Ксиири

Ясуо лежит в полутени под раскидистым радужным деревом и довольно щурится в сторону солнца. Красота. Ему не о чем думать и беспокоиться: солнце уже клонится к закату, но земля горяча, а ветер ласков; на языке перекатываются терпко-сладкие ноты вина и травянистый, чуть горьковатый привкус закушенной соломинки; все тело ощущается приятно тяжелым и не хочется двигать лишний раз даже пальцем… И в груди рождается тупое, простое счастье, и хочется петь… нет, петь не хочется, петь лениво, но насвистывать легкий мотив — почему бы и нет… Ясуо не следит за временем. Ясуо не хочет думать, что вообще-то должен был быть не здесь. Он прихлебывает остатки сливового вина откуда-то с востока (выменял у торговца за пару часов завлекающих к лавке плясок и песен) и тихо насвистывает похабненький портовый мотивчик про мягкие холмы и кустистые долы… Все портит вода. Внезапная — и ледяная. Ясуо от неожиданности давится и сдавленно шипит под нос пару ругательств. Получается плохо — грудь будто сдавило тисками, и дышать тяжело, и глаза горят от воды, и волосы мокрые, мерзкие лезут в глаза и рот… Ясуо раздвигает их, отплевывается, промаргивается — и сразу же хочет вернуть все как было. Потому что через мокрые волосы не видно сурового, будто выточенного изо льда лица брата. Енэ одет по всем правилам: ни лишней складочки, ни капли грязи, ни выбившейся из прически пряди… Да, Ясуо, полуобнаженный, растрепанный и за весь день где только не валявшийся… ну, так себе выглядит. Еще и на занятиях не появлялся последние пару… дней? Дней же? Ясуо молчит. Ему нечего сказать. Вместо этого он опасливо косится на руки брата, в каждой из которых по ведру. Из них пусто только одно. Енэ щурится, Енэ смотрит сверху вниз без всякого выражения — и плавно зама… Ясуо стремительно отскакивает от новой порции воды еще до того, как та покидает ведро. Енэ останавливает движение, не пролив ни капли, и по-птичьи склоняет голову к плечу. — Тебе напекло голову, а твои одежды уже и не помнят чистоты. Почему ты мешаешь решить две проблемы разом? Ясуо бурчит что-то невразумительное, что-то вроде: “Да-да, мне очень стыдно, я раскаиваюсь, очень-очень, бла-бла-бла…” Демонстрирует всем своим видом покорность, чтобы улизнуть сразу же, стоит Енэ немного расслабиться и отвлечься. Енэ как раз отворачивается, и Ясуо делает пару бесшумных шагов в сторону заманчивой подворотни… Цепкие, сильные пальцы брата стремительно хватают его за шкирку — и волосы. Чтобы не было соблазна вывернуться из и без того почти отсутствующих одежд. Ясуо замирает — и сдается. Хорошо. Сегодня Енэ его догнал, не страшно, все равно вино уже закончилось, а денег на него не было изначально. А вот завтра… Нет, не завтра. Может, дня через три, если старый пердун Соума не придумает занятий поинтересней, чем таскать круглое и катить угловатое… Вот тогда-то он не попадется так просто. В конце концов, когда еще радоваться вину и красоткам, как не в юности? Енэ слишком зануда и многое упускает. Ничего, Ясуо развлечется и за него тоже.

***

— Эй. Э-эй! Ма-а-астер, ну, давай вставай, ну! Ясуо… Ну, не “Ясуо” сейчас, но он уже плохо помнит, какое из имен ей назвал, поэтому не так уж и важно, кто — все равно он останется беглецом и братоубийцей… поднимает тяжелую голову и тупо, подслеповато смотрит на ржаво-коричневое пятно. А. Талия. Шуримский воробушек, милая девочка с умными и печальными глазами, задающая неожиданно мало вопросов… Ясуо не хочет с ней разговаривать. Он вообще ни с кем, кроме рисового (или какого угодно) вина (или не вина, главное, чтоб горело и вышибало дурные мысли) говорить не хочет. Уже давно. Выпивка не дарит покоя, не приносит ни радости, ни утешения, но на трезвую голову слишком тошно дышать и жить, и хочется делать глупости. На пьяную, конечно, хочется тоже, но… не такие. И есть хоть какое-то оправдание. “Как же ты жалок,” — звучит в голове насмешливый голос брата, и Ясуо слепо тянется в сторону недопитого кувшина… Талия ловким движением отодвигает тот в сторону. — Э-э-эй, не, Мастер. Сам говорил, что нечего останавливаться в поселениях надолго. Шуримский воробушек тихо щебечет на смеси ноксианского с ее родным наречием, но Ясуо умеет ее понимать. Ноксус разрушил их дома, но дал средство "понимания". Средство “переговоров”. Хоть что-то они принесли полезное и хорошее — не считая широких дорог и горько-терпких настоек и пива из чужеземных зерна и трав. — Как сказал, так и передумал, — отвечает он на ноксианском, едва шевеля губами: не нужно привлекать излишнее внимание… — К тому же, подогретое вино на вкус хуже, когда остынет. “Не зря говорят, что зима порождает лучшее сакэ и худших детей. Как же ты жалок, брат.” Ясуо кривится, точно от зубной боли, и пытается прогнать из головы злые слова и жестокий смех. Тщетно. От себя не сбежать, не скрыться ни за хмельным маревом, ни за реками крови, ни за тысячей тысяч дорог и троп… Шуримский воробушек смотрит на него взглядом мудрой, усталой, полной сострадания женщины… и стремительно, на едином порыве опрокидывает полупустой сосуд в собственный рот. Ясуо не уверен, что учит свою ученицу исключительно хорошим вещам. Но пока что он пьян, и о концепции стыда и ответственности помнит смутно. Талия едва не захлебывается, морщится от непривычной горечи, утирает подбородок и губы рукавом… Ее щеки краснеют стремительно, но взгляд остается ясным. Ну, почти. — Что холодным, что теплым оно ужасно. Даже пиво на финиках не настолько плохо, зачем это вообще пьют… Ясуо печально усмехается и отводит взгляд. — Надеюсь, ты никогда не узнаешь, зачем, — тихо шепчет он на родном наречии, глядя куда-то сквозь. Талия предсказуемо не понимает — и на ее недоуменный взгляд Ясуо с тихой улыбкой качает головой. Незачем переводить. Ей не нужна подобная ноша. Он молча бросает на стол пару медных пластинок и поднимается, игнорируя слабость в ногах и дурманный туман в голове. Они действительно задержались. Надо двигаться дальше. Пока голос брата дал ему передышку. Пока не пришло похмелье — и не вернулось желание броситься на меч.

***

“Ты слабый. Ты жалкий. Твое дыхание оскверняет небеса, а стопы марают землю.” — Заткнись, — шипит Ясуо под нос и в очередной раз прикладывается к фляге. Вино не дарит успокоения, не приносит ни радости, ни отупения — ни даже тишины. Если раньше вина было достаточно, чтобы заглушить сожаления и навязчивый голос брата… сейчас это уже не помогает. Совсем. Наоборот, становится только хуже. Енэ… если это, конечно, Енэ, а не подкрадывающееся безумие. Азакан не бывает, это просто сказки, простые объяснения неразрешимым противоречиям искореженных судьбой душ. Глупо винить злых духов в собственных слабостях и ошибках… Ясуо снова прикладывается к фляге. Он не помнит, что в ней: вино или просто вода. Жаль, не яд… “Зачем ты живешь, Ясуо? Прошло столько лет, но ты не нашел ни следа убийцы Учителя. Только все больше мараешь руки в крови.” Нет, яд — не выход. Яд — оружие стариков и женщин, отчаявшихся и слабых. Яд — смерть, допустимая и достойная лишь для непорочных дев и благочестивых жен… “А ты разве имеешь право умереть достойно?” — Я попробую. Когда отмою свое имя от грязи. “Ты не убил Учителя, но убил брата. Тебе никогда не…” Ясуо запрокидывает голову и ловит языком последние капли. Голос в его голове никогда не говорит приятных вещей — но часто в них повторяется. Ясуо уже привык. — Я не могу умереть сейчас. Тогда… все было зря. Голос предсказуемо затихает. Он всегда затихает, когда не может убедить Ясуо заплатить кровью прямо сейчас. Ясуо отвязывает от пояса запечатанную бутылку. Вино в нем не подогрето и не остужено — но ему давно уже все равно. Он стесывает мечом горлышко и пьет жадно, совсем не страшась порезать об острый край язык или губы — и тем более не заботясь, как выглядит со стороны. Если он отрежет себе язык и истечет кровью, будет… “Тупая смерть. Тебе подходит.” Вернулся. Быстро. Слишком быстро, но Ясуо уже почти не против компании. У него ведь нет проблем, если он пьет не один? Его мертвец рядом, пусть и не отвечал ни разу на призыв в подходящие дни… Пусть ни разу за все эти годы он с Ясуо нормально не поговорил. Ясуо трет пальцами шрам на переносице. Во рту горько от привкуса крови — и Ясуо совсем не уверен: это оживает дурная память или он все же неосторожно порезался. Ему хочется сыграть на флейте, но он не может вспомнить ничего, кроме погребальных песен. Енэ не нужны его песни, не нужны дары, не нужно раскаяние. Ясуо знает. Ясуо слышит его голос наяву и видит во снах соцветия аконита. Но Ясуо все равно сыграет.

***

Острая боль отрезвляет — и вырывает из хмельной дремоты. Кожу рук и живота что-то неприятно стягивает — неужели облился чем-то… Ясуо смотрит на свои руки — и будто бы видит впервые. Они в крови. В некотором роде, это действительно “почти первый раз”. Он часто видел на руках кровь — но почти никогда она не была его собственной. Ясуо смотрит вниз. Рана на животе неглубокая, вроде бы не опасная и сама собой запекшаяся… но она просто неправильная. Кривая. Пьяная. “Какое убожество. Ты нашел убийцу, ты узнал, что тебе некому больше мстить, кроме себя самого — и даже с такой легкой задачей не справился.” “Отвратительное зрелище. Что еще ожидать от ксиири.” “Надо было оставить тебя в зимнем лесу еще в детстве.” Ясуо оглядывается. Видит рядом с собой кривой нож для рыбы — видимо, оброненный во сне… и судорожно отпихивает ногой подальше. Зарывается пальцами в волосы, с силой сдавливая виски — и совсем не заботясь, что испачкает грязью и кровью еще и лицо. Какой ужа… нет. Какой пиздец. “Как думаешь, сколько всего интересного ты сделал по пьяни?” — Я не… убивал невинных. Ясуо осторожно касается пальцами тонкой корочки — и его нутро обжигает еще большей болью. Да и кровь наверняка начинает сочиться снова, но под грязью и в предрассветных сумерках не разглядеть… Ясуо цепляет пальцами флягу и легко качает ее, проверяя, плещется ли в ней что-нибудь. Голос молчит. Голос явно ждет, чтобы сказать очередную гадость… — Мне еще рано умирать, — вдруг говорит Ясуо, сам от себя этого не ожидая. — Я не сбегу так просто. Отщелкивает заедающую крышку, поднимает повыше — и выливает на рану все без остатка. Стискивает зубы, кривит губы в злой усмешке и тихо шипит: — В конце концов, я еще не успокоил твой дух подходящими подношениями. Хватит с Ясуо алкоголя. Бегства… пожалуй, тоже. По крайней мере до тех пор, пока он о необходимости сдерживаться еще способен помнить. Голос в его голове продолжает молчать. Наверное, к лучшему.

***

— А шуримского пива из меда и фиников я ведь так и не отведал… Ясуо говорит тихо, сам не зная почему и зачем. Просто вспомнилась маленькая храбрая птичка из Шуримы — и его давний, полный нежности и искреннего сожаления отказ разделить с ней ее борьбу. Интересно, добралась ли она до дома — и не сгинула ли в песках… Ясуо отпивает остывший чай. Жаль, он не может заклинать пламя — мог бы сейчас подогреть… Но и так неплохо. Ясуо сползает по скамье ниже, почти ложится и лениво смотрит на оживленную улицу через низенькую оградку дворика чайной. Взгляд цепляется за лежащего в тени старика. Тот грязен, почти обнажен — и во весь сиплый от горя и выпивки голос воет что-то про касания к юным девицам. Ясуо внутренне содрогается — не раз и не два он сам доходил до такого вот состояния, и голос не-брата в его голове с наслаждением вытягиваел ему жилы и терзал и без того раненное сердце… Но взгляд Ясуо не отводит. Просто продолжает пить чай — и думать… разное. Хребет обжигает ледяной ветер, а сердце — ощущение смутной тревоги. Ясуо переводит взгляд на чашку и пытается разглядеть в ее отражении… Конечно же, увидеть не получается — ни в остывшем чае, ни краешком глаза. А затем кто-то садится рядом. Ветер горчит на языке ядовитыми травами, Ясуо считает четырежды до четырех — и поворачивается. Рядом с ним настоящий Енэ. То, чем он стал. То, чем он всегда был, просто при жизни не бросалось в глаза так сильно… Енэ сейчас выглядит почти как человек. Он научился контролировать свой хитин, хотя, вроде как отодранные им пластинки с левой щеки так и не отросли обратно… Или отросли. Ясуо не спрашивал. Как-то это… не очень правильно. — Твой ветер все еще пахнет солью и горечью. Но теперь эти соль и горечь принадлежат морю, а не слезам. Ясуо хмыкает куда-то в чай. Ему нечего ответить — да и незачем. Брат с самого детства знал, что Ясуо плакал, как бы он этого ни отрицал и ни пытался скрыть. В тринадцать весен слезы казались стыдными. В двадцать с небольшим они казались естественными — и простительными из-за алкоголя. Сейчас… ему больше незачем плакать. Они сидят так долго — Ясуо обновляет чай, Енэ перестает цепко сверлить толпу взглядом… Старик в тени успевает замолкнуть — и вновь завыть. — Он умрет, — вдруг произносит Енэ равнодушным, почти обыденным тоном. — Его демон уже устает играться. Ясуо отставляет чашку — и удивленно смотрит на брата. — Разве ты не должен… вмешаться? Енэ берет его чашку двумя пальцами, подносит к лицу, принюхивается и, кажется, едва заметно шевелит концами висковых прядей. Жуть. Приоткрывает рот, вытягивает из-за — одного, там определенно всего один — ряда зубов длинный язык и касается самым кончиком чая. Это отвратительно, особенно если представить вместо чая что-то другое… что-то красное… но Ясуо не может на это не смотреть. Брезгливости он не испытывает — в детстве они часто ели и пили из одной посуды. Скорее, любопытство. Енэ кривится и прищелкивает языком. — Гадость. А затем вглядывается Ясуо в душу острым и обжигающим, точно корочка льда голую кожу, взглядом. Видит, что вопросов меньше не стало — и тяжело вздыхает. — Не должен. Я не обязан их спасать, мне ничто не мешает сожрать их демонов и в Мире Духов, просто… Здесь определенно удобнее. Ясуо знает, что брат лукавит — он все еще может читать Енэ даже спустя столько лет, — но решает не лезть не в свое дело. — Его азакана сейчас ушла. Она дала ему возможность заглушить временно боль вином, чтобы после собрать десятикратный урожай. И подтолкнуть его… — Енэ облизывает зубы и шумно сглатывает. Ясуо тут же старается выкинуть это из головы. Но Енэ все продолжает: — Он такой сочный и выдержанный, Суо, его мысли полны скорби и тоски, его сердце пылает сожалением и отчаянием, под влиянием алкоголя он делал страшные вещи, но хотя бы мог о них временно позабыть. Сейчас он не может, сейчас он потерял их всех, и его мысли сладки, как сливовое вино Шон-Сянь, его сердце пряно, как инжирная водка Барла или гранатовая настойка северных гор Чжунь, его кровь нежнее “риса” Навори, его душа переливается такими оттенками вкуса, каким я не могу подобрать названия, и это все — только по запаху… Его демон не сможет долго терпеть такое искушение. Ясуо определенно плохой человек. Слова Енэ ужасны, по-настоящему чудовищны, но Ясуо вспоминает вкус забродивших слив и инжира… И тут же их прогоняет. — Что я слышу, брат? Ты настолько жалеешь о впустую потраченной юности, что хочешь выпить хотя бы так? Это же… раз, два… тройная возгонка, получается? Да от изначального вкуса ничегошеньки не останется! Ясуо несет полнейшую ахинею, отборнейшую чушь, чтобы не задумываться, сколько в Енэ осталось от человека. Чтобы не взвыть в полный голос от ужаса и вины. Почти срабатывает. Енэ хмыкает, клацает зубами — и тянет миролюбиво: — Кончено же нет. Я просто не чую свежего следа — и боюсь, что даже если успею выследить и пожрать азакану… Некоторых слишком поздно спасать, Суо. А затем вскидывается, напрягается, точно почуявшая след железная гончая — и исчезает в порыве потустороннего ледяного ветра. Ясуо бросает взгляд на другой конец улицы. Старика там больше нет. На губах рождается нервный смех, но Ясуо успевает его удержать. Пожалуй, ему не суждено отведать шуримского “меда”. Пожалуй, ему никогда не стоит касаться выпивки. Просто на всякий случай. Вдруг Енэ однажды действительно надоест вмешиваться. Он… не против умереть от руки брата — но точно не как еда.