Вернусь... Обязательно!

      В лесах Мордвинского княжества, надёжно укрывших от любопытных глаз один из многочисленных рудников, царствовала осень. Та лучшая её пора, когда всё вокруг укутано в праздничное золото и сдобрено благородным багрянцем. Да только дневное, почти летнее тепло не могло сбить с толку. Всё вокруг говорило о неумолимо надвигающихся холодах: и периодически возникающие ночные заморозки, и полыхающие ярко-алым закаты, и стремительно укорачивающиеся дни. Света которых рабы, загнанные в шахты, почти не видели. Их спускали во мрак подземелий на рассвете и поднимали тогда, когда ночь неумолимо поглощала короткие сумерки.       Стоило только дневному светилу, касаясь горизонта, смирять свой пыл, как тут же туман протягивал молочные щупальца по дну оврага, неся за собой безжалостный холод. В камере, окна которой выходили на запад и ничем, кроме решёток, не закрывались, температура также быстро опускалась, заставляя сбиваться в кучу людей и нелюдей, теснее прижиматься друг к другу в попытке сохранить частицу тепла.       Но кое-кто выделялся из общей массы. Каждую ночь он усаживался в стороне от других и подолгу вглядывался в темнеющее небо, чей купол, загораясь по очереди, украшали скудные звёзды. Единственный человек, к которому Бетельгейзе с радостью бы прижался, был сейчас далеко. Очень далеко. И фалирцу приходилось лишь гадать, чем этот безрассудный бородач в данный момент занят.       Готовит ли ужин, оказывает ли помощь запоздалому клиенту, а может, отчитывает нерадивых учеников. Или же он, как и наёмник, смотрит на небо, пытаясь в его вечных глубинах найти ответ на свой самый главный вопрос… И курит! Конечно же, думанец курит. Бывший граф напичкан вредными привычками, как его обожаемая книга многочисленными заметками, несущими ценные знания. Но Гейл простил бы ему всё на свете… только бы снова свидеться… прижать к себе… зарыться пальцами в густые тёмные пряди…       Желание снова ощутить исходящее от целителя тепло, его неукротимую энергию, становилось почти навязчивым. Днём, загнанное тяжёлой работой тело подчиняло себе разум, но вот ночью… Ночью никто и ничто не могло отвлечь наёмника от мыслей о любовнике. Ни пробирающийся под скудную одежду холод, ни редкие стоны пребывающих в забытье сокамерников, ни лязг доспехов караульных. К холоду Гейл давно уже привык, ещё во времена обитания в горах. А остальное было слишком неважным и мелким по сравнению с той жаждой и томлением, которые испытывал фалирец по бывшему графу.

***

      Уже около года прошло с тех пор, как самонадеянность фалирца сыграла с ним злую шутку, поставив под угрозу не только его жизнь, но и жизнь Максимилиана. В нелёгкой битве наёмнику удалось обмануть судьбу, буквально в последний миг увести целителя у неё из-под носа. В этом помог замаскированный под амулет мощный артефакт, что позволил бывшему графу переместиться в безопасное место. Но вот песенка самого Гейла оказалась спета, а минуты его жизни сочтены.       По крайней мере, так думал северянин, наблюдая, как прислужники лича поднимают повыше свои копья, чтобы в следующий миг те вонзились в уже порядком израненную человеческую плоть. Насильно коленопреклонённый, истекающий кровью, фалирец готов был к смерти, готов был принять и этот, последний удар. Но в голубых глазах, таящих в себе лёд, не было и намёка на смирение. Они полыхали ненавистью и непокорством. Пленённый, но не сломленный, из последних сил держащий подбородок как можно выше и смотрящий в лицо надвигающейся гибели. Пусть таким он и запомнится врагам.       В последний миг повелитель нежити послал своим слугам какой-то знак, и одно из копий стремительно опустилось. А дальше темнота. Милосердная в своей непредвзятости. Беззвучная, глубокая, непроницаемая тьма.       Сколько так блуждал он в неопределённости, Бетельгейзе не знал. Однако усилием воли выкарабкавшись из столь уютных объятий неведения, наёмник не сразу понял, что всё ещё жив. Лишь запоздалая боль, вспыхнувшая разом во всём теле, дала понять, что Чертога он так и не достиг. Волею «живого мертвеца» оставленный на земле, отныне северянин вынужден был стать рабом. Снова.       Да только вкусивший свободы больше не сможет терпеть кандалы. Увидавшего свет трудно удерживать во мраке. Познавший жизнь не согласится на скудное существование.       Не дав толком оправиться от ран, Гейла заклеймили и продали на подземные рудники. Место, откуда, как говорили, живым ещё никто не возвращался. Но дни сменяли недели, недели – месяцы, а угрюмый фалирец никак не хотел сдаваться. Его не могли сломить ни побои, ни адские условия, ни устраиваемые на потеху стражникам бои между такими же, как он, заключёнными.       Бетельгейзе отлично видел цель и шёл к ней. Упорно, планомерно, пусть и медленно, но шёл. Он знал, что вытерпит столько, сколько нужно. Потому что ему было, ради чего терпеть. Ради кого выживать в нечеловеческих условиях. Ничто не могло вытравить из души и сердца воспоминания об уютной аптеке, мирных (и не очень) вечерах. О жарких ночах, наполненных чувственными стонами. О страстных поцелуях. О карих глазах, горящих насмешкой, бравадой и непрекращающимся вызовом. О человеке, ставшем настолько близким, что ради его счастья фалирец должен был совершить невозможное.

***

      Вынырнув из воспоминаний и убедившись, что остальные крепко спят, а стража с обходом пойдёт ещё нескоро, Бетельгейзе вытащил из-за пазухи небольшую прямоугольную пластину. Сегодня на ясном небосводе царствовала почти полная луна, что сейчас беззастенчиво проглядывала сквозь прутья решётки. Её любопытство коснулось и металла, высветив выгравированную на поверхности голову волка. Наёмник кончиками пальцев погладил изображение, словно приветствуя старого доброго друга.       Крышка от портсигара – единственное, что уцелело, и единственное, что удалось спрятать от чужих глаз и чужой жадности. Напоминание о прошлом, тщательно и ревностно оберегаемое фалирцем. На какие только ухищрения он ни шёл, чтобы никто не обнаружил и не отнял дорогую сердцу вещь, ценность которой заключалась вовсе не в полудрагоценном металле.       Этот портсигар всегда был с убийцей. Ещё с тех времён, когда он решил покинуть сумасброда Реймонда, дабы защитить его от гнева организации, из лап которой вырвался чудом и стараниями самого целителя. Прихватив вещицу со стола той памятной ночью, Гейл и не думал, какой важной и неотъемлемой частью его самого она станет. Сейчас же испещрённый царапинами, местами погнутый и потемневший металл помогал не сойти с ума в бесконечной череде изматывающих дней. Его тусклый блеск звал за собой, как манит свет путеводной звезды. И порой казалось, что волчий оскал – это ободряющая улыбка, говорящая о том, что вместе они справятся.       - Как ты там, Макс? Как ты там без меня? Надеюсь, не наделал глупостей. Тех глупостей, которые невозможно исправить. – Еле слышно прошептал фалирец, обращаясь к изображению, но видя в этот момент своего любовника. – Ведь ты ждёшь меня? Мой граф… Ждёшь?       Наёмник умолк, какое-то время просто поглаживая голову волка, будто мог ощутить густоту его меха. А после взглянул на небо, на луну, которая устыдившись своего вмешательства в дела людей, почти скрылась в оконном проёме.       - Я вернусь, Макс! Обязательно вернусь. Я обещал больше не покидать тебя, и я вернусь. Ты только дождись. Не смей отчаиваться. И жди! Уже скоро…       Шёпот наёмника был почти неразличим на фоне остальных звуков, которыми обычно наполнена ночь, но мужчина был уверен, что тот, кому предназначалось послание, его услышит. Аккуратно завернув пластину в тряпицу, Гейл спрятал её поглубже за пазуху, поближе к сердцу. От близости заветного металла приятное тепло разлилось по телу. Тревожный сон смежил отяжелевшие веки, погасив голубоватое свечение льдистых глаз. И когда стража проходила по извилистым коридорам темницы, фалирец уже крепко спал.       Ему понадобятся силы. Много сил! Потому что скоро он выберется из этого проклятого места. Скоро его не удержат ни кандалы, ни цепи. Ни каменные стены, ни крепкие решётки. Он нашёл лазейку и составил план. Осталось лишь накопить немного сил для решающего рывка. И тогда он сотрёт любые препятствия, одолеет даже самые непреодолимые расстояния. Чтобы вернуться к тому единственному человеку, которому обещал быть рядом. И которого ни за что на свете не предаст.       К тому, кто принимал его таким, какой он есть. К тому, чьи забота, внимание и нежность смогли пробиться сквозь ледяные щиты и стены, что воздвиг вокруг себя наёмник. К тому, кто спас, приютил, окружил теплом. Кто подарил всего себя и то, чего у гордого северянина никогда доселе не было, – дом. Не просто крышу над головой, но место, где тебя ждали, где ты был нужен. Где тебя любили и продолжали любить, несмотря ни на что.       Еле заметная улыбка коснулась бледных губ и осталась там, согретая видениями, что принёс с собой сон. Улыбка, как непозволительная роскошь среди той боли и страданий, наполняющих каждый день фалирца и таких же, как он, пленников. Но сейчас невесомое отражение счастья было вполне уместно, ведь во сне бывший граф дождался своего возлюбленного. Отныне и навсегда они были вместе.