The Song of Alexander

Я - часть всего, с чем встречался. …

МОЙ ОТЕЦ БЫЛ богатым человеком и сыном богатых людей. Гугеноты, мои предки, бежали от гонений, преследующих протестантов, и уехали сначала в Англию, позже в Нью-Йорк, и в конце концов осели в Южной Каролине. Мой дед, в честь которого назвали меня, занимался торговлей, выездкой, резьбой по дереву, но в конечном счете именно благодаря недвижимости фамилия Лоуренс укоренилась в Чарльзтауне – городе, где родился я, а до меня – мой отец. Он женился на моей матери, когда ей было девятнадцать, и, по крайней мере в его глазах, этот брак был заключен на небесах. Она была нежной и заботливой матерью, а он был отстраненным и строгим отцом. Идеально. До меня у них было трое детей. Они не выжили. После меня у них было еще девять, шесть из которых умерли. Я родился раньше срока, отец вырвал меня из материнских рук и отдал врачу. Никто не ожидал, что я выживу. В жалости, повитуха дала моей матери подушку, чтобы она могла держать ее вместо меня. Поскольку, несмотря на все ожидания, я продолжал жить, прагматизм моего отца отступил перед некоторой отцовской гордостью… возможно, привязанностью. В два года я предстал перед ним одетым в нормальную одежду, а не завернутым в одеяла. В три он научил меня плавать, нося меня к океану и держа меня под водой до тех пор, пока я не выучился держаться на плаву самостоятельно. В четыре он научил меня читать, некоторым отрывкам из Библии, чтобы я боялся Господа, и тому, как ездить верхом. О тех счастливых годах я помню очень мало. Многое из того, что я знаю, я узнал тогда, когда отец рассказывал мне обо всех стараниях, которые он вложил, чтобы вырастить меня. Жизнь в Чарльзтауне помнится мне как что-то очень организованное, но приятное, неясное; как тяжелое тепло, подобное весеннему зною. Каждое утро до полудня я учился дома, а затем меня отпускали играть с мальчиками моего возраста. Я вспоминаю пляж, беготню, пальцы, тонущие в песке, игры с детьми, бег домой босиком под сенью испанских дубов, чтобы успеть к вечерней молитве. Матросы, прибывающие в порт, рассказывали мне и моим друзьям по играм о Веселом Роджере, которого они видали в море, и я выдумывал игры по их рассказам. С размахиванием палками, как мечами, громкими заявлениями о том, что я сражусь со всеми пиратами на свете. Никто из моих товарищей никогда не вторил моей клятве. Большинство убегало и хихикало. Матросы же гладили меня по голове и заявляли, что они никогда не встречали такого храброго мальчика. МНЕ ПЯТЬ, когда отец знакомит меня с торговлей. Это мое первое яркое воспоминание. Там были связки оленьих шкур, тюки хлопка, бочки с патокой, индиго и рисом – так много риса, - там скрипели веревки, и смола… смола пузырилась в швах бочек под лучами палящего солнца. Потеющие матросы поднимают и разносят эти бочки по местам, и их руки напрягаются под тяжестью груза. Мужчины поют все вместе, завораживая своими прекрасными голосами, столь характерными глубокими и прекрасными голосами их расы. Хотя я еще и не понимал значения всего происходящего, мой отец торговал людьми. Он отводит меня к небольшому подиуму, приказывает стоять рядом и смотреть, как он работает. Собирается небольшая толпа богачей, они переговариваются между собой; некоторые из них дружелюбно кивают мне в знак приветствия. Я видел этих людей в церкви. Затем работа начинается. Корабль причаливает, мой отец исчезает, а затем… возвращается с ними. Лучше всего я запомнил мальчиков помладше. Загорелые тела, скользкие от пота, руки, перевязанные веревками. Их короткие ноги едва поспевают за движением всей колонны, в которой они идут вместе со взрослыми представителями их расы. Они идут вперемешку: мужья, жены, безбородые юноши и мальчики, все в лохмотьях, без единого намека на полноту тел. Мой отец следит за их шествием с тыла… Он бьет их хлыстом, если они отстают. Бьет сильнее, чем когда-либо бил меня. Я слышу, как взрослые кричат, умоляя ударить их вместо своих детей. И я запутался. И я испугался своего отца. Затем он возвышается надо мной на этом подиуме, пока продает всех этих людей. Я чувствую себя преступником, стоя подле него. Рядом со знакомыми белыми надо мной и вокруг меня, которые выкрикивают цены и шуточки, рядом с темнокожими людьми, которых толкают к моему отцу, чтобы он их записал, я теряюсь. Это больше не похоже на мой счастливый Чарльзтаун. Я не узнаю пляж и не узнаю вид, открывающийся на берега. С тех пор все сильно изменилось.