Вспомни, о всемилостивая Дева Мария

      4 октября* 1818 года.              «Вспомни, о всемилостивая Дева Мария, что испокон веков никто не слыхал о том, чтобы кто-либо из прибегающих к Тебе, просящих о Твоей помощи, ищущих Твоего заступничества, был Тобою оставлен. Исполненный такого упованья, прихожу к Тебе, Дева и Матерь Всевышнего, со смирением и сокрушением о своих грехах. Не презри моих слов, о Матерь Предвечного Слова, и благосклонно внемли моей просьбе. Аминь.» *       Сидя на кровати, девушка все еще крепко сжимала в руках Розарий* и смотрела куда-то в пустоту. Взгляд ее был потухшим. Наконец, собравшись с мыслями и продолжая глядеть сквозь предметы, дрожащим сухим голосом она произнесла: «О всемилостивая Дева Мария. Я исчерпала все известные мне молитвы к тебе, а потому взываю к тебе так грубо, но от всего сердца: будь ты справедливой Матерью, допустила бы ты такое? Будь ты великодушна, как говорят, смогла бы ты спокойно смотреть на то, что происходит? Не отвечаешь… — девушка сжала четки так сильно, что у нее побелели костяшки. — Последний раз я взываю к тебе, Дева Мария! Защити! Не ты ли прокляла меня, наделив Даром? Это твоих рук дело… Будь же справедливой, будь же милосердной… Защити! Иначе… — она запнулась. — Иначе весь мир омоется кровавыми слезами. Аминь». Бледные щеки окрасили алые дорожки.              Полдень следующего дня оказался на редкость неприятным: холодно, ветрено; мелкий моросящий дождь раздавался брызгами и, несмотря на кажущуюся «немощность», не оставлял ни единого шанса вернуться домой сухим. Октябрь в Лондоне, право слово, вызывает самые неприятные ассоциации даже у привыкших «местных».       Старый лысый часовщик устало посмотрел бесцветными глазами в окно: «Природа плачет…». Думал ли он о том, что не появлялся дома уже двое суток и непредусмотрительно не взял с собой зонт, или о том, что на черном рабочем ботинке зияла огромная дыра, а новые портить сыростью было жалко, так или иначе, мысли его были где-то очень и очень далеко от собственной мастерской. Задумчивость старика прервал звон колокольчика, означавший только одно: пора принимать клиентов.              «Леди слишком юна, думаю, нужно что-то менее массивное». — «И непременно серебряные!» — «Так ли непременно? Серебро имеет свойство темнеть и…» — «Непременно серебряные». — «Вас понял, сэр. Изволите ли гравировочку заказать?» — «У нас свои эскизы, если позволите. Держите». — «Что ж, очень изысканно. Весьма-весьма. Mors immortalis*… Латынь? Не кажется ли вам, что…»       В помещении находились трое: Эдвард Даллес — часовщик и, собственно, хозяин лавки. Он не был ни богат, ни беден, не было в его внешности ни уродства, ни привлекательности — сух и по-стариковски скрипуч, но Эдварда Даллеса по праву можно было назвать лучшим часовщиком Лондона того времени: вся аристократия (и те, кто просто был готов заплатить) обращалась к нему по самым срочным, сложным и важным вопросам данного ремесла. Видит Бог, равных ему не было. Плату мистер Даллес получал премиальную, но продолжал жить скромно, вверяя весь свой заработок миссис Даллес, на плечи которой легли заботы о доме и наследниках семейства.       Сегодня же господин часовщик поймал крупную рыбу. Два аристократа посетили его лавку в поисках свадебного подарка для невесты одного из них. Того, что однозначно был намного старше, Эдварду Даллесу приходилось видеть ранее: это был граф Генри Уоррен, чье имение находилось в нескольких часах езды от Лондона, ближе к Солсбери. Мистер Уоррен вел крупный текстильный бизнес в Троубридже*, был образцовым отцом семейства, смиренным католиком и меценатом, так что снискал добрую славу в обществе других аристократов и дельцов. Второго же, с кем непосредственно велась беседа, старик видел впервые.       — Что ж, учитывая все ваши пожелания, сэр, срок я обозначу в один месяц. Сами понимаете, работа тонкая, — старик ухмыльнулся, — времени и оплаты требует соответствующей.       — Сперва работа, мистер Даллес. Об оплате договоримся после.       — Всенепременно, сэр.       — Gut*.       Молодого человека с глазами цвета спелой вишни звали Гюнтер Баумгартен. Он был достаточно знаменит в родном Дюссельдорфе и имел дела во Франции, где, собственно, и пересеклись его пути с почтенным Генри Уорреном. 5 октября 1818 года, Гюнтер Баумгартен, совместно со своим будущим тестем, занимался поиском подарка для их главного общего дела — Лилит Уоррен.                            * В Католической Церкви октябрь — месяц, посвящённый Пресвятой Богородице и молитве Розария. * «Вспомни, о всемилостивая Дева Мария — последняя молитва, заканчивающая Розарий. Наиболеевероятныйвариант, которыйчиталсягероиней: «REMEMBER, O most gracious Virgin Mary, that never was it known that anyone who fled to thy protection, implored thy help, or sought thy intercession was left unaided by thee. Inspired with this confidence, I fly to thee, Mary, Virgin of virgins, Mother of Jesus Christ; to thee do I come; before thee I stand, sinful, sorrowful and trembling. O Mistress of the World and Mother of the Word Incarnate, despise not my petitions, but in thy mercy hear and answer wretched me crying to thee in this vale of tears. Be near me, I beseech thee, in all my necessities, now and always, and especially at the hour of my death. O clement, o loving, o sweet Virgin Mary. Amen.» — 1741 год. • Мной представлен более поздний вариант, т.к. более понятен для перевода и доступен в источниках.       * Розарий — католические молитвенные четки.       * Mors immortalis — досл. Бессмертная Смерть (лат.)       * Троубридж — административный центр графства Уилтшир, славился развитой текстильной промышленностью.       * Gut — «Хорошо» (нем.)