Вернусь... Обязательно!

      Обратный путь до Бернеза оказался неимоверно долог. Путешествие с одного материка на другой затянулось, несмотря на прикладываемые фалирцем усилия. Он отказывал себе почти во всём, сокращая, как мог, время даже на отдых. Оставляя лишь тот минимум, о котором молил измученный месяцами лишений организм. Тот необходимый для выживания минимум, позволяющий находить новые силы для очередного рывка. Но долгожданная встреча всё откладывалась, и Бетельгейзе готов был вовсе не спать, только бы поскорее оказаться в столь родных стенах, утонуть в крепких объятиях единственного дорогого человека.       Довольно много времени заняла подготовка. Обретя свободу, предусмотрительный наёмник тщательно замёл следы и… затаился. В первую очередь необходимо было избавиться от самой главной улики, целиком и сразу выдающей в нём беглого раба. От той метки, что была выжжена калёным железом на левом предплечье и одним своим существованием представляла огромнейший для фалирца риск. Ибо по клейму его обязательно вычислят, опознают и схватят. Это лишь вопрос времени. А после… либо вернут обратно на рудники, где безжалостно сгнобят только за одну удавшуюся попытку побега, либо сразу казнят.       Обратиться за помощью северянин ни к кому не мог. Единственный человек, сделавший бы операцию быстро и безболезненно, находился слишком далеко, а потому приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. И те знания по целительской части, которыми успел поделиться думанец. Сама операция наёмника не пугала, и последующая за нею боль тоже. К боли мужчина привык, да и желание поскорее избавиться от нити, что всё ещё связывала его с рабской жизнью, оказалось слишком сильным, почти осязаемым.       Потому-то и трудно было сосредоточиться на магии. Оттого и заморозка оказалась глубже, чем следовало. И рана после оттаивания выглядела довольно неопрятно. Но… Руна Исцеления выполнила своё предназначение, остановив кровотечение. Наёмнику удалось задуманное. Цель представить шрам от клейма как след укуса зверя была достигнута. При помощи острого ножа на покрытой льдом коже удалось даже «прорисовать», а точнее выдолбить, отпечатки клыков. А после ещё нескольких наложений исцеляющей руны корявый шрам стал выглядеть как полученный несколько месяцев назад. На то и расчёт.       В успехе проделанной операции Гейл убедился уже через неделю, когда в порту попал под тщательный досмотр. Остановившие его стражники, явно действующие по наводке, наткнувшись на увечье, заинтересовались северянином. Но после объяснений о сорвавшейся с привязи и бросившейся на человека сторожевой псине, молодчики почти без колебаний поверили в историю. Уж слишком реалистично выглядела зажившая рана, совсем не напоминающая собой отпечаток рабского существования. Да и фалирец к тому моменту уже разжился более-менее приличной одеждой, сразу сделавшись похожим на обывателя среднего звена, хоть и измученного, по легенде, перенесённой тяжёлой болезнью. Взгляд голубых глаз, пусть и усталый, но уверенный, пронзительный, спокойный никак не подходил для беглого заключённого. На том и разошлись.       А дальше простиралась бескрайняя водная гладь, соединяющая собой все континенты. Море, от прихоти которого зависело, насколько лёгким и быстрым будет путь домой. Море, чья благосклонность подвела наёмника, задержав его в плавании дольше намеченного срока. Шторм повредил судно, и они кое-как дотянули до Риафийских островов. Оттуда долго пришлось ждать нового рейса, ибо непогода надёжно запечатала все выходы, и даже бывалые моряки, несмотря на посулы щедрого вознаграждения, не соглашались лезть на рожон.       Но так или иначе, все трудности остались позади. Твердь знакомых земель, пружинящая под ногами, окрыляла, восполняя запасы энтузиазма, даруя приток свежих сил. И с каждым новым пройденным шагом Бетельгейзе приближался к сокровенной цели. Упрямо следуя к ней, к своей мечте, за ставшим почти навязчивым желанием вновь увидеть бывшего графа, северянин однажды ступил в город, подаривший ему дом.       Завидев знакомое здание и вывеску, изображающую летящего журавля, Гейл почему-то сбавил ход. Вроде бы впору последние пару десятков метров бегом преодолеть, но фалирец внезапно ощутил предательскую слабость. Под ложечкой странно засосало, сердце тяжело забухало в груди, ноги сделались ватными. Словно бесстрашный наёмник в этот миг чего-то сильно испугался. Но нет же! Он так давно ждал этой встречи, столько раз прокручивал в своей голове картину того, как переступит порог аптеки и…       Тогда почему же вдруг стало так трудно дышать? Почему в груди вместо согревающего тепла вновь поселился всепоглощающий холод? Не от того ли, что Гейл не знал, кого найдёт в заветных, ставших родными стенах. И найдёт ли… Что, если Макс не дождался? Что если вера в чудесное спасение любимого покинула его, подтолкнув в объятия смерти, которой он, по сути, никогда и не боялся? От этой мысли холод в груди превратился в пронзительную стужу, которая завладела всем телом. Фалирец сцепил зубы и фактически заставил себя сделать шаг, и ещё один, и ещё.       В любом случае, он преодолел все трудности не для того, чтобы истуканом застыть почти на самом пороге, колеблясь, входить или нет. Не для того изо всех сил сокращал оставшееся до встречи время, почти не оставляя его на сон и отдых. Лишь бы скорее достичь Бернеза, лишь бы быстрее оказаться с тем, кого каждую ночь видел во сне! Кого так жаждал, по кому настолько сильно истосковался не только телом, но и душой! Сделав глубокий вдох, слово собираясь нырнуть в ледяную прорубь, Бетельгейзе толкнул знакомую во всех деталях дверь и шагнул внутрь.       Воспоминания нахлынули лавиной, на какой-то миг оглушив, ослепив, завертев в водовороте, унося в те, прежние дни годичной давности. Это место когда-то было для него домом. Стены, что успели стать родными… Знакомые запахи… Даже двое мальчишек, числившихся учениками Реймонда, и те присутствовали. Они почти синхронно обернулись на звук колокольчика, и вроде как даже узнали вошедшего… Но вот самого целителя не было!       Ощущая, как земля разверзается под ногами и он летит в глубокую пропасть, Гейл, всё ещё стоя на пороге, готовый в любой момент развернуться и выйти, как можно чётче спросил:       - Реймонд на месте? Он принимает?       Ожидая услышать всё, что угодно, наёмник напрягся, внешне, впрочем, стараясь выглядеть абсолютно невозмутимым. Словно в этот миг не его внутренности скручивало в тугую спираль, а холодный пот противными каплями медленно сползал не по его спине.       Рыжий парнишка, Элиас, тот, что всегда отличался спокойствием и рассудительностью, открыл, было, рот, собираясь ответить, но… В этот миг со стороны операционной раздался звон, словно кто-то, заслышав знакомый голос, не сумел правиться с нахлынувшими эмоциями и упустил колбу из дрожащих пальцев. Вслед за звуком разлетающегося на осколки стекла из недр аптеки возник собачий лай, в котором явственно ощущалась радость. И к наёмнику подлетела мохнатая волкособа, которая принялась вертеться у ног, чуть повизгивая и вовсю виляя хвостом.       Но Бетельгейзе, одарив её лишь краткой улыбкой, застыл изваянием, всё своё внимание сосредоточив на дверном проёме. Горло враз пересохло, а сердце, гулко отбивающее сумасшедший ритм, споткнулось, пропустило удар и ухнуло куда-то вниз, когда в помещение вошёл Максимилиан. Бывший граф двигался медленно, словно каждый шаг давался с неимоверным трудом. И на таком родном, до мельчайших чёрточек изученном лице, отпечаталась целая гамма чувств. Были там и удивление, и надежда, приправленная толикой страха…       В этот миг время волшебным образом замедлилось, после чего и вовсе замерло. Мир сузился до двух пар глаз: холодных пронзительно-голубых и тёплых тёмно-карих. Всё остальное будто перестало существовать, стало неважным. И присевшая на задние лапы, склонившая голову набок волкособа, которая переводила умный взгляд с фалирца на целителя и обратно. И двое учеников, которые откровенно не понимали, почему их наставник так побледнел, и отчего его давний знакомый никак не желает пройти внутрь. И возникший словно из ниоткуда пушистый чёрный кот, что с громким мурчанием принялся тереться о ноги потерянного и вновь приобретённого хозяина. Который за время разлуки сильно похудел, осунулся, и, кажется, стал ещё бледнее, чем раньше. Его впалые щёки украшала щетина, а переносицу прорезала глубокая складка, придающая измождённому лицу вид не просто хмурый, но угрюмый. Обычно коротко стриженные волосы, аккуратно зачёсанные назад, отросли и находились в полнейшем беспорядке. Зато глаза остались прежними. И сверкая из-под тёмных густых бровей всё также ярко, неукротимо, они несли в себе ожидание и… ответный страх.       Тело, изнывая от многочисленных, затянувшихся уже ран, а также от безумной гонки со временем, просило пощады и отдыха. Но Бетельгейзе, не обращая внимания на его зов, всё также стоял неподвижно, напряжённо сканируя лицо думанца. Что, если Макс и не ждал его вовсе? Если успел позабыть за это время всё то, что их раньше связывало? Или же (от этой мысли внутри разорвалась вспышка ревности) у него уже кто-то появился, и бывший телохранитель остался не у дел, превратившись в «третьего лишнего»? Вся эта сцена продлилась секунд двадцать, не больше, но наёмнику показалось, что прошла целая вечность. И тут…       - Гейл… Ты жив! Ты вернулся.       Всего пять слов, но время возобновило свой привычный ход, а по телу фалирца прокатилась такая волна облегчения, что впору было рухнуть прямиком на пол. Пять слов, но сколько радости в них, сколько потаённой нежности! И тот свет, что вспыхнул в тёмных глазах целителя, враз отражаясь и на лице, ни с чем не спутать. Так выглядела любовь. Та самая, которую Макс дарил раньше и о которой вспоминал наёмник во время своих скитаний. Она никуда не ушла, не делась, не растворилась во времени, не поддалась гнёту разлуки. Сияя, подобно утренней звезде, она затмила собой все тревоги, придала уверенности, и Гейл, распахнув объятия, сделал шаг навстречу.