Ба Синг Се

Это приятная тяжесть, прохлада и хищный блеск дамасской стали, оттягивающей жаркие ладони покорителя. Они втекают в плоть, срастаясь с костью. И, делая вдох, Зуко слышит, как со свистом выдыхают они. Шуан-Дао успокаивают. Остужают, как ковш родниковой воды, выплеснутый на угли. Он больше не был огнём, но раскаленным паром, поднимающимся всё выше и выше к солнцу — да. «Рассуди нас по чести, Агни.» Сапог врезается в дверь со всей дури, и та распахивается с жалобным скрипом, стукаясь об стену и едва не слетая с петель. На Ли всё тот же фартук, коричнево-зеленая рубаха и грубые холщовые штаны, но в глазах сына Созина — лава всех вулканов мира и никакие тряпки этого не скроют. Он дракон. И он хочет своё по праву — пламя, кровь и смерть. Рю не слишком обращает внимания на то, что там у него за спиной — куда больше волнует живот, который вот-вот лопнет от хохота, бедолага. На него сегодня так много свалилось — шашлык свинокабанчика, запечённый с клубнями бататокартошки и зелёным маринованным лучком, маленький бочонок сидра, чуть хмельного с закусочкой и кое-чего покрепче… Муши — этот старый, дьявольский плут, был беспощаден, рассказывая одну забавную историю за другой, так что Рю и счастлив был бы подняться и дойти, наконец, до девочек, но вот незадача — ноги не держали его трясущуюся и рыдающую со смеху тушку. — А что командующий?! — сквозь слёзы давится Чуу — чай стекает по тонким чёрным усикам прямо из оттопыренных от природы, широких ноздрей — и будь он проклят, если Хан валяется под столом по какой-то другой причине. — А командующий, — хищно, вот-вот готовый заглотить цыпленка котолис, заговорщески усмехается Айро… Да так и замирает, окаменев с чуть приоткрытым ртом. Янтарно-карие глаза широко распахиваются, старик спадает с лица и шепчет чуть живым голосом: — Зуко, нет… Что произошло дальше, Тэн не смог бы описать и с холодной каменной перчаткой Дай Ли под горлом. Он услышал поющий свист над самым ухом и различил краем глаза танцующий отблеск — пойманный блик свечи… А потом стул ушёл из-под задницы с треском и грохотом, на звенящую от столкновения шлема с полом голову вояки брызнули щепки. Сверкающий узором стали палаш на пол ладони вгрызся в стол, рассек и глиняную чашку, и каменный поддон. — Какого хр!... — Чуу подскочил на ноги, сдвинув мощью бедра несчастный столик и угрожающе потянулся к палице, висящей внушительным грузом на поясе… Защищай Чуу внешнюю стену — уже давно бы всё понял. Но только он привык иметь дела с проблемами внутри — мошенниками, уличной шпаной и бандитами, каждый второй из которых знает, чем ему грозит нападение на стража правопорядка. Никто никогда не хочет оказаться в каменных тисках Дай Ли. Поэтому ни один из них не осознал того, что к своему ужасу понял Айро. Шуан-дао в руках этого парня не будут ждать, пока захмелевшие вояки очухаются, чтобы дать сдачи. Блестящие, зеркальные и смертельно-острые лезвия не спросят о своих правах и плевать хотели на последствия. Они просто голодны и хотят утолить жажду крови, такой горячей и согревающей ледяной металл. Клинки не остановятся чтобы передохнуть, пока Чуу наберёт больше голоса в зычную грудь, чтоб проорать: «Что здесь происходит?!» Зуко не убивал ни разу в жизни. И раньше он полагал, что это будет сложнее — нанести решающий, обрубающий чужой вздох удар острым, тонким, но крепким лезвием Дао. Что сам клинок в его руках потяжелеет, стиснутый весом отнятой жизни, а душа обагрится кровавым слезами чужого погасшего навсегда пламени и порастет навек оковой убийства. Он лишится чего-то важного, что было внутри с самого рождения и уже никогда не сможет улыбнуться так чисто и беззаботно, как прежде. Этот миг должен был разделить его историю на «до» и «после». Но клинки Синего Духа летели легко и свободно, пели свою прекрасную, убийственно ледяную сказку так же верно, как прежде… Поднос, вбившийся в слепую зону с мясом, хрустом и крошевом зубов в мокро помедневшем рту обрушил Ли на пол. Мир пошатнулся и сузился как-то отдельно от задыхающегося парня. В ушах звон, дощатый пол покрыт пеленой, а всё на что он остался способен — сплевывать кровавую пыль. «Как?! Там никого не было!» — стучала в висках фраза, словно заведённая. Или то был шум сбившегося сердца? «Я должен…» — размякшая рука сдавила оплетенную кожей рукоять и безвольно разжалась, соскальзывая — слишком липкая от пота и слабая, чтобы поднять. «Как?» Голоса врагов звучали рядом — только дотянись. Но кто бы то ни был — он знал, что делал. Кохов поднос многотонной плитой пришиб мечника к полу, оставив беспомощным, глухим и слепым, как новорождённый котенок. «Вставай! Вставай! Пока дышишь, Зуко! Нет — труп!» — но конечности никак не собирались. Он знал, что скрипит половица в районе его бедра, прогибаясь под весом. Он понимал, что его ждёт, когда тень заградила тусклый свет свечи. Он проиграл, опять. Снова. Как всегда. Но на сей раз — последний. «За что же ты так меня невзлюбил, а, Агни?» *** «Ба Синг Се — древний город. Его исток утопает в песках времен так глубоко, что самые мудрые из учёных мужей терялись в пыльных страницах хроник и слепли, плутая во мраке выбитых на камне букв и полустертых символов давным давно забытых языков, что принадлежали исчезнувшим много вод назад первым народам, самым ранним. Но Ба Синг Се помнил многое. Первый покоритель Земли заложил свой пот в основание этих стен. Великие цари и их избранные царицы ступали по его залам, касаясь камня божественной дланью. Вдыхали тяжёлый, влажный стон остывающих гор. Подписывали лёгкой рукой указ, и сражались за свои жизни мечом и магией. Здесь родился свод законов, был составлен первый в истории договор о мире и было предъявлено объявление войны, здесь сражались люди и демоны, умирали и жили, верша судьбу всего мира. Этот город давно приобрёл свою собственную душу из праха, великих надежд и тщетных чаяний, из земли пропитанной слезами горя и радости, несокрушимой воли и всепожирающей страсти. Его вырастила и выковала война, год за годом, молот за молотом обрушиваясь на вечный фундамент. Омашу может хвастать сколько влезет: богатством торговых путей, обгладывающих приезжих до костей и обирающих до нитки золотые имена, проходя сорить деньгами и давиться урожаем ржи, ссыпая с капающей жиром руки шелка и драгоценный металл, бесконечно ненасытный в своей жажде большего — богатства, власти, славы… Никогда. До сердца Земли ему не дотянуться никогда. Потому что Ба Синг Се — наш Царь. Первенец из всех сыновей Гуань Инь и стопы его упираются в недра так глубоко, что до них не достать Духу Сотворения», — так молвила о Городе городов Аватар Киоши более двухсот пятидесяти лет назад. И кто такой Лау, чтобы с ней спорить? Тем более, что спорить он не хотел, вдыхая масляный запах лампады и щуря едко-зеленые очи над «Легендой Завещания» или «Сводом Тайн Ордена Дай Ли». Ба Синг Се был действительно беспощадной старушкой, и за века его стояния в нём развилось столько премерзкой живности, что за всю практику с первого часа присяги в невинные тогда ещё семнадцать лет не выдалось ни одного спокойного денька. Призраки, столетние духи, кровожадные перевертыши и плакальщицы, упыри, сонные бесы и неупокоенные души, жаждущие отмщения… Киоши не просто так поселилась здесь. И не шутки ради завещала все свои изыскания «Хранителям культурного наследия». Дай Ли — не люди, это знает каждый горожанин, даже самый последний нищий, приезжий беженец, видевший кончик соломенной шляпы, но право слово, много ль кто задаётся вопросом: «Почему?» Как скоро свеженькие новобранцы с сердцами, горящими праведным патриотизмом, превращаются в толченый камень, монолит из гранита, с одинаково ровным стуком пульса в висках встречающих день рождения первенца и кровавую бойню, учиненную в торговом квартале среднего кольца жаждущим мести, разъяренным духом Онрё? У Лау никогда не потеют руки. Его дыхание не прерывается внезапным кашлем, хризолиты глаз не мокнут под дождём. Потому что то, что они видели и то, через что прошли оставило на его душе вечный, нестираемый оттиск. И всё же текст трактата вспоминался ему чаще прочих въевшихся в память слов. Их долг, их наследие, их дом. И ему делалось жутко. Крупные, как галька у берега озера Лаогай, мурашки бежали по его спине невольно дрожью от того… Что ничего не происходит. Ни одной неведомой твари за дежурство, вдоль и поперёк столицы ни единого донесения! О, Лау знал «отчего» на их шляпы свалилось такое блаженное затишье. И мраморное крошево в его венах мерзло от одной только мысли. Маленький, лёгкий как весенний ветерок и беззаботный, словно порхающая над цветочком пчелобабочка мальчик, которого вся бесовская нечисть боялась пуще огня и освященной соли, забившись в такую тёмную, зловонную дыру, что даже они не знают, где искать. Сказать, что начальнику особого отряда было не по себе рядом с юным Хранителем Равновесия?.. Нет. Нет, потому что его желудок скручивало мохнатой лапой беспричинного ужаса, а чутье, закаленное десятилетиями охоты загибалось, выворачивая кишки и обливая мокрым потом. «Что же ты за тварь-то такая? Что за чудовище, если тех монстров пугаешь до усрачки?!» «Изыди», — маленькая узкая стопа беззвучно впилась в мягкую, сочную парковую траву, не оставляя ни следа, ни примятой былинки. «Изыди», — с пятки на мысок и обратно, чуть шурша сырым после дождя гравием. «Сгинь!!!» — когда лёгкий порыв срывает с затылка заговоренную даже от смерча песчаных демонов шляпу. *** Аанг оглушительно чихнул, так что пыль подлетела в воздух на несколько метров. Весело махнув изумрудными ленточками, с русого затылка спорхнула широкополая шляпа. Но покоритель воздуха ничуть не растерялся, взмахом руки притянув потеряшку к себе. — Простите, я случайно! — окатил он сурового зеленоглазого мужчину жизнерадостным возгласом. — Ничего страшного, Аватар Аанг, я не плотно завязал завязки, — безучастно отозвался тот, с настолько безжизненно-равнодушным выражением, что, казалось, сядь ему на веко муха — и то не поморщиться. Монах расплылся в ещё более широкой и ослепительной улыбке, судорожно сглотнул, почесав макушку, и отвернулся с идеально ровной спиной: «Уф… До чего жуткий тип! В этом дурацком городе есть хоть что-то нормальное?!» — Чурчхелла! Сладости! Пахлава! Чай на любой вкус! Лучший чай в Ба Синг Се! — надрывал горло торговец с передвижной тележкой — раскидистый навес кидал на пестрый гравий спасительную тень, сласти цветными гирляндами свисали с плотной верёвки, блестя текучим липовым медовом и хрупко-похрустывающей карамелью. Четыре медных чайника со стройными носами разливались соблазнительным ароматом корицы и пряностей. — О! Катара! Давай возьмём!!! — и не дождавшись ответа, ринулся вперёд. Бедняга Момо взвизгнул, вцепившись лапками в оранжевую мантию и низко прижал пушистые локаторы, полосатый хвост хлестал юного Аватара по спине, но хоть бы что — серые, как небо по осени, очи мальчишки задорно блестели, а указательный палец уверенно тыкал то в одну склянку с блестящими сахарной пудрой цукатами, то в другую, полную свежих, порезанных фруктов. — Вот мы и подошли к гла-авной достопримечательности Центрального парка Среднего кольца Ба Синг Се, — меж тем прогретым песком ссыпалось прямо в уши закипающей Катары. Покорительница воды стиснула руки в кулаки, и бренча браслетами чеканила шаг, изо всех сил стараясь не замечать нудящую Джу Ди и припекающего обнажённые плечи солнца. Спина взмокла под весом распущенных кос, и идея прогулки по парку уже не казалась такой замечательной. «На небе — ни облачка…» — как бы странно ни звучало, но дочь вождя Северного племени любила дождь. Его хрустальные переливы и мириады хрупких, прозрачных капель, подвижных и дышащих, чистых, охватывающих всё вокруг своим прикосновением так полно, что Катара видела мир с закрытыми глазами. На те несколько бесконечных минут непроницаемо плотного ливня, она превращалась в Ла и само грозное, грозовое небо, подарившее ей это чувство. Свободу, уверенность, силу и спокойное умиротворение океана, вошедшего в тихую гавань. Солнце немилосердно палило, испаряя капельки пота с открытых предплечий. Тяжкий выдох, бисеринки пота, повисшие над верхней губой. Девушка насупилась, затормозив. Почти притопнув ногой о крошево гравия, такое же лишнее, как остатки печенья в кровати. «С меня хватит. Надоело!» — и резко развернулась, хлестнув саму себя густой гривой локонов. С размахом плюхнулась на беломраморный отступ фонтана. Широкая чаша глубокого бассейна, утопающего в окружении благоухающих жемчужно-розовых роз была центральной частью композиции, изображающей все фазы растущей луны. Гостеприимная хозяйка выбрала этот парк не случайно. Ей так хотелось порадовать дорогих гостей! —...Он был открыт в день города, более десяти лет назад в честь великой победы объединённых армий царя земли. Храбрые мужи Ба Синг Се участвовали в далёких и страшных сражениях против самого грозного и беспощадного из генералов Страны Огня, потомка Созина Ужасающего, самого Дракона Запада. Победа в той войне досталась людям земли великой ценой, но положила конец всем амбициям Лордов Огня и ознаменовала Великую Эпоху Мира, озаряющую нас своими лучами и по сей день. В честь него Царь Земли и повелел оставить здесь, в среднем кольце, цветущий сад, названный «Серебряным Драконом». Или, как ещё его прозвали в народе, вернувшийся с фронта солдаты: «Колыбель уснувшему принцу», — приторный, густой до духоты смех вежливо прикрыл негнущийся полупрозрачный веер — крашеной в нефрит утива. Аанг нетерпеливо раскачивался с мыска на пятку, готовый вспорхнуть к высокому лазурном небу и белым пушинкам облаков — только б не здесь, не капая слюнкой на густую, остывающую поверх лакомства карамельную корку, присыпанную сверху молотыми орешками. Смешливо прищурившись, старый торговец обломил тягучие ниточки и, совершенно бесплатно, протянул яство драгоценному гостю города. ДжуДи в сарафане, расшитом по подолу золотой нитью? Покупку оплатят потом. — Спасибо! — метнулся назад, не дождавшись ответа, — Момо! Смотри какая вкуснятина! — прикорнувший в мандариновой глубине капюшона лемур встрепенулся, дернув ушами-локаторами и, подцепив коготками накидку, вскарабкался на плечо парнишки. Серебристые, точь в точь как у хозяина озера любопытно моргнули, розовый носик чутко дернулся, принюхавшись. И широко распахнув, кто рот, а кто пасть, аватар и его питомец надкусили сладкое, запечённое в карамели яблоко. Чавкнула густая, тошнотворная мякоть. Не знакомо жёсткая, волокнистая, как переспевшие бобы и сладко-солёная, металлически-медная, сочно струящаяся, затекающая всё глубже и глубже в глотку, отдающая вонючей, кислой тяжестью в нёбо. Обволакивающая, сырая, жилистая плоть. Парное, свежее мясо — у воздушного монаха во рту, доставая до самых гланд болтался склизкий кусок чего-то недавно живого! В момент, когда он, задыхаясь от ужаса под тревожный клекот Момо, выплюнул эту гадость под ноги, согнувшись в три погибели, юноша был уверен, что там блестит полупережеванный кусок венозно-красного… И лишь вид яблочной кашицы удержал содержимое его желудка внутри. «Показалось? Правда? Показалось? Но как?!» — в прищуренных очах стояли остывшие слёзы, Аанг не хотел плакать. Он даже не вполне уверен, недостаточно точно прочувствовал… У ароматной и хрусткой травы, самого края тропинки валялось выпавшее из рук яблоко, откатившись, оно собрало липким боком всю дорожную пыль, грязь и мелкие иголки соринок. Впрочем, тонко поскуливал один лишь лемур, у Аанга аппетит куда-то пропал. Сердце в узкой груди стучало, как бешенное. — Катара! Катара! Катара, я там! Такое! Там! — захлебываясь родным и любимым воздухом причитал величайший в мире покоритель, блестя покрасневшими от страха белками и стиснув в отчаянно хватке девичьи кисти. «Ужас! Такой ужас! Нужно срочно!» — стучало у в висках, горело в сердце, врываясь в лёгкие потоком сухого жара. — Аанг! Что случилось?! — так же взволнованно подорвалась, оцарапав голень о шершавый камень — лёгкая, струящаяся юбка с вырезом от середины бедра в такую жару куда удобнее плотных кожаных штанов мехом внутрь. Да и отказываться от подарков гостеприимного вождя — верх невоспитанности. Хуже только плюнуть в зажженный костёр. — Я… Я, понимаешь! — взволнованно пролепетал мальчик и стушевался, глядя в глубокую, бездонную синеву в обрамление густых ресниц и обеспокоенно насупленных бровок. Он уже и забыл, что же именно стряслось, что же так напугало, что всё в груди екнуло, перевернувшись. — Ах, какая прелестная пара! Поцелуйтесь у фонтана влюбленных, и ваш союз благословят сами Духи! — радостно хлопнула в ладоши ДжуДи. Вдох-выдох, взмах пестрых крылышек пчелобабочки… — Ааааа!!! Нет!!! Всё не так!!! — пискнул в отчаянии последний покоритель воздуха и отшатнулся, запнувшись, взметнув смущённо маленький смерч у себя под ногами, одним порывом опракинувший Катару с ног. — Ой! — воскликнула девочка — послушная воле стихия выплеснулась вслед за ней, окатив ледяной волной всё и вся в радиусе трёх метров, а когда продрогшие, промокшие до нитки испуганные дети распахнули веки… Она лежала на земле, вцепившись в его плечи, а он, крепко стиснув узкую талию, тянул свою мечту на себя, но главное — губы их мягко встретились, невесомо сомкнувшись в целомудренном едва-едва поцелуе. Хлоп-хлоп — брызги с влажных ресниц. — Ах! Как романтично! — растаяла присевшая от восторга на лавочку гид. Макияж бурным потоком смешанных теней, румян и красок сполз с её сияющего щенячьим умилением лица. Ловкие ручки с длинными ногтями сноровисто отжимали черную растрёпанную косу — золотая заколка в форме благородной цапли улетела в кусты. Шипя поднимающимся от разрумянившегося аватара паром, с Аанга испарилась вода. А в следующий миг он взлетел на ноги, отпрянув от подруги на добрых два метра и смущенно почесал затылок, не глядя ни на кого конкретно — даже стучащий клычками, трясущиеся комок Момо не удостоился взгляда. — Д-д-давайте пойдём домой… — Угу, — задумчиво кивнула дочь Хакоды, машинально тронувшая припухшие губы. Это было странно, несуразно, глупо, но так… как будто из сказки. Лёгкий и невесомый поцелуй летнего ветра. Встретившись с лучистым рассветом во взоре Аанга, зарделась ещё гуще и отдернула пальцы прочь от лица. Одним решительным взмахом, не обращая внимания на рокочущий ропот толпы, спешащей убраться от странных "гостей столицы" куда-нибудь подальше, волшебница собрала позаимствованную из фонтана влагу в колышущуюся, крупную, сверкающую гигантским бриллиантом сферу и под аплодисменты благодарной зрительницы ДжуДи вернула обратно. Центральная луна «Колыбельной» под прямыми солнечными лучами зажглась белым золотом и зажурчала причудливым всплеском, вплетая лиричные ноты мелодию в дивный хор поющих фонтанов. Сладкий букет распустившихся роз и голубых, как брызги сапфиров тюльпанов, склонивших нежные головки над плетёной сеточкой круглых клумб. Два благословленных духами сердца запнулись, застигнутые врасплох, и снова кинулись вскачь, как с обрыва. Стремясь друг к другу, домой. Обратно друзья шли, держась за руки, старательно избегая взгляда друг друга и изо всех сил делая вид, что ничего особенного не происходит. А пальчики мелко подрагивали, то горя чистым пламенем, то холодея внезапно хрустальными льдинками, тая солёным потом волнения. *** Шум, втекающий в уши с первым восходом, твёрдость тяжёлой, надрывно скрипящей стали и шаткое чувство необъятности, стремящейся поглотить. Вода всегда стремиться к воде — озера, горные ключи, раскидистые реки и рукава малых источников — всё стекает в океан, а Ла ждёт. И стоя на палубе крохотного, изношенного корабля, юный принц впервые ощутил на себе давление этого ожидания. Тёмные объятия холодных глубинных вод, сомкнувшееся вокруг фонарика их жизней — огонёк «Ванни» — три десятка человек, таких крохотных и хрупких… Хватит капли, чтобы затушить. Но Ла не торопится, он привык ждать. И он позволил им бороздить свою великую суть, лишь лёгкой качкой напевая в уши: «Вы здесь, потому что я позволил… Но захочу…» Лишь трижды в жизни Зуко ощущал на себе гнев повелителя морей. На второй неделе своих поисков, страдая в трюме от морской болезни и незажившего «напутствия» отца. В день, когда они почти поймали Аватара, но вынуждены были отступить из-за бури и шторма, едва не ставших роковыми… И когда на небе погасла Луна. Его внутренности скрутило судорогой, к горлу подкатила желчь, зажмуренные глаза отказывались открыться, чугунная голова раскачивалась, в такт окружающему миру и первой рожденной воспаленным разумом мыслью было: «Морская болезнь». Он успел разочарованно застонать, сморгнуть подкатившие к векам слёзы (в море и без того соленой воды хватает), подавить в зародыше гневный рык и попытаться встать. «Выйти на палубу. Выйти на палубу, на воздух, сказать дяде», — чем дольше лежишь, тем хуже становится. Вставать всё равно придётся, но если дать себе поблажку хотя бы в пять минут, то дальше он сможет передвигаться только ползком на карачках. Унижаясь перед всей командой, пока лихие матросы будут демонстративно шумно давить в себе смешки и улюлюканье (из уважения к дяде, разумеется). — Ли, Ли, ты слышишь меня?! — обеспокоенный возглас едва пробился сквозь шум волн в ушах, и когда, Зуко, наконец, сумел разлепить склеенные сонной корочкой ресницы — ощутил себя товарным составом, съехавшим с рельс. Мозг, ощущения и память твердили одно. Глаза другое. И чем дольше он всматривался в такое знакомое, пухлое, обеспокоенное лицо, испещренное морщинами невзгод, что шрамами, тем ощутимей становилась реальность. Его вес будто насчитывал тонны неподъемной массы, острыми иглами впивающийся в каждый миллиметр многострадального тела. Пчелобабочка с оторванными крыльями. Голова льваленя, приколоченная к трофейной стене охотника. Ковёр из шкуры леопардового барса под каблуком богатого вельможи. — Ли, пожалуйста! — Айро… Муши, встряхнул своего племянника за плечи, но хватка ощущалась едва-едва, будто сквозь десяток слоев из ткани. Отупело моргнув, покоритель огня ощутил во рту что-то странное, такое вязкое, горячее и солёное… Попытался сплюнуть, и пришла боль. Пульсирующая, разрастающаяся, припухающая, почти приятная резь добротного хука с правой, пропущенного мимо блоков и отправившего отдыхать в духовы земли. Злосчастный левый глаз заволокло багровой пеленой, как и всю многострадальную половину лица. «Да, ладно, Зузу, скажи спасибо! Её-то как раз не жалко!» — Дядя, — говорить «чужим» ртом было странно, но молчать и дальше, глядя в янтарно-чистые от набежавших слез карие очи с залегшими, глубокими тенями, стало невыносимо. Зуко был почти в порядке, бывало и куда как хуже… Особенно тогда, верно? Крепкая хватка на плече. — Я сейчас вернусь, племянник, не выключайся! — шершавая ладонь мазнула по правой скуле и принц согласно моргнул: «Ага, да, конечно, иди…» Почему дядя так нервничает? Зачем вообще суетиться?.. Невыносимо клонило в сон. «Баю-баюшки-баю… Крошка, маленький Зу-Зу…» *** Следующее пробуждение вышло удачнее предыдущего. Ли подорвался в положение сидя, резко свесив ноги с лавки, позволив куску оттаявшего, зеленоватого мяса отлипнуть от лица и с противным, влажным чавком шлепнуться на пол. Пустой зал закрытой чайной выглядел почти неизменно. Те же пляшущие огоньки истаявших восковых свечей и танцующие мошки в зелёных бумажных фонариках… О недавней потасовке напоминала лишь глубокая зарубка на столешнице под рукой да пульсирующая болью, звенящая колоколом голова. Дядя сидел напротив, понуро ссутулившись и гипнотизируя тяжёлым взором — кто бы сомневался?! — чашку ароматного дымящегося зелёного чая. Старик чуть вздрогнул, вскинув на Зуко какой-то незнакомый, сожалеющий взгляд. Коричневый фартук мастера чайной церемонии теперь напоминал мясницкий, весь в мелких, но ярко-багряных брызгах свежей крови. Здоровый глаз сощурился. Говорить было больно, но не спросить он не мог: — Что с… С этими? — Ушли, — тихо, исчерпывающе-сурово обронил Дракон Запада и Зуко против воли сглотнул кислый привкус во рту. По коже противно пробежались мурашки, лицо стянула липкой плёнкой вонючая, животная кровь, смешанная с собственной, из подсыхающей раны над безбровым веком. — Как самочувствие? — То есть как «ушли»? Оба вопроса повисли в неуютно закаменевшем воздухе, подземно-прохладном и мрачном, несмотря на пряные благовония и высокий потолок с дышащими деревянными перекладинами. Из резных, узорчатых форточек тянуло прохладным вечерним ветерком, склизкими лапками гуляющим меж потных лопаток, под влажной рубахой. Плавленое золото едко и требовательно капало в ореховую тьму напротив, пока старший из детей Созина не уступил под тяжкий, усталый вздох и не отпил из чашки распускающийся жасминовый букет, кипятком сполоснувший вымотанные нервы. — Я научил тебя не всем техникам, которыми владею. Покорители способны покорять не только физическое, но духовное. Существуют техники, сочетающие в себе первое и второе. Есть некоторые из них, способные убедить ослабленный, скажем, алкоголем, разум в том, что то, что он видел… Он на самом деле не видел. И успокоить разбушевавшийся дух. В таком противостоянии многое зависит от опыта, мастерства и воли гипнотизера. А ошибка может стать поистине непростительна. И ты должен знать, что даже я не рискую прибегать к подобным практикам без крайней на то необходимости, — он оторвал взор от керамического дна своей чашечки и пристально, весомо вдавил его в юношу, вместе с пробирающе-жестким голосом, — А ты… Не оставил мне выбора. Ли содрогнулся, сжав дрожащие руки в кулаки до посеревших костяшек. Парень выглядел страшно — жуткий шрам его вздулся, по лбу тянулась глубокая ссадина, посиневшая по краям, а приложенный «холод» хоть и снял оттек с раны, оставил за собой кричаще-живописный след, склеивший зеленоватой слизью тёмные волосы, стекший по щеке, разбитым губам и острому подбородку прямо в ворот мятой форменной рубашки. Зуко зло выдохнул и прищурился, насколько мог отодвинулся от стола и смерил дядюшку выразительным взглядом, до боли напомнив этим жестом Озая, словно бы окунув родственника в молодые, беспечные годы. Если бы он только знал… — Кто меня ударил, дядя? И вновь в дряблую плоть Дракона Запада ядом влился прожитый век. Зуко был добрым и благородным мальчиком, но сегодня магистр Белого Лотоса впервые ощутил сомнение в своих силах. Он мог сейчас соврать и успокоить разбушевавшийся вулкан, но имеет ли он на то право? Перед ним сын Урсы, потомок аватара Року? Или очередной дремлющий выродок его проклятой людьми и духами семейки Созина? Айро обязан был верить в этого юношу, не только, как в свой последний шанс на мир четырёх наций, но и как отец в единственного живого сына. «Ба Синг Се не любит людей Огня», — удрученно покачал головой Айро, прихлебнув ещё немного настоявшегося горького, но отдающего свежей сладостью чая. — Это сделал я. — Ты?! — задушено, шипя, хватая ртом воздух, но всё никак не насыщаясь, — Ты?!.. Ты!!!.. Не в силах поверить… А может родить достойное продолжение, повторял Зуко и с каждым разом всё меньше гнева, и больше какого-то неверящего больного отчаяния звучало в его словах, наконец, из уголка здорового глаза скатилась прозрачная, крупная слеза, мелькнув, ошпарив и сорвавшись так быстро, что Айро бы и не заметил, если бы не следил так пристально за игрой ярких, но неясных эмоций на выразительном лице. — Но почему?.. — шёпотом, и ещё тише, — За что?.. Всколыхнувшаяся в ответ злость так и осталась внутри, привычно-безжалостно подавленная приобретённой за годы расчетливостью, железной выдержкой главнокомандующего, определявшего жизнь и смерть на поле боя, одного звука имени которого хватало, чтобы выбить из врагов ледяной пот суеверного ужаса. Для страха не осталось причин, а значит и гнев, сжигающий его словно топливо и побуждающий действовать, больше ни к чему. Время слов — холодного, рассудительного разума и теплой глади спокойствия, умиротворения, подымающегося от кромки чашки лёгким, невесомым паром. — Ты должен осознавать наше весьма шаткое положение беженцев, Ли. Мои друзья согласились принять нас из уважения, которое нельзя подвергать такому испытанию, как вызывающая, преступная глупость! О чём ты думал, племянник?! Чем ты думал, подвергая нас, тебя, подобной опасности! Есть же какой-то край здравого смысла в твоей голове?! Хоть что-то! Я молчу про инстинкт самосохранения, но хоть благодарность! На неё-то ты должен быть способен?! Вдохновенная речь оборвалась сдавленным, истеричным смешком. — Благодарность… Благодарность? Благодарность?! — не в силах сдерживаться, Зуко расхохотался, давясь слезами и силясь рукой зажать, заткнуть этот пугающий звук, окрашенный лопнувшей ранкой разбитых губ, но давился, продолжая то цедить, то кричать слова, сотрясаемый крупной дрожью, — Мне что… Перед тобой… И перед тобой на колени встать, да?! Ползать в ногах, как помойному скользкому червю?! Хватит уже!!! Ты будто не понимаешь, что я и так практически в Аду! Кто я такой?! Какое у них право… Как они смеют?! Как смеешь ты?! — Зуко... — едва шевеля губами, шокированный и испуганный генерал отшатнулся, не находя таких естественных, привычно-гладких слов ответа. — Замолчи! Замолчи, дядя! — огонь в свечах взметнулся и погас, погрузив чайную в кромешную тьму, — Или клянусь честью предков, мне будет наплевать на последствия. Скрипнул невидимый во мраке стул, шаркнув по полу ножками. — Отлично, юноша. Я подожду дома. И настоятельно рекомендую тебе вспомнить, как дышать, к нашей следующей встрече.