Гортензиевый венок

Я в детали твои вникал, как подлодка плывет в океан.

      Хёнджин был невыносим. Это факт, подтвержденный, как минимум, семью людьми, с которыми он жил последние несколько лет. Его вечная театральность бесила, ехидные (и не всегда смешные) замечания выводили из себя, но все понимали: он такой, какой есть, и ничего с этим не сделаешь. Можно было бы долго предаваться дискуссиям о том, как он к этому пришел: трудное детство, повышенное внимание или комплексы. И вся группа даже пыталась, но итог один — Хёнджин перманентно ведет себя как мудак. Это данность, то, с чем надо научиться жить. И Сынмин жил. Тяжело вздыхал едва ли не на каждое слово в его адрес, матерился про себя, игнорировал, но жил. Однако просто жить с этим еще полбеды, у Кима все было стократ хуже — он его любил. Восхищался, затаивал дыхание. Хёнджин для него был настоящей дивой, которой он не смеет сказать слова поперек.       — Боже, какой же ты моральный урод, — выдыхает в потолок Минхо. — Сынмин, я не знаю, сделай что-нибудь вот с этим, — он брезгливо морщится и машет рукой в сторону Хвана, закатывающего глаза. Ким за этот жест готов упасть перед ним на колени. — С тобой просто невозможно разговаривать.       — Какой ты нежный, хён, как так вообще жить можно, — фыркает Хёнджин, демонстративно утыкаясь в телефон. Ли сжимает кулаки, медленно выдыхая, и выходит из комнаты, хлопая дверью.       Некоторое время они молчат. Хван занят тем, что листает ленту в тиктоке, а Сынмин думает, что он может ему сказать. Если вообще должен. Потому что Хёнджин никого не слушает, кроме себя. И то это редкость. Однако он прекрасно знает себе цену и свое место: он осведомлен, что красив как демон, и талантлив примерно в такой же степени, он в курсе, что его мимика и жестикуляция едва не буквально сводят людей с ума. И всем, что ему дано, Хёнджин пользуется без остатка.       Вот только у Сынмина есть неоспоримое преимущество. Они, вроде как, встречаются. Если так можно назвать то, что они периодически дрочат друг другу и жмутся по темным углам после (или во время) концертов, пока их не видно. Но это, вроде как, в целом, нормально. То есть им обоим по двадцать лет, они до неприличия хороши, и у них, некоторым образом, гормоны. И, учитывая их ситуацию, Хёнджин его несколько сторонится и опасается. Это неудивительно. Потому что Хван далеко не идиот. Он прекрасно осознает все, что говорит и делает, и как это может отразиться на окружающих. Вот только с Сынмином дела обстояли интереснее, потому что он был единственным в группе, кто еще не слал его в пешее эротическое. Зная, насколько у них были сомнительные отношения, Кима как будто и нельзя было назвать влюбленным. Как минимум настолько, чтобы это было заметно. Ведь несмотря на то, что именно Сынмин, как правило, становился объектом насмешек и провокаций, он периодически вдавливал Хвана в стену в какой-нибудь студии, о которой забывали даже работники компании. И Хёнджин не знает (и никогда не должен знать), каких усилий Сынмину стоит, во-первых, не ударить его исключительно по-дружески, а во-вторых, не целовать его руки, говоря, насколько он прекрасен.       А еще у Сынмина есть достоинство и гордость. Эти атрибуты тяжело сочетать с влюбленностью в такого стервозного персонажа, как Хван, но ему, пока что, удавалось. Поэтому Ким имел устойчивое определенное желание, которое состояло в том, чтобы дознаться: настолько ли Хёнджин дурен, как сам себя пытается выставить.       — Хён, это было грубо, — со вздохом говорит Сынмин.       — Ладно тебе, Минхо тоже редко выбирает выражения, — фыркает Хёнджин, сворачивая приложение.       — Ты перешел на личности. Это правда было низко.       — Что, хороший мальчик защищает своего хозяина? — язвит Хван.       — Слушай, твои собачьи шутки порядком достают, — его голос все еще спокойный, но внутренне Ким начинает закипать.       — А мне надо стараться? Ты мало выдрессирован, чтобы заслуживать большего.       Хёнджин смотрит на него, надеясь вывести на эмоции. Скорее всего, он осознает то, насколько его слова пропитаны грязью и желчью, но он вряд ли гнушается любых методов, чтобы потешить свое эго. Он опирается локтем о подушку и глядит с неподдельным азартом игрока, поставившего, как минимум, свою почку. Хван прикусывает свои большие губы до той степени, что они неприлично краснеют. Сынмин не уверен, что знает в точности, чего он добивается.       — Тебе же понравился тот корм? Я бы мог докупить еще, если бы ты попросил.       Ворот футболки спадает, обнажая изгибы ключиц и белесую кожу. Восхищение и раздражение заполняет Сынмина, так что он, из последних сил контролируя себя, поднимается с кровати, и направляется к двери номера, чтобы ее запереть. Ким не видит, но чувствует пристальный взгляд Хёнджина.       — Да, хён, это был просто охирительный подарок, — Сынмин шарит по тумбе в поисках ключа. — А ты знаешь, чего ты заслуживаешь? На самом деле? — он поворачивается и смотрит на растянутые в хищной улыбке искусанные губы. Встречает жадный, распаленный взгляд. Хёнджин неприкрыто издевается, преследуя свои, непонятные Киму, цели. И он с досадой думает о том, что у Хвана отлично получается.       Хотя какая, впрочем, разница, если они хотят одного и того же.       — Самого лучшего? — немного хрипло спрашивает он, а Сынмину как будто пустили в уши высоковольтный ток. Ким медленно подходит, физически ощущая чужой бесстыдный взгляд, садится на мягкую гостиничную кровать, одной рукой опираясь о поручень на спинке. Хёнджин лежит недвижно, гипнотизируя его и тяжело дыша. Хван едва вздрагивает, когда его чуть шершавые пальцы проходятся подушечками по нежной коже лица.       — Ты ведешь себя просто ужасно с другими. Тебе вообще не стыдно… смотреться в зеркало.       Сынмин перестает дышать, потому что где-то на середине фразы Хван перехватывает его ладонь и складывает так, как ему нужно. Он немного наклоняет голову, и, смотря чуть снизу вверх, берет в рот два пальца. Похоже, ему совершенно не стыдно ни перед собой, ни перед своим отражением.       Это буквально выглядит как отлично сыгранная сцена из фильма определенного содержания. Хёнджин периодически прикрывает глаза, отчего его ресницы чарующе трепещут. Он наклоняет голову, вертит ей в разные стороны, насаживаясь глубже. При этом его вздохи можно было бы смело цензуровать — настолько они непристойные и горячие.       А Сынмин только может смотреть на это, сидя с приоткрытым ртом. Он отчетливо чувствует, что низ живота знакомо тяжелеет, но, кажется, от такого зрелища ему не будет нужен какой-либо физический контакт с чем-либо. Хёнджин открывает глаза, глядит на него хитро и игриво, почти приглашающе. Рывком, выгибаясь, он освобождается от пальцев Кима и говорит:       — Вот так, Сынмин-а, это и должно выглядеть. Не сиди бревном, входи в ритм. Тебе же нравится?       — Ты выглядишь как… — только выдыхает он. Хван, с отпечатком безумия на лице подтягивается ближе, сжимая плечо.       — Как? Как блядь? Как последняя профура? — Хёнджин шепчет, будто в забытии, пожирая глазами. Он жаждет услышать похожий ответ, но это мероприятие — акт воспитания, поэтому желаемого Хван не получит.       — Как произведение искусства, — Сынмин говорит в искреннем восхищении, но в ответ видит секундное смятение. На щеках не краснеющего Хвана цветет легкий румянец, а взгляд бегает по комнате и лицу, лишь бы не столкнуться с чужими глазами. Ким с нежностью ставит чужой подбородок на свой большой палец, и мягко гладит хёнджиновы прекрасные губы, которые он с готовностью раздвигает.       Рука Хёнджина чуть заметно гладит плечо Сынмина. Он, уже взявши себя в руки, смотрит ему в глаза и снова насаживается ртом на его пальцы. Менее остервенело, входя во вкус. Бывшая пошлость уступает место настоящей интимности и подлинному желанию доставить эстетическое удовольствие. И у Хвана получается — Ким то и дело сглатывает, когда ощущает чужой мягкий язык, проходящийся по фалангам. Ему дурно, потому что от этого зрелища и звукового сопровождения в виде крайне непристойных вздохов впору потерять сознание. Поэтому, лишь бы не терять связь с реальностью, он медленно наваливается, осторожно укладывая Хёнджина на пышную гостиничную подушку и мягко целует. Похоже, к такому обращению Хван не привык, поэтому он вздрагивает, и неуверенно запускает пальцы в волосы, сжимая затылок. Касания губ и рук выходят настолько тягучими и томными, что они оба думают, что это странный сон. Потому что Сынмин проявляет небывалую настойчивость и напор, а Хёнджин наконец не спорит и не пытается подавить другого.       Губы Хёнджина от поцелуев пухнут и краснеют, и от этого вида Сынмина накрывает прилив внезапной нежности, от которого он произвольно жмется и трется свой щекой о чужой рот. Кожу щекочет легкий невинный смех и слова:       — Боже, ты правда совсем как щенок, — Хван наконец-то говорит без ехидства и желания уколоть, а Сынмин рад как ребенок тому, что его жесты воспринимают как нечто милое. Ким касается кончиком языка уголка губ, с которых он тут же срывает громкий и искренне веселый смех, которого он, казалось, не слышал никогда. Однако Хёнджин тут же берет себя в руки. — Может, ты все-таки делом займешься?       Все тот же звонкий металл в голосе, как и прежде. Но теперь Сынмин знает: Хван все-таки иногда сбрасывает свою маску. И он заставит его сделать это снова. Ким целует точеные скулы и изгиб челюсти, пытаясь уловить сбитое дыхание, которое Хёнджин теперь силится скрыть. Он запускает руки под его футболку и дивится шелковой мягкости чужой кожи. У него позорно потеют ладони, но от этого он не бегло скользит по телу Хвана, а невольно задерживается на каждом миллиметре. Сам же Хёнджин издевательски хмыкает и смотрит на него сверху вниз, будто говоря: «Нравится? Еще б тебе не нравилось». Сынмина начинает укачивать на эмоциональных качелях его партнера, и он искренне надеется, что не вылетит с них. Поэтому он крепче давит на ребра и ведет руками вверх, задирая одежду.       Выходит, если честно, неловко, потому что ткань падает на лицо Хвана, закрывая его. Он начинает недовольно фырчать, пытаясь скинуть ее и путаясь в рукавах. Дорогая до ужаса футболка отправляется на пол, а Хёнджин, растрепанный и красный (а оттого еще более обворожительный) театрально закатывает глаза, пытаясь скрыть надменный, но смущенный взгляд. Он требовательно поддевает пальцами ворот свитшота Сынмина, сразу же убирая руки. Хван показательно потягивается и притворно зевает, демонстрируя свою скуку. И, тем не менее, он украдкой смотрит, что Ким собирается делать. Тот хмыкает и скрещивает руки на груди. Хёнджин кривит губы.       — То есть тебе ничего сейчас не мешает? — он красноречиво смотрит на кофту, а затем на Сынмина.       — Меня все устраивает, — Хван в ответ вопросительно вскидывает брови.       — Ты в этом уверен? Оно не нужно, сними, — он лежит на белых подушках, полуобнаженный и растрепанный. Ким давит в себе желание перехватить его руку, пока он ей машет, чтобы сфотографировать в таком виде.       — Ну, если дело в этом, ты можешь мне помочь.       — Сынмин-а, что за идиотизм? У тебя рук нет или что? — Хёнджин крайне раздраженно смотрит на по-детски нахальную улыбку Кима, который вдобавок ерзает на его бедрах, усаживаясь удобнее и задевая, естественно, все, что только можно задеть. — Твою-то мать, ты серьезно?       Хван резко поднимается и якобы случайно толкается бедрами, заставляя Сынмина зажмурить глаза и рвано выдохнуть. Он самодовольно хмыкает и медленно, проходясь костяшками по чужой коже, стягивает одежду. Они почти сразу целуются, тесно прижимаясь друг к другу. Инициатор Хёнджин, поэтому получается грубо, развязно и властно. В ответ Ким нежно проводит пальцами по выступающим шейным позвонкам, заставляя Хвана едва сбавить темп и немного обмякнуть. Продолжая, он опускает вторую руку на чужие штаны через которые явно чувствуется стояк. Хёнджин отстраняется и хмурится.       — Ты сегодня типа шутишь?.. То есть я правильно понимаю, что ты хочешь остановиться на дрочке?       — Эм, — Сынмин смотрит ошарашенно, как будто ему сказали, что человек перед ним — девушка. — Так же всегда происходит? Просто не думаю…       — А если я скажу, чтобы ты меня выебал? — он говорит низко и хрипло, крепко хватается за затылок Кима и притягивает его к себе так, что они касаются кончиками носов.       А Сынмин, кажется, умирает. Он буквально не верит в то, что слышит. Как будто Хван сейчас засмеется и отстранится, сказав что-нибудь вроде: «Выглядишь как голодная псина», а затем грубо спихнет его. Нет, Ким верил, что Хёнджин способен выдать что-то такое. Скорее, кстати, чтобы он кого-то выебал, но в целом это не та фраза, от которой могла бы схлопнуться вселенная. Сынмин также верил, что ему могли бы сказать нечто вроде этого. Опять же вряд ли, потому что для него это был слишком грубый способ выразить свое желание. Но дело как раз в том, что эти два события сошлись в одном месте и в одно время.       Более того, Ким представлял себе похожую сцену. Но он сразу же прекращал, потому что ему было до ужаса стыдно. Это же Хван Хёнджин, на которого он не мог смотреть без того, чтобы переставать дышать. Тот самый, который шептал ему всякий бред на ухо своим севшим хриплым голосом в гримерке после концерта. Тот, что разрезает кожу своим взглядом и с издевательством смотрит на то, как думает и чувствует другой человек. Хёнджин, искренний смех которого он слышал только пару раз: перед дебютом, и несколько минут назад.       — Ты покраснел как школьница. Смущаешься? Неужели я буду у тебя первым? — он растягивает свои неприличные губы в улыбке и с насмешкой, переходящей в удивление, смотрит в глаза Сынмину.       Потому что вообще-то да. У Сынмина было время учиться и стажироваться, а не участвовать в ранних половых связях. Сам Хван как будто тушуется и отводит взгляд.       — Окей, не то, что бы это очень сложно. Даже у тебя должно получиться.       Хёнджин, все еще стараясь не смотреть в глаза, отстраняется, и, сидя под Сынмином, неловко открывает тумбу около своей кровати, доставая презервативы и запечатанную смазку.       — То есть ты готовился? — настает очередь Кима издеваться, в ответ на что Хван тихо чертыхается.       — Слушай, нам еще выступать, — пытается оправдаться он, но натыкается на откровенную насмешку в чужих глазах. — Боже, ты можешь просто не задавать вопросов?       Хёнджин ложится обратно и как-то ежится под пристальным и восхищенным взглядом. Казалось бы, в этом не должно быть ничего удивительного, потому что он прекрасно знает, что выглядит как изящная скульптура, сравнимая по своей красоте с Галатеей. Хван выдыхает, сдерживая себя от позорного хныканья, когда Сынмин аккуратно припадает к его шее губами, рукой проходясь по крепким мышцам торса. Они оба дрожат как подростки, хотя им это уже не по возрасту. Вот только Хёнджина трясет от напряжения, лишь бы не выдать лишней эмоции, а Сынмина от волнения. Потому что Ким сидит на бочке с порохом, а Хван боится открыться даже ему. Еще страшнее от того, что это происходит не так, как до этого: никакой спешки, страха, что вот-вот придут родители, никакой грубости. Хёнджин видит в Киме сгусток теплоты, мягкости и обожания, и все это для него. И он понятия не имеет, что в таких ситуациях следует делать.       Похоже, Сынмин выигрывает. Потому что вместо сугубо мужских и надменных звуков — высокий, короткий стон, после которого Хван рывком закрывает себе рот рукой и зажмуривается. Он отворачивается и едва съеживается, а Ким обезоружен. В целом, если бы он был эгоистом, он бы и пальцем больше к Хёнджину не притронулся, потому что эта картина обеспечила его сексуальным удовлетворением до конца жизни. Он четырьмя пальцами проводит по той щеке, что лежит на подушке, заставляя Хвана чуть приоткрыть глаза. Его ресницы очаровательно дрожат из-за этого, а Ким серьезно сейчас начнет пищать как школьница.       — Просто, делай, блять, что-нибудь. Я не знаю, зачем ты смотришь? — скороговоркой выпаливает он. Сынмин поворачивает его голову лицом к себе и максимально осторожно целует в уголок глаз. Получается настолько интимно и искренне, что Хёнджин перестает дышать и совсем неуверенно кладет одну руку на спину, а пальцы другой вплетает в волосы. Его глаза сужаются от смущения, а сама кожа красная, как от ожога. Он дышит через рот, глядя на то, как Ким заботливо улыбается, и шепчет одними сухими губами. — Пожалуйста.       В чем конкретно состоит его просьба, Сынмин не знает. Но ему плохо. Он сейчас честно начнет лепетать от восторга, потому что теперь он знал двух Хван Хёнджинов. Один — невыносимый нарцисс, и даже думать не надо было о том, чтобы к нему прикоснуться, потому что он — недосягаемый идол. Второй же лежит под ним, и даже руку протягивать не надо, чтобы ощутить жар его тела и мягкость кожи. Сынмин уверен, никто не видел его настолько безоружным, так что, видимо, ему надо ценить это как главный подарок небес на сегодняшний день и всю его жизнь. И он, честно говоря, не против.       Пока Ким долго и глубоко целует Хёнджина, он закидывает ногу ему на бедро, стараясь не тереться своим членом о чужое тело, но когда это происходит, совершенно честно, нечаянно, то громко и несдержанно стонет, и Сынмин готов упасть от того, что это — самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Ким плавно переходит к ушам, и тут они оба, кажется, все. Потому что он слишком ловкий для того, кто занимается подобным в первый раз, а Хван слишком чувственный для всего этого. Сынмин скользит кончиком языка по изгибам ушной раковины, целует за ушком и едва хихикает, чуть шипя, когда Хёнджин пытается царапать его спину.       Сынмин покрывает его лицо ненавязчивыми поцелуями, от которых Хван морщится и издает невнятные звуки, пока опускает руку к краю спортивных штанов. При этом он задевает каждую чувствительную точку на груди, ребрах и талии, отчего Хёнджин вздрагивает и жалуется на щекотку.       — Попробуй использовать вторую руку, умник, — хмыкает Хван, которого снова бросает из одного состояния в другое. Тем не менее, говорит он уже без издевки и с удовольствием затыкается, жмуря глаза, когда Ким настойчиво его целует.       Оставшаяся одежда оказывается там же, где их футболка и свитшот, а они смотрят друг на друга как будто в первый раз. Без масок, открывая для себя нечто новое. Сынмин — Хёнджина, а Хёнджин — подобное отношение к себе. Ни один, ни другой понятия не имеют, что им с этим делать, но в данный момент это не имеет значения. Как и в любой другой.       Они оба растрепанные, красные и, возможно, даже влюбленные.       Хёнджин без лишних слов передает лубрикант, и наблюдает за тем, как по-детски сосредоточенный Сынмин выдавливает гель себе на пальцы. И ему, если честно, от этого смешно. Ким слышит веселое хмыканье Хвана и смотрит на него с ироничным возмущением. Он опирается рукой о подушку, рядом с головой Хёнджина и говорит, избегая зрительного контакта:       — В точности я понятия не имею, как это делать, так что говори, если что-то будет не так, — Хван кивает в ответ и кладет на него вторую ногу, едва сползая вниз.       Сначала это, разумеется, неприятно, даже больно. Однако Хёнджин не высказывает недовольства, потому что знает, что в противном случае Сынмин прекратит и будет считать себя виноватым. Это, естественно, потрясающее зрелище, которое Хван просто обожает, но не сейчас. Он еле заметно впивается ногтями в свои руки, не то от дискомфорта, не то от нетерпения. Ким слишком медленный и осторожный.       — Сынмин-а, я все еще тут, может, начнешь что-нибудь делать? — с налетом раздражения говорит Хёнджин, понимая, что его положение не очень подходит для предъявления претензий. Ким тушуется.       — Но тебе будет больно, — Хван готов растаять от этих слов, но на деле только закатывает глаза.       — Родной, я не хрустальный, не сломаюсь, — смущенно бурчит он, отворачиваясь.       Сынмин нервно сглатывает и видит, как Хёнджин украдкой за ним наблюдает. Это не то, что бы придает уверенности, но определенно ему льстит. Он чуть сильнее и грубее толкается пальцами и чувствует, как чужие руки рефлекторно сжимаются на его плечах. Ким успокаивающим жестом утыкается в его шею, щекой ощущая мягкие, пахнущие ментоловым шампунем волосы, и слушая сбитое дыхание. Намного лучше, чем в любых его фантазиях. Он нежно целует его, продолжая растягивать, и, слыша несдержанные, короткие стоны, жмурится и жарко дышит в белую, покрытую испариной кожу. Проходит некоторое время, чтобы Сынмин понял, что Хёнджин готов. Он сообщает об этом, легко, но требовательно царапая плечо.       Ким аккуратно кладет руку на его бедро и натягивает презерватив. И при этом чувствует себя совершенно неловким школьником, потому что Хван пристально наблюдает за ним. И он… задумчив? Сынмину сложно определить, о чем он думает, потому что Хёнджин вроде как и смотрит на него, а вроде в его глазах зияющая пропасть, обнажающая его душу. Ким пальцем гладит нежную кожу, укрывающую тазобедренные косточки, обращая на себя внимание.       — Ты в порядке?       — Разумеется, — фыркает Хван, и его взгляд снова становится ясным. Сынмин обещает себе, что они поговорят об этом позже.       Он пытается скрыть волнение, и надеется, что эта ужасная дрожь в руках только мерещится. Особенно, когда под ним Хёнджин, который впредь никогда в жизни не упустит момента поиздеваться над ним на этот счет. Он глядит на него почти боязливо, или Сынмину это просто мерещится. Ведь на самом деле Хван практически ничего не боялся, кроме очевидных вещей, вроде стояния на гоночной трассе, между проезжающими машинами. И Ким понятия не имеет, что может пугать самого Хёнджина, который постоянно буквально излучает ауру уверенности и отстраненности. Сынмин ни о чем не спрашивает, потому что сейчас это бесполезно, и, скорее всего, вызовет вспышку раздражения и недовольства. И вряд ли им представится случай поговорить об этом. Поэтому он, входя, со вкусом и удовольствием целует его. Хван полушипит-полустонет. Хёнджин инстинктивно пытается прижаться к чужому телу, но как будто одергивает себя, зависая в паре сантиметров. И Сынмин, честно признаться, на этом кончается, останавливаясь, и пытается прочувствовать этот момент. Он дышит смесью пота, шампуня и одеколона Хёнджина, он ощущает жар его тела, более того, Хван буквально повис на нем, впиваясь ногтями в плечи. Скорее всего, они будут неистово болеть, когда эйфория сойдет на нет, но не сейчас. Ким видит только его до безумия прекрасное лицо, которое являлось ему во снах, кажется, вечность. И все это перекрывает чувство тесноты и тепла, о которых Сынмин даже и думать не смел. Он и не надеялся, что когда-нибудь удостоится такой чести. Но он здесь и дает Хёнджину время на передышку. А Хван смотрит ему своими великолепными глазами прямо в душу, будто устраивая проверку на прочность. Или на что-либо еще, Ким уже не может предполагать.       — Хёнджин, ты не в порядке, — констатирует Сынмин. Хван вскидывается. — Что не так?       — Эм, я в норме, но я же… могу тебе доверять?       Сегодня определенно день сюрпризов.       — Типа, я не хочу показаться слабаком, подстилкой, или чем-то таким.       Несите Киму гроб.       — Ты же понимаешь?       Хван кусает свои красивые губы, и Сынмину некстати хочется сказать ему прекратить, чтобы он не портил такой образец.       — Сынмин, твою мать, ты немой?       Каждый раз Ким думает, что Хёнджин не может его удивить и обескуражить еще больше. Но он делает это раз за разом.       — Я люблю тебя.       Сынмин просто не находит лучшего знака, чтобы сказать Хвану: «Я твой целиком и полностью, ты можешь хоть человека убить, я ни одной живой душе не скажу». Как в фильме, время будто на секунду замирает, и Ким запоминает губы, растянутые в неловкой и смущенной усмешке, румянец на щеках, распахнутые глаза, в которых все еще кроется обидное сомнение. Сынмин входит на всю длину, срывая с губ обоих громкие, протяжные стоны. В ответ Хёнджин прижимается вплотную, двигая бедрами, пока Ким в восхищении гладит костлявые бока. Спустя несколько протяжных и сильных толчков они почти срывают голоса, их трясет от напряжения, возбуждения и удовольствия. Оба пытаются быть как можно ближе, выразить свои чувства через размашистые движения, считая, что нынешнего состояния недостаточно.       В экстазе Хёнджин грубо прижимает Сынмина за затылок к себе и, честно говоря, выходит неловко, потому что сначала он не попадает по губам, и они сталкиваются носами, однако это не имеет никакого значения. Потому что Хван целует страстно, оттягивая чужие губы, которые предназначены для того, чтобы выпускать ангельские звуки, а не быть искусанными и опухшими.       Хёнджин ленивым жестом указывает, где у него лежат влажные салфетки, пока идет в сторону душевой. А Сынмин пытается прийти в себя, потому что все еще не верит в то, что случилось. И своей памяти не верит, потому что отказывается понимать, как он наговорил и наделал столько глупых вещей. Ему стыдно. В частности из-за того, что все это — правда. Поэтому он не смотрит на Хвана, когда тот возвращается в комнату, и предпринимает попытки спрятаться под одеяло.       Но там лежит Хёнджин, который вроде притворяется спящим, открыв один глаз.       — Ты же не думаешь, что будешь спать один после такого? — спрашивает Хван, пронаблюдав за Сынмином с полминуты.       Поэтому Ким молча возвращается к чужой кровати, перелезает через Хёнджина, и, отвернувшись спиной, утыкается в стену. Не потому что он эгоистичная сволочь, а потому что ему неловко. А еще, потому что он знает, что Хван обнимает все, что есть под рукой, когда спит. И со спины это делать в разы удобнее. Тем не менее, Сынмин млеет, когда чужое тело прижимается к нему, а лицо утыкается в шею.       — То есть то, что ты мне сказал — правда? — спрашивает Хёнджин совсем тихо.       — Да, — в том же тоне отвечает Ким и кожей чувствует, как Хван улыбается. Он пытается себе представить это, и пытается одернуть себя, чтобы не развернуться, и не посмотреть вживую. Масло в огонь подливает то, что Хёнджин невесомо целует его. — Это правда то, чего ты заслуживаешь, — Хван трется носом о выступающие позвонки, совсем как котенок, и Сынмин старается не пищать от восторга. Этого жеста достаточно, чтобы дать понять, что Хёнджин чувствует. Возможно, Киму придется привыкать еще и к этой его части, но он этого определенно сделать не сможет. Как минимум потому, что Хван не из тех, к кому можно привыкнуть.