Ксиири

В Райкконе шумно, как и в любом порту, но в этом сезоне народа приехало еще больше. Так, наверное, по всей Ионии — еще один год прошел с подписания мира. Еще один мирный год, который местные провожают со слезами не скорби, но счастья. Ясуо не знает, зачем возвращается на родину раз за разом: он не герой войны, его дом сожжен и разрушен. Ему некуда — и незачем — идти и не к кому возвращаться. Он выплатил свои долги, и в Ионии его ничего не держит… но год за годом, куда бы его ни занесли беспокойные ноги, он все равно садится на первый же корабль — и возвращается. В этот раз корабль приплыл в Райккон. Не худшее место, хоть и до его настоящей родины слишком уж далеко… Но Фей'Лор принадлежит Ноксусу, а в воды Ве'Ле ни один чужеземный корабль и за все золото мира не сунется. К тому же какая разница, где мрачно сидеть в углу, цедить чай и следить одним глазом за празднующей толпой, а другим — за возможной угрозой? Поэтому что Райккон, что Туула, что Пубоэ, что любая деревня, название которой Ясуо тут же забудет, для него в этом плане не различаются. Он, конечно, мог бы скрыть лицо за праздничной маской, мог бы надеть одежды местных — или, еще лучше, чужестранцев, чтобы случайно не нарушить ничей обычай и не оскорбить смертельно незнанием. Но он не хочет. Если какому-то охотнику за головами вдруг захочется попытать удачи, тот нападет все равно. Ясуо устал бегать и не собирается прятаться — он не прятался и тогда. Сейчас, когда обвинения официально сняты, он тем более не собирается начинать. Да и от кого ему прятаться — все, кто представлял для него подлинную угрозу, давно уже… не здесь. А уж от нахальных юнцов, жаждущих превзойти старших товарищей и убить того, на ком многие обломали зубы, он тем более отобьется. Может быть, даже никого не убьет. На Ясуо давно закрыт контракт, но желающих ему смерти меньше едва ли стало. Слишком уж манит слава. Ясуо оправдали — за то, самое первое предательство и убийство, которое он не совершал. За остальные, прямые следствия всеобщей охоты он тоже не то чтобы должен отвечать… Но в них он виновен. Потому что убивал преследователей, потому что скрывался, потому что воровал и лгал — и какая разница, что ему просто хотелось жить и покарать настоящего преступника? Он оправдан перед Ионией, но не перед собственной совестью. И не перед бессчетными братьями и сыновьями тех, кто старался его убить, но погиб, пытаясь. Ясуо хмыкает в полупустую чашку. Потому что по логике, он тоже должен бы желать отомстить самому себе. Его единственный брат тоже погиб от его руки. Но то, что он несмотря ни на что выжил — уже достаточная месть. За столом слева кто-то пьяно смеется, его собеседники подхватывают этот смех. Ясуо скашивает взгляд, а затем досадливо морщится. Просто местные, просто празднуют годовщину мира. Ясуо тоскливо думает, что не против выпить... Чего-нибудь. Теплого рисового вина — а еще лучше холодного пива, рецепт которого в Ионию вместе с войной и дорогами принесли ноксианцы. Но нет. Он обещал себе, что теперь станет кем-то большим, чем бродяга, ксиири и пьяница. Большим, чем предатель и убийца, когда-то давно наводивший ужас на всех, кто о его существовании знал. Большим, чем тот, чьим именем — сказанным полушепотом или неназванным вовсе — пугали непослушных детей. Поэтому он подзывает жестом разносчицу — одну из многочисленных внучек и дочерей хозяйки — и просит налить еще чая. Но даже если бы не это обещание, он все равно праздновать бы не стал. Не имеет права. Не важно, сколько во время войны он пролил ноксианской крови, и не важно, сколько жизней спас. Это не то, за что следует просить благодарности — и никто не отблагодарит его, не назовет его имя в благодарственном гимне и не вспомнит, когда он умрет. Так правильно. Ясуо не стал героем войны — скорее еще одним ее бедствием. Может быть, к лучшему. Почти все герои уже мертвы — а оставшиеся так и не научились жить по законам мира. Ясуо выжил, и потому может год за годом возвращаться в Ионию и молча вспоминать павших: и от его руки, и от его невмешательства. За окном темнеет, зажигаются бумажные фонари, и Ясуо наконец позволяет себе отставить остывший чай, потянуться и выйти на свежий воздух. Он не вливается в толпу, проходит сквозь нее, точно ветер, и забирается на низкую крышу старого, сотканного песней и магией дома. Садится на нагретую кору намертво сплетенных ветвей и смотрит в сторону горизонта. На незнакомые горы, за которыми можно увидеть его настоящую родину… если переплыть море, обогнуть с десяток островков и пройти несколько горных хребтов. Ветер, тихий, теплый и ласковый, вдруг обжигает иномирным холодом, но Ясуо не оборачивается. Он знает имя этого ветра. Знает того, кому этот ветер и зимний холод принадлежат. Когда-то это существо было его братом. Это до сих пор его брат. Даже сейчас, после наполненной страданиями жизни и дурной смерти, даже после превращения в демона… В В акану, наверное, но Ясуо никогда не спрашивал — это все еще его брат. Все, что осталось у него от семьи, если сбежавшего еще до его рождения отца, умершую лет двадцать назад мать-шлюху и брата, заменившего их обоих и не заслужившего всего свалившегося из-за Ясуо дерьма, можно так назвать. Это все еще Енэ, заботливый старший брат. И всегда им останется. Правда по имени лучше его называть пореже. Незачем ни живым, ни другим духам знать его настоящего имени… Хотя Ясуо уже и не помнит, почему. — Опять предаешься унынию и сожалениям? Демоны от тебя не отстанут, пока ты не освободишь себя. "И я уж точно не стану тебя от них спасать, если ты их приманишь где-то за берегами Ионии". Да, Ясуо все это знает, слышал десятки раз, но ничего не может с собой поделать. Он обрел подобие хрупкого равновесия и вроде бы даже идет вперед, а не сбегает от самого себя… Но он не может не вспоминать и не думать. Не может не сожалеть — и не бежать от сожалений домой. Даже если это бессмысленно. Даже если дома у него больше нет. Даже если это означает, что к Ясуо снова привяжется какая-нибудь голодная до его души и страданий тварь. Ясуо оборачивается через плечо, легко кивает и молча предлагает сесть. Брат не отказывается. Он садится чуть поодаль, смотрит куда-то в сторону запылавшими потусторонним индиго глазами, а затем скалится, щелкает зубами и сыто облизывается. Раньше Ясуо от этого было не по себе, но сейчас привык и даже не вздрагивает. У всех свои недостатки, и не ему осуждать. Иногда Ясуо кажется, что брат к нему приходит лишь ради того, чтобы сожрать без особых усилий еще парочку низших демонов. Что Ясуо для него что-то вроде бесплатной кухни, каких было много во время войны. Но это, конечно, не так. Потому что Енэ даже в посмертии остается Енэ. И даже в посмертии продолжает заботиться о несмышленном "братишке-Суо". И это единственная константа в непостоянной жизни Ясуо.