Ба Синг Се

Дневной свет тихо и гладко ложился на руки, окрашивая закругленную иглу молочно-бледным, почти таким же светлым, как раскинувшаяся перед ней скатерть. Пальцы мелко подрагивали от напряжения, лоб взмок, и Смеллерби отчётливо чувствовала каждую жгучую капельку, липко застилающую веки. Ома и Шу, она считала себя искусной швеей? Правда?! Распускающийся дымно-нежный розовый бутон утопал в буйной зелени всех оттенков изумруда. Он казался объёмным, настолько естественно живым, что в воздухе почти слышался его аромат. Как жена рыбака может быть такой мастерицей? — Ну-ка, деточка, ты закончила? — насмешливый, скрипяще-старческий голос раздался внезапно, возникнув из пустоты за спиной. Смеллерби дернулась, прижав указательный палец к губам: «Ай!», — тот набух рубиновой каплей крови, испачкав рисунок, стоивший стольких трудов и времени. Кая подошла абсолютно беззвучно. Даже чуткий слух партизанки, прожившей полжизни в чаще, не смог различить тихого шороха замшевых туфель по сотворенным покорением потертым ступеням, спускающимся со второго этажа и уходящим куда-то вглубь далёкого подвала. Свеча бросала неровные тени на скуластое, смуглое лицо, испещренное добрыми морщинками — гусиные лапки собрались солнышком вокруг лазурно-голубых очей, придирчиво разглядывающих работу: гибкие пальцы точно паучьи лапки по паутине, скользили по свежему узору на полотне — лепесток, часть стебля и чуть колышимые ветром травы. Тишина сгущалась. Смеллерби всё отчетливей ощущала тепло, подсвечивающее волоски на предплечье, грубую древесину скамьи, кусающую необтесанными щепками зажатые в углу ноги и промёрзший камень, прикрытый прохудившимся половиком, под стопой. Бывшая «борец за свободу» ни секунды не сомневалась — её вышвырнут взашей, вот-вот, с минуты на минуту. А потому, абсолютно спокойно пробиралась прицельным взглядом по пустым стенам, выцветшим занавескам, расшитым серым орнаментом гор, напоминающим прибрежные горбатые волны, глиняным плошкам у печки и соломенным корзинам, утыканным к самой двери. Неказистая мебель, простые люди. Даже наткнись её ищущий взор на какую ценную безделушку — пропажа незамеченной не останется. Однако. Один тонкий, струящийся перламутровый блик… — Медленно. Очень медленно, но добротно, ничего не скажу, — шлепнул пухлый рот, вновь скукожившись в бледную, недовольную полосу. Сморщился туманно-задумчиво лоб — старуха причитала, разглаживая перед собой драгоценное цветочное поле, вытканное переливчатым шелком. «Страшно представить толстосума, который будет на таком жрать. Это ж каким транжирой надо быть…» — содрогалась чумазая девчушка, — «с него не убудет,» — ловкие пальчики сноровисто и бережно подцепили гладкую бусинку каймы: речные жемчужинки были мелкими, точно рисинки, и плотно прижимались друг к другу, скользя и обламывая хрупкие ногти, пока другой конец струящейся ткани удерживала хозяйка, но… Воровка облизнула пересохшие губы, ощутив как скатилась в ладошку прохладная, гладкая дичь: «Есть!» — Хм, а ты хороша, — девочка не могла не вздрогнуть, испуганно уставившись на жену старейшины общины. Густая, серебрящаяся коса на плече, седые волосы, прядями обрамляющие лицо, одухотворенное глубиной мудростью — эта старуха была необычной каргой. Весь её облик хранил древнее, как само сотворение знание. «Не то, чем кажется», — подумала маленькая воровка, и плотно уперлась подошвой сандалии в пол, готовая рвануть так, что искры брызнут из-под пят. Внутренности скрутило дурным предчувствием: «Попалась. Кох, я влипла!» — Куда лучше, чем я ожидала, увидев твои руки, — резко перевернув ткань обратной стороной, женщина улыбнулась, — Очень медленно, но очень даже аккуратная прилежная работа. Из тебя будет толк, милочка. Я довольна. «Что?» — Смеллерби потерянно моргала, ссыпая добычу в маленький карман на бедре, рассеянно отмечая, что руки у них со швеей, действительно, слишком разные. Длинные старческие крупные пальцы, были тем не менее, мягкими и чуткими, с бережно обработанными ногтями и без кровоточащих заусенцев, как у сбежавшей из леса бывшей разбойницы. Смеллерби не испытывала стыда за то, кем она была — поставите её на арену против любой городской, и все глупости про нежность кожи и ровный тон румян отпадут сами собой, но вот так… От дряхлой бабки… — Думаю нам стоит сделать перерыв. Что скажешь? — Да! Да, спасибо, — неуверенно улыбнувшись. Пока хозяйка разжигала огонь под чайником, набирая в тяжелую чугунную утварь воды из ведра, рыжая предусмотрительно рассыпала немного краденого бисера по полу. Румяная зажаристая хлебная корка изгибалась вокруг ароматно благоухающей снеди — красной запеченной рыбы с цветным перцем и золотистым хрустяще-сочным лучком. В рот мгновенно набежала слюна. Оглушительно громко заурчал живот, она забыла обо всем на свете — карие очи уже жевали нежданное угощение и лишь одно останавливало зубы: «С какого боку подступиться?» Смеллерби не видела чужой боли и жалости. Сколько лун отделяли эту малышку от того, чтобы её можно было назвать женщиной? Шли годы, а Кая так и не смогла принять законы Ба Синг Се. Этот город, огромный, гниющий, неповоротливый, жадно обгладывал самого себя. Чтобы ребёнок, как дикий зверь смотрел на кусок пирога, готовый вцепиться зубами в глотку любого, кто встанет между ней и, Великие духи, будьте же милосердны, едой?! Чтобы ладони девочки походили на руки мужа? Что не так со всеми этими людьми? Беда постучалась им в дверь, и что же? Вместо того, чтобы сплотиться перед общей угрозой, они готовы спихнуть в её жерло соседа. — Кушай, детка, — Кая подлила в кружку ещё разогретого сладкого чая и, сложив в несколько раз драгоценную вышивку, убрала её, от греха подальше, в сундук под лавкой. За столом ненадолго воцарилась тишина, прерываемая лишь стуком глиняной кружки о стол и неловким покашливанием — Смеллерби торопилась, давилась крупными кусками, даже не пытаясь изображать приличия. Какой в них прок, если завтра её уже не пустят на порог или завтра не наступит вовсе? Хозяйка к своему угощению почти не притронулась. Она поняла, почему её муж решил их принять. Этих маленьких бедных беженцев. — Ты помнишь что-то о Тине, дитя? Что с ней случилось? Гостья поперхнулась, зайдясь в кашле, и вскинула слезящийся взор. Её память напоминала Джетову рубаху, сшитую из настолько разных лоскутов, что казалась жизнью нескольких людей, но тем не менее принадлежала ей одной. И рукав на локте этой кофты был прожжен и обуглился корявой дырой, которую руки так и тянулись заштопать. Что случилось в тот день? Что именно я не помню? Почему? Будь Смеллерби чуть умнее или трусливее, она бы постаралась забыть. Задвинуть в дальний угол своего черепа и думать лишь о том сладком сне, спокойном и тихом голосе, поселившемся где-то в глубине её мозга и нашептывающем лесной разбойнице день и ночь: «Ничего не бойся, ты в безопасности, ты в Ба Синг Се». Но… Борец за свободу так не могла. И потому, она украдкой усмехнулась, скрыв предательски дрогнувшие губы за краем терракотовой чашки. «Спасибо, я уж и не знала, как начать этот разговор. Халявный пирог, вкусный чаёк и работа непыльная… Гуань Инь, кому сказать спасибо за удачу? Кто-то поделился, не иначе…» *** В какой-то момент реальность размылась. Кто он, зачем и как оказался здесь? Одна рука сноровисто раскидывала деревянные дощечки с обозначением заказов, другая сметала монеты в ящик, язык обивал о зубы приветственные фразы и дежурные напитки из меню. Поставь сейчас перед ним человека, который заказал белый улун три минуты назад, и Ли бы не вспомнил. Зуко, как будущего главнокомандующего тренировали запоминать особые приметы, малейшие мимические черты собеседника… У Ли было двадцать столиков, очередь в пятнадцать человек перед стойкой и только две руки, хотя со стороны могло казаться, что все восемь. Ноги уже давно приспособились распахивать нижние шкафчики, а пальцы порхали над одинаковыми с виду склянками со смесями специй и пряностей. Плошка с молоком и сливками едва успевала касаться плиты, прежде чем с шипением поднималась кипящая белая пена… Заказ, заказ, заказ… Руки, ноги, уши и чуждые растянутые комочки сырой гончарной глины на месте губ — вот всё, чем он теперь был. А? Имбирные сласти? Уже закончил… Пахлава… Сладкие булочки, сколько штук? Всего минута или даже меньше, чтобы смести сор со столика, поэтому когда серая, чуть влажная тряпка резким движением смахнула крошки на пол, Ли не обратил внимание на мелькнувший чешуйчатый блик где-то сбоку. Пока кто-то не сгреб его в охапку, безжалостно встряхнув. — Ты на кого тут наезжаешь, двумордый?! — Простите, господин, я просто… — Что?! — гаркнул вояка пахнув в лицо перегаром. И это вонючее, травящее «Что?!» эхом отразилось в пустой, как колокол безвольно мотнувшейся башке. «Что, Зуко?! Что ты здесь делаешь?» За шиворот будто плеснули кипятка. Там, где чужие пальцы касались волосков на шее, казалось, трескалась кожа, воском стекая от загривка и вдоль хребта. И откликалась в душе праведным гневом. Если бы лёд мог не таять, опущенный в лаву — настолько пламенной была ярость, холодной — ненависть, которой отвергнутый принц одарил загулящего стражника. — Руки, чернь, — так шипела Азула. Приговор схлопнувшийся чёрным веером в холеной, недовольной ручке. Точно выверенное ядрено-едкое презрение, свистящее отравленным стилетом. Чуу Лун отшатнулся, выпустив мальчишку-официанта, словно тот внезапно обернулся ядовитой питонокоброй. И залился багровым румянцем, заслышав скабрезные смешки приятелей. — Что, Чуу, на женушку твою похож?! Испугался?! «Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя», — он стискивал кулаки, стискивал зубы, казалось сами кости трещали от напряжения, сдерживая бушующее пламя в грудной клетке. Слишком тесной, слишком хрупкой обертке из человеческой плоти… Как капли пота могли течь по бледному, высокому лбу, когда казалось — сам воздух расплывается маревом, с едва различимым шипением обтекая раскаленную фигуру. С пожеванной тряпки в руках Ли давно перестала капать вода, внимательный взор бы заметил, как чёрной тенью стал тлеть её кончик, но таких в заведении не осталось. Гладкие скамьи и уютные столики стремительно пустели. Переливчатый звон музыки ветра над входной дверью раздался в последний раз — молодой человек в невзрачной зелёной тунике поспешил увести свою спутницу, придерживая за талию и что-то шепча в переплетенье русых косичек. Какая-то постыдная часть Ли, хотела бы так же уйти, сделав вид, что его это никак не касается. Разве недостаточно он страдал? Почему именно он? Почему снова?.. Зуко холодно усмехнулся, почуяв в противнике слабину, и сложил ходящие ходуном руки на груди. «Главное, чтобы не повалил дым.» Чуу, вспомнив, что он вообще-то ни много ни мало городской стражник средней стены, набычился, втянув упирающийся в броню живот и навис над наглым выскочкой, рожу которого украшал отменный багровый шрам. Кулак, размером с полголовы подростка, сжался, вот-вот готовый обрушиться на щенка и стереть его дерзкую ухмылку в кроваво-сопливое месиво: «Прожуй свои зубки, молокосос!» Но тут откуда-то сбоку послышалось деликатное покашливание. — Я могу вам чем-то помочь, господа? Тэн и Рю, засыпающие друг на дружке, с всхрапом встрепенулись, вскинув верные алебарды... Застыли, стеклянно моргнув, и уставились на пухлого старика в фартуке с немым сомнением: "Он, правда, тут есть или мерещится?" — Тащи саке, ик, бутылку, — тут же сориентировался Чуу, отпихнув мальца в сторону, так что тот налетел бедром на скамью и, не будь ловким, как дворовая котособака, несомненно расшиб бы себе висок. — Это чайная, господин. Тут нет саке. Но я могу предложить вам и вашим спутниками по чашечке ароматного жасминового чая за счёт заведения, — мягко, не иначе добрый дедушка любимому внучку, улыбался Муши, радушно сложив руки на животе. Он не смотрел на племянника даже краем глаза, его лицо было спокойно-приветливо, и только черные точки зрачков поочерёдно впивались в загулящих стражников — буйного заводилу, двоих «за компанию», у того за спиной, и шумной троице у самого входа. — Да нахрен нам твой чай, старпер?! Тащи саке и девок! — Эй, уродец! Че расселся?! Шевели булками!.. — Ли, иди на кухню, — всё так же не глядя в сторону юноши, потребовал Айро, — С этими гостями я справлюсь сам. И Зуко, решивший было возразить, привстал, опираясь на столик и ощутил наливающийся кровью синяк на бедре. «Я не могу покорять — они да. Я безоружен — они нет. Я нищий беженец — они стражники», — Ли почувствовал всем своим существом. Он был в ловушке. Беспомощен. И самое страшное — в голове у Зуко было пусто. Ни единой мысли о действии, никакого плана, только паническая тишина и неверящее эхо… «Я принц народа Огня, я сын Хозяина Огня Озая и принцессы Урсы, я наследник престола. Это не может быть правдой. Это не моя жизнь. Невозможно.» Но реальность обступила его со всех сторон и зажала в угол кислым запахом перегара, скрежетом лат и массивными фигурами бородатых защитников города, опускающих сальные шуточки и комментарии, от которых уши юного аристократа сворачивались в трубочку, а лицо и шея залились красным румянцем стыда и гнева. «Ли, иди на кухню», — велел дядя. И мальчишка, поджав хвост, опрометью бросился за стойку. Ноги казались ватными. «Я сражался с Аватаром, с Азулой, с адмиралом Джао и видел сам гнев Океана, я пережил дрейф на плоту изо льда без воды и пищи, я не могу, не могу…» — сердце остервенело колотилось в груди. Ли хотел забиться под стойку и переждать, пока Муши со всем разберётся. Зуко чувствовал себя жалким трусом. Посрамленная честь жгла его лёгкие, и янтарные очи безошибочно нашли в углу кухоньки приставленные к стене ножны с дао-мечами. Никто не может безнаказанно унижать принца народа Огня, никто. *** Пам! Плюх! Пам-плюх! И если тщательно обслюнявленный рахат-лукум подкинуть до потолка (пам), затем прижать магией воздуха. Плюх! Он забавно колыхнется фиолетовым желейным слизнячком. Ммм, бананово-шоколадный вкус. Пам... — Аанг! …плюх. Субстанция размазалась по доскам тонким слоем, задев надкусанный зеленый кубик. Дрогнув последний раз, присыпанное кокосовой стружкой лакомство оторвалось и полетело прямо в лапки истекающего слюной Момо. Лемур шатался, раскачиваясь из сторону, придерживал выпирающий животик, но бездонные голубые глазки двумя сияющими лунами уставились ввысь, в рай поднебесный. — Аанг, прекращай хандрить! Давай, пойдём прогуляемся. В парк. Мальчик лежал, вытянувшись на диване и расслабленно откинув руки за голову. Знаменитая татуировка тянулась ото лба, вдоль хребта, выходила на ладони и заканчивалась на ступнях. Стрелы ветров, указывающие направление выхода чи. Аанг смотрел в изгвазданный потолок отнюдь не детским взором. Ему можно и нахмуриться, и сурово закусить губу, ведь Катара хлопочет о ужине у них на кухне. И пока никто не видит, последний маг воздуха может побыть честным наедине с собой. «Я устал, Гияцо. Я не знаю, что делать дальше? Как… Где мне искать Аппу?! Где Аппа?!» — добрый, мохнатый зверь занимал особую нишу в его душе. Чистую, светлую, как дуновение восточного ветра, как похвала наставника и улыбка лучшего друга. «Нельзя! Нельзя просто взять и забрать Аппу! Нельзя!» — какая-то вселенская обида на весь мир колючим холодом разрасталась в груди, совершенно общая, прямая, непосредственная. Монахи так не поступают. Отпусти свои земные привязанности. Войди в пустоту. Растворись и стань ветром. Но Аватар больше не мог отрицать очевидное: став мастером покорения в десять лет, он не был учителем, не достиг просветления и не видел выхода. Просто… Плыл по течению и, кажется, впереди поджидал водоворот, который затянет к самому дну. В какой момент всё пошло по наклонной?! «Даже в самые тёмные времена светит солнце», — приговаривал Гияцо, прежде чем водрузить земляничку на пирамидку из взбитых сливок. — Аанг? — девушка выглянула из-за колонны и монах поспешил расплыться в беззаботной улыбке, пригладив отросшую на затылке щетину. — Катара… А мы тут с Момо. — указательный палец ткнул вверх. Она нахмурилась, но не выдержав, фыркнула в ладоши, заговорщески подмигнув. Сестра Сокки слишком ответственная. Он не знал, с чем это связано. Возможно, Катара была учителем для всех детей в её племени? Это сильно сказалось на характере, сделав из юной девушки суровую воспитательницу, будь она монахиней, то носила бы тугие косы, переплетенные на затылке и металлические четки, зловеще звенящие в мягкой руке, а в ушах бы покачивались оранжевые ханафуда, оттеняя кобальтовую грозу в очах. Её настоящую разглядеть непросто, но, как и наставник, покорительница воды любила безобидные шутки. А её улыбка… И журчащий горным ключом смех… — Я бы не хотел куда-то выходить сегодня, — Момо пискнул, ощутив неожиданно холодные пальцы в своей лоснящейся, вылизанной шерстке, — Она же не оставляет нас ни на минуту! Говоря «она», юноша имел ввиду ее. Словно непокаявшийся дух, призванный заманивать путников во внезапный обрыв за резкой развилкой тропы, Джу Ди преследовала их. Ничто не могло укрыть хранителя мирового равновесия и его верных спутников от стеклянных безумных очей. Она была невысока, миловидна, темноволоса, но её взгляд пронзал до дрожи. Широкая улыбка не сходила с пластичного лица, даже когда над ней нависал раздраконенный Сокка, угрожающе стиснув в руках бумеранг. Вежливая доброжелательность не прогибалась под остротами Тоф, чуть оттопыренные уши не слышали праведного гнева Катары, на всё отвечая прохладным «Хи-хи-хи». Под конец дня этот смех начинает скрестись с изнанки черепа! Казалось, весь город с его стенами, секретами, фальшью, зависшей в стоячем воздухе, задался целью вывести юного Аватара из себя! Лишь внутренний стержень и отходчивый нрав отделяли всех от трагедии, но кого бы, кроме Аанга это взволновало? Может быть, адмирала Джао в миг, когда он решил вытащить духа Луны из воды? Когда Туи беспомощно бултыхалась в мешке, призывая на помощь, а Аватар опоздал? Может быть, генерала Фонга, когда он угрожал… Когда замуровал Катару в земле, заживо, у них на глазах?! Может быть, кочевников, решивших украсть его лучшего друга?! Похитить и истязать Аппу! Забрать Аппу! Аппу! Нет, никого не волнуют возможные последствия, кроме самого юного монаха, стальной стержень выдержки которого истерся до тоненькой ниточки, узелком связанной с лучиком надежды, что с каждым часом всё тусклее и тусклее. С тех пор, как Аанг воочию узрел на что на самом деле способен, какой разрушительной, чудовищной мощью он обладает, вес ответственности на плечах вырос десятикратно. «Я обязан остановить людей Огня любой ценой», — говорил он себе, начав этот путь. «Нет, не любой», — ибо юноша до сих пор захлебывался солёной водой в кошмарах, тонул в чужих криках под скрежет тонущих кораблей. «Гияцо, что мне делать? Как я должен остановить всё это, не применяя силу? Как я могу применять силу и оставаться собой? Как мне найти Аппу, в этом проклятом городе?» Тут даже воздух отравлен. Куда бы он ни пошёл — душу съедало дурное предчувствие, ему слышались мольбы о помощи, а сандалии вдруг начинали «чавкать», словно покоритель воздуха шагал не по мощеной серой плиткой мостовой, а по размытой дождём почве, с отчетливым привкусом тяжёлой меди, оседающей на корень языка. Потом это пропадало, появлялось снова, исчезало... Никто, кроме Аанга, ничего не замечал, и юноше становилось не по себе, словно он вяз в своих ночных кошмарах наяву, сходил с ума. И это пугало до дрожи. Ему нужно было держаться за что-то. И перед мысленным взором возникал флегматичный летающий зубр, его бархатный нос, фыркающий в ласковую руку, мягкая густая шерсть, в которую можно укутаться, как в одеяло и под размеренный гул дыхания уснуть под открытым небом, глядя на звёзды и бахрому облаков. Но. Аппы. Не было!!! И чаша терпения переполнялась, грозясь не выдержать. Подросток словно сидел на складе пороховых бочек! И судорожно затаптывал фитиль за фитилем, пока все вокруг игрались со спичками! Ещё один день в обществе Джу Ди? Нет, уж лучше он останется с Момо! — Ой, ну, подумаешь! Аанг, нельзя сидеть в четырёх стенах, тут совершенно нечем заняться! Ну, давай? — девушка забавно насупилась, сложив руки на груди, — Ради меня, Аанг. Не идти же мне гулять одной? Лемур сдавленно пискнул, когда его поймали за шкирку при попытке побега — он отважно ринулся к краю дивана, расправив крылья и… его настигла кара небесная — мальчик притянул зверька к груди, сжав в ласковом объятии. — Ради тебя? — щёки вспыхнули спелыми помидорами, покоритель резко взмыл на ноги, невесомо покачнувшись от волнения, — Конечно, Катара, я совсем не против сходить на свидание. В смысле, не в этом смысле! Просто пойдём вместе, как друзья, мы же просто друзья и я совсем не думаю, что… — с каждым словом всё тише и тише (своему планеру, не иначе) лепетал Аанг. Покорительница воды со смешинками в прищуренных очах наблюдала за воздушным кочевником. Он был удивительным, ярким, как солнце и… Ветреным. В лучшем смысле этого слова! Секунду назад хмурился в потолок и пыхтел, как закипающий чайничек, а теперь посмотрите! Несётся на всех парах к выходу — оранжевая накидка реет за спиной. Джу Ди возникала из ниоткуда всякий раз, как они выходили из дома. Отпираться от сопровождения, внезапно менять планы, даже откровенно хамить, сравнивая её с овцекоалой — абсолютно бесполезно. «Женщина-зомби непрошибаема» — даже неунывающий Сокка сдался, прикрыв лицо рукой безнадёжности. — Добрый вечер, Аватар Аанг, желаете взглянуть на Ба Синг Се в лучах уходящего дня? Вид заката с высоты стены Среднего Кольца — ни с чем не… — Я не хочу видеть все эти стены! — нисходящий поток вихрем взметнул дорожную пыль и серый сухой песок, задев полу изумрудного платья. Хозяйка дома кивнула улыбчивым болванчиком и, как ни в чем не бывало, продолжила своим тягучим резиновым* голосом. — Помимо обеих великих стен в Среднем кольце лучшего города на свете есть башни… — Мы бы хотели погулять в местном парке, Джу Ди, — прохладная ладошка мягкой волной коснулась стиснутых в порыве чувств кулаков.