огни святого Эльма

Под булавками Иллуми плоть рвется легко и бесшумно, как пакет с водой. Хисока тасует карты у стены, потому что его часть во всем уже закончена, и следует за каждым движением Иллуми, как застрявший в толстой акульей шкуре гарпун. Это одна из причин, по которым Хисока сдвигает все свои планы и соглашается на эти совместные миссии. Иллуми может даже ему не платить. Иллуми может просто убивать, а Хисока будет громко аплодировать и сам подкидывать дженни за зрелищность. В своей голове Хисока, вообще-то, так и делает, и на этих воображаемых приватах Иллуми зарабатывает намного больше, чем на всех своих заказах. В реальности Хисока намного беднее и предусмотрительнее, но хорошо, что он такой очаровательный, и Иллуми находит его достаточно полезным, чтобы брать на свои заказы абсолютно бесплатно и еще доплачивать за «помощь». Иногда Хисока думает возвести своей Удаче храм с ионическими колоннами и химерами на крыше, чтобы молиться ей хотя бы раз в неделю и скармливать на жертвенном костре собственные карты с подписью убитых им людей и кислотно-розовые жвачки. Хисока уверен, что его Удача любит кровь и сладкое так же, как и он. В тишине мертвых, равнодушный, как ножи к любой из своих мишеней, Иллуми похож на божество, завернутое в хрупкокостное человеческое тело по образцу и подобию, чтобы убивать, потому что это весь его наполнитель, основная способность, доставшаяся при дележке пантеона. Поместье Золдиков больше похоже на дом сектантов или пыточную, чем на зодчую сверхлюдей, но в этот раз они превзошли самих себя. Хисока обхватывает Иллуми с его блестящими и гладкими, как вода, волосами в прямоугольную рамку из пальцев и делает пару ментальных снимков, чтобы добавить к остальным и трепетно обожать, как коллекционер каждую из своих нанизанных на иглу редких бабочек. Иллуми ловит ладонями брошенного в него короля треф и смотрит без удивления, без вопроса и упрека. В глазах голая тишина постапокалиптических городов, и Хисоке интересно, как много слоев нужно от нее отодрать, чтобы найти что-то большее, чем выдрессированное ничего, потому что под всеми блокировками и предупреждающими «не входить» Хисока чувствует бурю, как животные чувствуют землетрясение задолго до того, как оно произойдет. У нее пульс грохочет на девять по Рихтеру, и она смотрит на мир сквозь огромные, расползшиеся до самых краев, пустые зрачки Иллуми, как в дверной глазок, и Хисока не уверен, чего она ждет и что ей нужно. Хисока задается вопросом, знает ли о ней сам Иллуми. Ночью Падокия похожа на оберточную бумагу и серпантин, а утром — на выученного годами и шрамами охотника, собирающего из всех своих старательно выкопанных волчьих ям молодых, слишком самоуверенных и неосмотрительных. Чистильщик и палач. Прекрасный город. Хисока говорит: «останься». Говорит: «пару дней, иллу» и «тут есть бар с отличным виски, тебе понравится». Иллуми отвечает ровным и ожидаемым «не могу» и даже не поворачивается. У Иллуми влажные после душа волосы, заплетенные им же, Хисокой, в тугую косу толщиной с запястье, а из-под одеяла выглядывают белые верхушки плеч, как утонувшие в какао кусочки маршмеллоу. Хисока не расстраивается, Хисока выстраивает пунктирной пальцев маршрут по белым узким шрамам на прекрасной спине Иллуми и точно знает, какие из них оставлены его собственными картами. Хисока с восторгом гладит каждый и думает, что когда Пигмалион создавал из слоновой кости свою Галатею, он чувствовал что-то похожее. Иллуми никак не реагирует, и это так разрешающе-трогательно, беззащитно и химозно-сладко, как любимые жвачки Хисоки или коллекция ядов в поместье Золдиков, будто Иллуми ждет, что его обнимут со спины и пригладят парой поцелуев в так неосмотрительно открытую шею, а он даже не переломает Хисоке руки, если тот попробует. Но все трогательное и беззащитное в Иллуми только в глазах Хисоки, как все божественное и инфернальное в глазах верующего. И Хисока ничего не может с собой поделать. Хисока мнет личное пространство Иллуми под себя, как фольгу, собирая кончиком носа запах шампуня с чужих волос по прямой от основания шеи к виску. Хисока хотел бы разобрать Иллуми на детали, на микросхемы, на провода, хотел бы порыться в исходных файлах, в кодовых командах, чтобы понять, как он работает, но Хисока либо убьет его в процессе, либо Иллуми убьет его раньше. Ни первый, ни второй вариант не прошли тестовую «за» и «против», так что Хисока ставит звездочку за сложность и откладывает этот вопрос на потом. Иллуми дергает плечами, а Хисока целует губами пульс под подбородком и думает, что мог бы подстроиться под биоритмы Иллуми и отсчитывать время не в минутах, а в ударах сердца, мог бы записать этот звук на диктофон и воспроизводить перед сном, когда Иллуми на расстоянии континентов останавливает еще чье-то время, и Хисока хотел бы быть первым, кто услышит, как остановится его собственное. Он бы хотел быть причиной, по которой это произойдет. Ну разве не романтично? Иллуми говорит: «нет», — и грубо оттягивает прижатую к своему животу ладонь. Улыбка Хисоки сладкая и липкая, как подтаявшая сахарная вата, он пачкает ей шею Иллуми, кончик уха, задевает твердое и гладкое, как зеленое яблоко, плечо, и не может остановиться. Иллуми хочется трогать, хочется гладить и смотреть, не моргая, с идолопоклонническим обожанием и одновременно хочется разодрать до белых косточек с жадностью львов к пойманной тонконогой антилопе. Но Хисока, как обсыпанный немилостью богов Тантал, обречен вечно страдать от жажды и голода, находясь по горло в воде и с взбитыми от плодов деревьев под носом, потому что Иллуми не позволит Хисоке насытиться ни первым, ни вторым. Иллуми иногда так жесток, даже не осознавая этого, и Хисока обожает это в нем так же сильно, как ненавидит. В темноте предупреждающей вспышкой мелькают белки глаз Иллуми и черная змея его волос, прежде чем Хисока чувствует толчок и тяжесть чужих бедер на своих собственных. Иллуми почти ломает ему запястья и смотрит мертвыми оленьими глазами, а Хисока находит торчащие во все стороны короткие волосы у лба очаровательными и не видит причин не сказать об этом. Иллуми осоловело моргает, будто не понимает слов, и мнет в тишине комплимент, потому что до сих пор не знает, что с ними делать. Это совершенно восхитительно, и Хисока улыбается еще шире. Говорит: «ты сейчас такой сексуальный». Говорит: «даже не представляешь, как тяжело держать себя в руках рядом с тобой», — и это не то чтобы ложь, но Иллуми с хрустом ломает Хисоке левое запястье, а потом ловит его губы на полпути. Пока Иллуми плотно сидит своими бедрами на члене Хисоки и целует его так, будто это единственное, чем он занимался всю свою жизнь помимо убийств, он может сделать из Хисоки хоть игольницу, хоть тренировочную мишень, может проткнуть всеми своими булавками и еще парочкой шариковых ручек для контрастности, и Хисока не уверен, что будет против. Хисока даже не уверен, что заметит. На рейс до Кукуру Иллуми опаздывает. Хисока делает вид, что удивлен, а Иллуми — что так и планировал.