иначе я вызову полицию, — выдохнул он наконец, нахмурившись. Грозя гостю, он мог лишь надеяться, что тот не догадается о том, как жалок этот блеф. — Спать будешь в подвале. — Я ходить не могу, гений, — зашипел ему в ответ Чарльз не менее враждебно, однако тут же, прикинув, что прямо сейчас он не в том положении, чтобы показывать зубы, добавил чуть тише: — Мне нужна помощь. И… Где все мои вещи? Он вновь попытался привстать, и тут же скривился от боли, бессильно роняя голову на подушку. — Не беспокойся. Все в целости и сохранности. Сегодня ты можешь спать здесь, — снова встрял Юрген, с осуждением зыркнув на брата. — Тебе нужен отдых. Не дожидаясь согласия брата, он поднялся с дивана, всем видом своим демонстрируя, что спорить дальше не намерен. Штефан подумал, что в будущем этот наглец станет прекрасным медиком — уже сейчас в нем читалась та самая врачебная невозмутимость и строгость, призванные ограждать больного от всех возможных раздражителей. — Доброй ночи, — попрощался он на английском, и почти силой вытеснил Штефана к выходу, по пути выключив свет и тихо закрыл за собой дверь. — Ты же не думаешь, что я позволю ему остаться в гостиной одному? — Штефан, едва успокоившись, взвился снова, однако понизил голос до возбуждённого шепота. — Он может сделать что угодно, черт побери. А ты ждешь, что я вот так просто… — Штеф, — Юрген покачал головой. — Ты же видишь, он ранен и безоружен. Не будь таким черствым. — Черствым? Ты в своем уме? Я зашиваюсь каждый день с этими ублюдками, чтобы нас обоих не отправили в лагеря, а ты, в благодарность, будто решил надо мной посмеяться. Это не шутки, братец. Если все это раскроется, эти, — он вцепился в повязку, украшавшую плечо его мундира, — шутить не будут, ты понимаешь? — Я понимаю, — Юрген покорно потупил взгляд. Он действительно понимал. — Ты думаешь, я должен был просто оставить его там? — Я не знаю, — раздосадованное лицо брата в момент заставило сердце Штефана оттаять. Он вздохнул и взъерошил рукой волосы, зачесывая их назад. — Его бы нашли рано или поздно. Тогда нас бы просто опросила полиция. Но сейчас… Ох, черт. Минуту они оба стояли в молчании. С другой стороны дверей в гостиную не было слышно ни звука. Видимо, англичанин уже успел уснуть. Вдвоем они вернулись в кухню. Оставленный еще час назад ужин давно остыл. Юрген, не говоря ни слова, отвернулся и завозился с кофейником, негромко бряцая чашками. Спать никому из них не хотелось. Штефан сел, принявшись отбивать все еще подрагивающими пальцами такт по столешнице, мысленно ругая себя за несдержанность и нервозность. Фантазия снова и снова рисовала ему, как одним ранним утром в их дверь вежливо постучит какой-нибудь холеный офицер, с учтивой улыбкой интересуясь, можно ли войти. Он задаст несколько вопросов, и, если повезет, Штефан будет врать очень убедительно, хотя бы настолько, чтобы выдворить нацистскую ищейку за дверь прежде, чем тот найдёт, откуда взять след. — Ты не заметил в нем ничего странного? — отвлек его от невеселых размышлений голос Юргена. Штефан вздрогнул. Погруженный в свои мысли, он упустил момент, когда прямо перед ним появилась чашка кофе, и он чуть не сшиб ее, в который раз дернув рукой. Брат сел рядом. — О чем ты? — Я думаю, он нам соврал, — Юрген понизил тон. Теперь он и сам, видимо, все больше сомневался в том, насколько удачной была мысль дать приют невесть откуда взявшемуся пилоту. — Когда мы спросили его имя. — Ближе к делу. — Он называл это имя в бреду. Звал какого-то Чарли и твердил о письме, — признался Юрген с видом, будто бы ему пришлось выдать врачебную тайну. — Вот как, — просто кивнул Штефан. Снова наступило молчание. Часы показывали четверть второго часа ночи. К своему кофе Штефан так и не притронулся.***
— Слышали, что говорят, Майер? — Хайе был мрачнее тучи и, судя по землисто-серому цвету лица, болел с похмелья. С самого утра он был не в духе, и Штефан благоразумно держался на расстоянии, лишний раз не тревожа полковника разговором. Оторвавшись от бумаг, он прекратил писать и вскинул голову. — Нет, герр полковник. Утренние сплетни, которые Хайе в своей манере и с завидной регулярностью зачем-то сообщал ему, зачастую не представляли из себя ни малейшего интереса, и состояли в основном из слухов, которые тот успел нахватать в очередном кабаке от стайки любвеобильных девушек или пьяных офицеров, которые не отставали от командования в стремлении как следует напиться. Мол, герр такой-то опять изменяет жене с такой-то проституткой, а такая-то жена такого-то мужа, говорят, залетела черт знает от кого, пока бедолага на фронте сражался за честь отечества. — Вшивые бриташки совсем потеряли страх, — его лицо выражало высочайшую степень презрения, которое он искренне испытывал ко всем, кто не мог похвастать принадлежностью к арийской расе. — Кружили над городом, пока наши им дорогу вниз не указали. Хайе рассмеялся, очевидно бесконечно довольный своей шуткой. Штефан почувствовал, как сердце его пропустило удар. — Я не знал об этом, герр полковник. В газеты еще не сообщили? — осторожно поинтересовался он, вновь уткнувшись в свои бумаги. — Еще нет. Журналюгам там делать нечего. Это дела полиции, — Хайе пренебрежительно махнул рукой. На долгие разговоры он был не настроен. — Полиции? — Полиции, Майер, полиции, кого ж еще? Что с вами сегодня? Обычно вы не задаёте таких глупых вопросов. — Прошу прощения, герр полковник, — Штефан старался не поднимать больше головы и не встречаться с ним взглядом. — Вчера я заработался до поздней ночи и не выспался. Хайе смерил его задумчивым взглядом и прищурился. Он все знает, подумал Штефан, знает и, черт возьми, издевается. Проклятый арийский ублюдок. — Девку вам надо, Майер, — резюмировал наконец Хайе с ухмылкой. — Что, простите? — Чтобы не засиживаться по ночам на работе, — хохотнул лукаво полковник. — Мой кузен, Альбрехт, недавно вернулся из Франции. Говорит, девицы там просто шик. Не то что наши. А в постели… В общем, рай на земле. Что скажете, Майер, может прямиком туда вас направить, а? — полковник сделал паузу, чтобы вдоволь насладиться изумлением на лице своего несчастного секретаря, и продолжил: — Можете снова начинать дышать, Майер, — он подписал и собрал в ровную стопку лежащие на столе документы. — Я шучу, я без вас, как без рук, сами знаете. Отнесите это герру Краузе. А после у меня для вас будет ещё несколько поручений. Штефан кивнул. Он был готов хоть сколько угодно бегать в поисках неуловимого генерала Краузе, лишь бы не находиться больше в компании Хайе. В штабе сегодня было людно. Красные повязки то и дело мелькали в широком, выстланном роскошными, оставшимися с тех пор, когда это место было отелем, ковровыми дорожкам, но никто даже не смотрел в сторону Штефана, ограничиваясь лишь коротким сухим приветствием. Никто из них ни о чем не подозревал, думал про себя Штефан, поднимаясь на третий этаж, к кабинету генерала. Значит, время ещё есть.
