Ксиири

Азакана вьется у ног, стелется черным дымом, пытается не напасть — убежать… Ее тело, склизкое, серо-черное, истекает той дрянью, что у азакан вместо крови — темной, пахнущей гнилью, быстро истаивающей на лезвии… Раны горят багряным — остатками энергии демонического меча — и не могут зарасти. Алое разъедает черное. Азакане не сбежать. Енэ уже почувствовал вкус ее страха, вкус ее не-крови — не в его правилах отпускать добычу. Он убирает обычный меч в ножны. Азакана шипит, пригибается ниже, будто врастает в землю, ищет хоть что-то, что может ее спасти… Багряное лезвие пронзает ее насквозь. Что-то хрустит… ...Что-то хрустит. Енэ моргает, тянется к мечу — и тут же опускает руку. Хруст повторяется снова — но Енэ знает этот звук. Это не кость — всего лишь ветка, надломленная копытом. Енэ пробует воздух — губами, кончиком языка, чуть дернувшимися прядями уже-не-волос, — и узнает запах. Это не азакана — и не смертный. Не враг. Лиллия выходит к нему из-за куста. Ее пальцы стискивают посох так сильно, что если бы не короткая, мягкая шерсть, стало бы видно как побелели пальцы. Она узнает его тоже — и слегка расслабляется. Енэ кажется, что что-то не так, будто все это начавшийся невовремя сон — но так часто бывает, когда Лиллия близко. Он охотился — или ему лишь снилась охота? Рядом с Лиллией никогда не уверен точно… Енэ идет ей навстречу. И рука будто тянется сама по себе, зарывается в чужие волосы — так, как давно хотелось сделать. Лиллия не против — склоняет голову, подходит еще на полшага ближе, так близко, что Енэ чувствует кожей ее дыхание. Духам нужно дышать? Что-то снова хрустит — Лиллия чуть попятилась, задела неловко очередную ветку… Енэ не хочет, чтобы она уходила. Пряди выскальзывают из его пальцев. Но Лиллия не собирается уходить. Концом посоха расчищает полянку, отбрасывает в сторону ветки и острые камни, взрыхляет прелую листву передней ногой, а затем медленно, очень медленно поднимает голову. Енэ напарывается на ее взгялд — не робкий, не нежный как обычно, а другой. Темный, неправильный, полный желания. Полный голода. Она становится на колени — сначала подгибает передние ноги, после немного грузно опускается полностью, — но не ложится до конца. Она тянется руками будто бы к мечу Енэ, но в последний момент передумывает, ведет рукой чуть правее, забирается под хакаму... Птиц не слышно. Енэ хочет отшатнуться, но не может сделать и шага. Слова застревают в горле. Он тянется к ножнам, но его будто парализовало — ни сдвинуться, ни сбросить морок. Впрочем, нет. Рука движется — медленно-медленно, почти незаметно. — Что-то не так? — пальцы Лиллии, нежные, покрытые даже не шерстью — легким пушком — сдвигают ткань дальше, проходятся по бинтам на бедре... — Что не так, охотник, ты ведь сам этого хочешь? Енэ наконец стискивает рукоять. Лиллия — не Лиллия, совсем не Лиллия, — отдергивается, отскакивает, обходит Енэ по широкой дуге, косит на него белыми, мертвыми глазами. Она смеется, и смех ее похож на хруст костей под зубами... ...Что-то хрустит. Мелкие камушки катятся вниз, Енэ старается не смотреть, не думать, что сам станет таким же маленьким камушком, если оступится. Вместо этого он смотрит выше — на брата. Ясуо будто бы совсем не страшно — он спешит, не выбирает подолгу куда бы поставить ногу, пару раз оскальзывается на камнях… Енэ потому и пошел за ним — чтобы поймать, подхватить, если что-то пойдет не так. И потому, что Ясуо сам позвал, а не сбежал тайком как обычно. — Быстрее, мы почти дошли. Енэ не может вспомнить, куда и зачем они идут. Кажется, они охотились? Охотятся? Ясуо шумный, с ним невозможно охотиться — он скорее выломает ветром пару кустов, чем попадет по зайцу или по птице. Но спрашивать он не станет — разве правильно спрашивать об этом в конце пути? Старший брат не должен пропускать мимо ушей все, что говорит младший… Они выходят на площадку — плоскую, скрытую от посторонних глаз соседними скалами и густыми кустами — такую красивую, что даже странно. Впрочем, Ясуо всегда умел найти хорошее, красивое место, где нет никого и дышится так легко, что хочется остаться там навсегда. Жаль, сейчас у них почти нет времени на прогулки. Ясуо семнадцать, он стал учеником Соумы, ему бы не отвлекаться, не скакать бы за зайцами и фазанами по горам вместе с неудачником-братом… Но Ясуо так не думает, конечно. Он вообще редко думает так же, как остальные — и еще реже ставит желания ниже долга. Он манит Енэ к большому клену — старому, раскидистому, почти как у дома… Красный лист медленно падает Ясуо на макушку — Енэ тянется его снять. Но брат вдруг резко разворачивается, хватает за протянутую руку — и прижимает ладонь к своей груди. — Ты будешь меня ненавидеть, — говорит он, и смотрит так жарко и так отчаянно, что у Енэ разрывается сердце. — Но я так больше не могу. Он сокращает и так короткую дистанцию резко, стремительно, как учили, и неловко тычется губами в губы — будто бы не было всех тех девушек, с которыми он наблюдал за звездами... Енэ не отстраняется, не отталкивает — лишь кладет руки на чужие плечи. Это неправильно, так нельзя, но Ясуо — не тот, кому он способен причинить лишнюю боль. Енэ обескуражен, но сердце его молчит, не стучит громко-громко, как должно бы стучать… У него бьется сердце? Почему его руки не скрыты рукавами? Енэ улыбается — тепло и измученно — пытается поймать чужой взгляд... Но на него упорно не смотрят. — Посмотри мне в лицо, брат. — Он стискивает чужие плечи пальцами сильно-сильно и не отпускает даже когда они болезненно, судорожно дергаются. — Скажи мое имя. И Ясуо — не Ясуо, совсем не он, — скалится и шипит, пытается вырваться, но не может. Касания Енэ жгут его — между пальцев сочится черный дым. — Зачем тебе надо все портить, охотник? Я не такой, как остальные — моей добыче хорошо перед смертью. Они никогда не получат тех, кого желают — и их души страдают. Я лишь прекращаю страдания. Енэ давит сильнее — черная не-кровь пачкает его пальцы, пропитывает бинты, которые то появляются, то исчезают, когда морок становится чуть плотнее. — Ты ведь хочешь их. И невинную девочку-духа, и многих других — даже родного брата! Не удивительно, что такой как ты обратился в чудовище. Ты даже посмертия не заслужил. Енэ скалится — и маска на его лице чуть шевелится, трепещет от предвкушения. — Мои желания никогда не имели значения. И никогда не будут. Что-то хрустит. Азакана предсмертно воет — и замолкает вовсе. Енэ смотрит на руки — и видит расколотую, рассыпающуюся в пыль азаканью маску. Нужно быть осторожнее в следующий раз — но сейчас слишком уж его вывели из себя. Впрочем, не страшно, что не успел ничего спросить. Азакан все еще слишком много. Он все равно узнает имя своей маски.