Ксиири

Енэ заспыпает в сосуд острые камни и заточенные щепки сталь-дерева, а затем затыкает узкое горлышко промасленной тканью и обвивает, для верности, тонкой конопляной веревкой. От холода пальцы слушаются плохо — часть просыпается мимо, узлы получаются слабоватыми, но не работать нельзя. Ополчению нужны снаряды не меньше, чем нужны люди. Может быть, даже больше — вчерашним крестьянам, отродясь не державшим ничего острее серпа и плуга, без бомб и взрывных стрел не пережить даже первой битвы. У Ноксуса хорошее снаряжение: их броню не всякое оружие возьмет, а их пороховые и магические заряды способны убить и покалечить десятки ополченцев — и задолго до того, как те к ним вообще подойдут. Хорошо, что не у каждого ноксианского отряда есть маги, бомбы и пушки. Хорошо, что некоторые из своих обозов они "теряют". Хорошо, что в Ионии достаточно смекалистых воинов, научившихся сражаться с ноксианцами их же оружием. Хорошо, что некоторые смогли ноксианские методы войны улучшить. Енэ многое слышал и многое видел — и потому не сомневается в большинстве слухов. Он знает, что некоторые умельцы наловчились заговаривать пули не хуже, чем метательные ножи. Он знает, что немногие выжившие заклинатели с побережья научились ловить мелких духов, собирать детский плач и проклятия умирающих и запечатывать в тонкую глину шумоввх гранат. Он видел, как вымачивают стрелы в крови хищных духовных тварей и как надрезают возле ноксианских стоянок оживающие деревья и поджигают прямо на них смолу. Он встречал мечника, учение которого запрещало марать меч кровью — тот научился убивать столь стремительно, что кровь из взрезанных глоток начинала сочиться, когда клинок уже убран в ножны. Слышал и о кровавых жертвах вечно голодным аканам, о сорванных древних печатях, о певчих, способных вместо деревьев выдернуть из земли неупокоенных мертвецов… Его собственных сил и связи с духами на такие чудеса не хватает и едва ли когда-то хватит. Поэтому в моменты передышек Енэ делает разрывные снаряды, а в бою полагается на все доступные ему методы. Щепа сталь-дерева и порох фестивального небесного пламени разрываются не хуже ноксианских бомб. Да и сами ноксианцы, где-то под их броней и костями с плотью, имеют слабые человеческие сердца. Их сердца боятся, страдают, скучают и часто не знают, зачем сражаются. Плач умирающих детей пытает и режет их души с той же силой, что и сердца людей побережья год или два назад. Пламя сжигает их плоть точно так же, как плоть людей лесов и долин. Ноксианцы — пусть чужаки, злые и непонятные, точно демоны-саранча, пусть снаряженные лучше и привыкшие убивать — остаются людьми. С ними бороться легче, чем с пробудившимся злом Ионии. И ионийцы — неважно, какого народа и насколько наделенные магией и наследием древних вастайшай'рей, — тоже люди. И теперь они все говорят на одном языке. Языке войны.

***

В мире духов его ничего не держит. Он не может упокоиться в покое и мире — он сам выбрал этот путь, путь мучений, Рахасуму, пусть и не зная, что этот выбор делает. Он поглотил собственное чудовище. Он стал более совершенным чудовищем. Ни среди канмеев, ни среди акан для него не нашлось места — как не нашлось во всем мире духов достаточно свободных территорий, на которых он мог бы установить свои правила. Мало кто готов соседствовать с духом, пожирающим других духов не из прихоти или ради власти, но из необходимости. Даже если ему удавалось найти незанятые территории, соседи не давали ему спокойной жизни. Лишь один дух при встрече сказал ему: "Ты пожираешь азакан, и это не плохо и не хорошо. Ты можешь питаться ими, но помни: те, что водятся здесь — моя добыча." Он не пытался Енэ прогнать, лишь смотрел ледяным, подчеркнуто равнодушным взглядом, почти таким же, каким сам Енэ смотрел при жизни на большинство людей… И тогда Енэ извинился и ушел прочь, оставив среди голых лиловых деревьев недоеденные останки. Он прекрасно понимает чужое нежелание общаться, соседствовать и делиться. Остальные духи… Чаще гнали прочь — или наоборот привечали, надеясь сделать своим рабом или же обедом. Некоторые аканы пытались заключить что-то вроде союза. Одна из них пыталась угостить его снами, но он не смог утолить ими Голод. Другой из них — тот, по чьей вине он сошел с Дороги — предлагал украсть и отведать смертных, пошедших за духом Спасения. Но Енэ нарычал на него — и загрыз спустя время мелкого демона-слугу, которого тот акана за ним отправил. Да, в мире духов его ничего не держит. А в мире смертных идет война. Выбор был очевиден — и Енэ просочился в первую достаточно крупную прореху, обещав себе не возвращаться в мир духов без особой необходимости. О том, что влечет его к смертным больше — прижизненный Долг или посмертный Голод, он старался тогда не думать. Мир смертных остался прежним, но сам Енэ… Достаточно изменился, чтобы воспринимать все иначе. Нет, он все помнит. Он помнит себя прежнего. Помнит всего себя — боль и страхи, зависть и страсть, ненависть и болезненное чувство долга… но теперь не может думать об эмоциях без наполняющей пасть голодной слюны. Даже если это его прижизненные эмоции. Енэ сейчас даже может понять азакану, которая годы питалась лишь им одним. Он и сам бы сейчас с удовольствием… нет, это не-его мысли. И все же, хорошо, что выбрался он вдали от людских поселений. Сейчас ему слишком хочется есть.

***

На ноксианский отряд он натыкается довольно быстро. Проходит… Может быть неделя или две — Енэ больше не ощущает времени. Всю его сущность сводит от голода, от жажды крови, но ни одного подходящего демона он не нашел. То, что попадало в его поле зрения, не могло подарить хотя бы краткого насыщения. Азаканы водятся там же, где водятся люди. Но вместо людей с достаточно жирными азаканами-паразитами первыми Енэ нашел ноксиан. Енэ вглядывается в их лица, но не может их различить — они выглядят одинаковыми светлыми пятнами с черными провалами ртов и глаз. Но броню… О, эту броню он бы узнал даже на ощупь. Он моргает, и сине-циановый мир обретает чуть больше красок — но лица все еще кажутся нечеткими. Зато души — тусклые, изъеденные не азаканами, но другими демоническими паразитами и дурными поступками, сочные, поющие и кричащие на чужом языке… Енэ облизывает верхнюю губу и скалится. Выглядит вкусно. Азаканий хитин на его лице начинает предвкушающе шевелиться, а кончики вибрисс дрожать. И то, что было когда-то смертным ионийским воином, не год и не два отдавшим войне, с демонической частью согласно. — Шел бы отсюда, если жизнь дорога! — Лает один из людей на чужом, но понятном теперь языке. Енэ на это склоняет к плечу голову и щурится, все пытаясь рассмотреть хоть какие-то черты лица. Невозможность это сделать его немного… Озадачивает. Наверное, он просто голоден. В мире духов было иначе — он прекрасно отличал лица... — Склонись перед Ноксусом и, может быть, доживешь до утра! Енэ медленно поворачивает к другому ноксианцу — с душой пожирней и потемней, с отчетливо пылающим маревом кровожадности и ростками похоти — и отвечает, мучительно вспоминая, как пользоваться настоящей, а не эфирной плотью: — Не доживу. Его голос подобен шелесту умирающих деревьев с сочащейся подожженной смолой; хрусту лопающихся на зубах костей; хрипу оскверненных гончих, убитых и поднятых нечестивыми жрецами… это звучание удивляет самого Енэ куда больше, чем пугает ноксианцев. Один из них не выдерживает — и пробивает ему грудь мечом. Енэ почти не чувствует боли — так, тень тени ее, слегка неприятное ощущение разорванных и почти тут же срастающихся мышц. Он опускает голову и задумчиво смотрит на рану. Крови мало — и сочится она медленно, будто бы неохотно. Кровь Енэ густая, черная с синью, и не понять — в том виноват лунный свет или же она в самом деле больше не человеческая. — Интересно, — произносит он одними губами, поднимает голову и смотрит в упор на ноксианцев. Не на их лица, не на их броню и оружие — на их души. Теперь их души, черные, полные злобы, страстей и страданий, отчетливо отдают горько-сладкими нотами страха. Енэ пробует воздух вибриссами и кончиком языка. Ему нравится этот вкус.

***

…Пытаться попробовать сырых ноксианцев было ошибкой. Енэ не может усвоить их эмоции, их души напрямую — он предназначен не для этого. А может быть, просто голодал слишком долго и еще не привык к такой тяжелой пище. Смертные сами на него напали, помешали ему охотиться, поэтому в их убийстве нет ничего неправильного. И все же… что ж, если в мире духов он просто из принципа не желал пробовать души смертных, то здесь его от них по-настоящему выворачивает. Есть их попросту невозможно: они горчат и отдают тухлятиной. Енэ смог съесть духовных личинок-паразитов, но стоило попробовать проглотить сырые человеческие эмоции и души… Ну, теперь тела ноксианцев стали еще немного грязней. Эмоции оказались слишком грубыми и пресыщенными ядовитой горечью, а души и вовсе осыпались в когтях сизым пеплом, стоило их поднести к губам. Енэ недовольно отплевывается, полощет рот водой из ближайшего ручья и едва слышно недовольно шипит и скрежещет. Теперь он будет умней. Енэ плевать на людей: ему не хочется и не нужно их убивать... Разве что те нападут на него первым. Ни война, ни ее последствия больше его не волнуют. Еще не так давно он готов был умереть за победу, но теперь… Все это потеряло для него былой смысл. Он уже умер. В мире духов он видел разное: и древних воинов, погибших в клановых войнах, и убийц, и мучеников, и даже полуистлевшие тени вастайшай'рей… Их прижизненные страсти, их боль, их мечты и надежды, их вера в баланс и справедливость — все это больше не имеет никакого значения. Мир смертных живет дальше, и лишь духи цепляются за то, что давно умерло и не оставило следов вне их памяти. Енэ не хочет такой судьбы. Хватит с него навязанных долгов и сросшихся с кожей масок. Он не станет ни выслеживать ноксианцев, ни помогать ионийцам: он будет следить за ними, ходить среди них и искать подходящую пищу. Впрочем, если он вдруг встретит ноксианцев, которых преследуют демоны… то, пожалуй, вежливо подождет. Нет, это не ненависть и не жестокость. Енэ больше не тот мальчишка, который из всех людей в мире любил только мать и брата; и даже не тот мужчина, который продолжал жить лишь ради сохранения чести семьи и исполнения долга перед землей и Учителем. Не тот человек, который к почти всем остальным людям не испытывал ничего, кроме подавляемого раздражения. Просто азаканы вкуснее всего сразу после совершенного ими убийства. Конечно, неправильно позволять им жрать, жиреть и плодиться. Баланс в Ионии невозвратно нарушен, и неудивительно, что во время войны для уравнения с чужаками в мир смертных хлынули злые духи… Хотя и сами ноксианцы мало чем отличаются от азакан. Не будет вреда, если и их станет меньше. И ноксианцы, и азаканы всего лишь всепожирающая, уничтожающая мироздание саранча. В прошлой, смертной жизни Енэ понимал умом, что ноксианцы — просто люди, вовсе не насланное разгневанными духами бедствие и не демоны чужих земель… но сердцем ему хотелось считать иначе. Хотелось верить в мировой баланс и справедливость. Теперь он знает, что и баланс, и справедливость — жестокая, выдуманная наивными людьми иллюзия. И теперь он не может обманываться. Он знает, что ноксианцы — люди. И что людей ему есть нельзя и невкусно. …Или же ноксианские души настолько черны, что даже оголодавшим аканам от них дурно. Проверять и сравнивать с душами ионийцев Енэ не собирается.