The Song of Alexander

А теперь учись у своей матери, а иначе проведешь целые дни, кусая собственную шею. …

МОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ в отце всегда противостояло моему уважению к нему, и у меня не хватает духу разочаровать его снова. Поэтому я не ответил на его письмо, а только лишь поблагодарил. Я не рассказал ему об этом – о моем последнем промахе. С тех пор, как я уехал учиться за границу после смерти моей матери, я только и делал, что приносил в семью горе и разочарование. Я немедленно истратил все деньги во время общения с мальчишками широких взглядов из Швейцарии. Талант моего отца внушать вину, не оглашая ее, мог заставить сына чувствовать себя бесчестными без оскорблений. Хотя, возможно, моя вина возросла из-за мыслей о том, как я проводил время с этими юношами. Я чувствовал себя слабым пред собственными низменными желаниями, покинутым Богом после смерти матери, свободным от бдительного отцовского взора. Я переступил границы приличия, и мои карманы опустели. Мой стыд и мое горе лишь возросли в десяток раз, когда мой подопечный, мой милый младший брат Джемми, перепрыгивая через забор около моего дома в Англии, упал. Отец поручил Джемми мне, и он умер, когда я им пренебрег. В письмах от отца не было слов, в которых я бы мог найти утешение. Я думал о том, чтобы сменить направление учебы на теологию. Я знал, что смерть Джемми была наказанием за мой грех. Но теперь… это… порочное зачатие… МАРТА ВСТАЕТ РАНО, как и я. Она нага, если не считать свободной ночной рубашки, хотя я и не касался ее прошлой ночью. Ее живот немного выступает под ее грудью, показывая, что я поместил в нее дитя. Хотя ее спина еще не ноет от тяжести, я чувствую, что она обременена этим не меньше, чем я сам… Наверняка даже больше. Я беру свое пальто и нашариваю рукава, пропускаю в них руки и застегиваю пуговицы. Она тянется, чтобы коснуться моей груди, взять меня за руку. Она читала мою переписку с отцом, что я запретил бы, но… поскольку она моя жена, я даю ей на это право. Отец рассказывает мне о чудовищных налогах в Америке, о бесправии и нарастающем волнении в городах. Он знает, что мне интересны вопросы свободы. Когда мне было одиннадцать, в Мепкин пришла толпа, ищущая моего отца, протестующая против его нейтралитета, когда Британия обложила налогом наши марки. Они поджигали наши кусты и разбивали бутылки во дворе – многие из них были пьяны. Когда отец открыл дверь и позволил им осмотреть дом, они приставили меч к груди моего отца, и я спрятался за перилами лестницы, пока моя мать вопила и плакала от ранних схваток. Это была ее тринадцатая беременность. Я изучал военное искусство и теорию естественных прав. Я не могу прятаться и рыдать в собственном браке, пока схватки нерожденной нации терзают мое тело. Марта знает, зачем я одеваюсь. Она не может заставить меня остаться. Я обещаю писать. Она умоляет приехать в Америку после того, как наш ребенок родится. Мы еще не выбрали имя. Я улыбаюсь и целую ее в щеку, напоминая ей, что в колониях назревает опасная революция, но ей все равно. Моя милая храбрая девочка. Я СТОЮ на правом борту торгового судна, одного из личных судов Мэннингов, которые ведут дела с моим отцом. Я не стал говорить о том, что стал частью их семьи. Он бы не согласился отпустить меня домой, если бы знал, что в Англии у меня - будущая жена. Хотя его стремления и патриотичны, он бы поставил семью выше свободы целой нации. В отличие от меня. Отплывая в Америку из Франции, чтобы избежать встречи с британцами, я имел удовольствие познакомиться с мистером Франклином, когда он был при дворе. Принося ему письма, в награду я получал его невнятную болтовню о французских офицерах в рядах Континентальной армии. Это, определенно, было наказанием за то, что я сунул нос в его более… глубокие дипломатические анналы. Слышал, это было обычным делом для всех его посетителей. Это стоило той крупицы знаний, которые я смог получить от него, хотя все еще и не было ясно, будет ли мощный французский флот участвовать в нашей революции. Мне казалось, что Франция уже оказывает нам особую помощь, и до тех пор, пока она делает это, ей нет нужды объявлять открытую войну Англии. Путешествие через атлантический океан было долгим, как и обычно. Мы не видели альбатросов, и детское восхищение перед корабельным делом покинуло меня. В последний раз я отплывал шестнадцатилетним юношей, старшим из трех мальчиков Лоуренса, которые отправились в путешествие по Европе. Я оплакивал свою мать, но радовался путешествию и чувству полной власти, дразнил младших братьев тем, что якобы видел Веселого Роджера на горизонте. Гарри никогда не верил мне, но глаза Джемми расширялись, и он с мальчишеским визгом бежал под палубу. Он был слишком мал, чтобы по-настоящему знать нашу мать, когда она умерла, и его неукротимый оптимизм помог мне пережить траур. Теперь Джемми тоже был мертв. Я мало что помню из этого путешествия. Приливы и отливы не оставили о себе воспоминаний. Несмотря на все меры предосторожности, наше судно было остановлено британским кораблем ровно настолько, чтобы я и мой дорогой попутчик Джон Уайт были признаны американцами. Нас обыскали и отпустили, и после этого матросы оставили меня в покое. Я делал наброски в дневнике, хотя и должен был писать письма. Привлекательное лицо и квадратная челюсть мужчины моего возраста, которое снова и снова вырисовывалось среди печальных линий и старательной штриховки. Я обнажил всю его шею… Хотя я и не мог заставить себя закончить рисовать его тело. Тем не менее, я мог себе его представить. Еще я взял с собой любопытное чтиво - книги, которые мне некогда было прочесть, пока я учился в колледже. После получения степени по военному делу, мой выпуск из колледжа значительно ускорился, и интерес к некоторым историческим фигурам, вроде Цезаря и Александра Македонского, пробудился во мне. Я прочел рассказ Ливия о завоевании Персии и нашел удовольствие в труде перевода. Я прибыл в Чарльзтаун ровно настолько, чтобы понять, какой ущерб британский флот нанес гавани. В доках дыры от пушечных ядер, на песке – пятна от пороха и пепла. Мои опасения подтвердились, а значит путешествие было оправданным. Я не терял времени и отправился к зданию суда, чтобы получить свои комиссионные… и поделиться с отцом некоторыми новостями. ЛЕТО В ФИЛАДЕЛЬФИИ имеет свой собственный запах. Городу уже почти сотня лет, кирпичи нагреваются на солнце, и ветер доносит запах свежей глины. Все города пахнут чем-то омерзительным: Чарльзтаун – рыбой и дегтем, Женева – разложением человеческих тел, Лондон – цинизмом. Филадельфия пахнет мужчинами за работой, пергаментами, кремом для обуви, потом, лошадьми и порохом. Мужскими запахами. Ничего против них не имею. Я нахожу покои генерала, как мне было приказано, и иду по мощеной дорожке к двери. Отец прибыл в Филадельфию вскоре после того, как меня перевели в армию Вашингтона, сразу после того, как он подготовил наше имущество в Мепкине к нашему долгому отсутствию. Мы не разговаривали с тех пор, как я рассказал ему о моей Марте. Наш разговор был коротким и напряженным и, пока я шел, я смотрел на булыжники, чтобы не споткнуться о неровные камни, и все еще пытался забыть образ отцовских бровей, замерших в вечном разочаровании. Мне следовало доложить генералу напрямую, а не наносить ему визит… Вырывая меня из моих мыслей, громкий голос привлекает мое внимание: - Как Вас зовут? Мой взгляд поднимается, и мне приходится резко затормозить, чтобы не врезаться в мужчину. Я разинул рот в шоке от увиденной красоты. Он практически позволил мне сбить его с ног. Темно-синие глаза, тонкие, как у девушки, черты лица, ожесточенные, пронзительные. Его лицо – предмет моих худших мечтаний. Эта мысль поражает меня с внезапно растущей неприязнью. Он смеется, и я осознаю, что не ответил ему. Он начинает повторять свой вопрос, и я перебиваю его: - Джон Лоуренс. Его улыбка меркнет, и он внезапно отворачивается от меня. На мгновение мне кажется, что он прогоняет меня, и я уже готов броситься за ним, но затем я понимаю, для чего он на улице. Карета с личными сундуками и коробками стоит у ступеней филадельфийской штаб-квартиры генерала, городской таверны. Он подходит к ней, берет в обе руки большой, тяжелый сундук и возвращается. Он не выглядит так, словно ему тяжело. - Джон Лоуренс – сын президента Конгресса, Генри Лоуренса? – уточняет он, немного откидываясь назад. Его веса едва ли хватает для того, чтобы противостоять тяжести сундука. - Да. - Ну, хорошо, - говорит он. Я не уверен, чего я ожидал, но не этого. – Мы ожидали вас, - продолжает он. - вы не без рекомендаций. Я теряюсь. Это, должно быть, один из адъютантов Вашингтона. - Неужели? - Конечно! Не скромничайте, - он упрекнул меня. – Я сам переписал письмо Вашего отца и собрал все его лучшие похвалы в Вашу честь, чтобы доставить их генералу. Обе мои брови взлетели вверх. Я не просил отца писать, когда генерал Вашингтон предложил мне мою должность. Похвалы? Он бросает быстрый взгляд на мое лицо и продолжает: - Ваше рвение служить впечатляет. Свободное владение французским языком, формальное военное образование - весьма полезно, - хорошая трудовая этика и дотошный характер. Терпеливый и снисходительный нрав, прекрасные глаза – с чем я склонен согласиться, и, конечно, сильные руки… Моя челюсть снова падает, и мне кажется, будто бы он странно флиртует со мной. Затем я охаю, когда тяжелый чемодан, который он держал, толкается в мою грудь. Мои руки инстинктивно поднимаются, чтобы поймать его. Его вес потрясает меня. - … которые, я уверен, вы будете использовать, чтобы нести вещи генерала с величайшей осторожностью. Эти ужасные губы Купидона самодовольно изгибаются, и молодой адъютант отворачивается обратно к экипажу, чтобы взять что-нибудь еще. Я едва не уронил чемодан, чтобы насолить ему, но из открытой двери генеральского штаба выходит еще один человек и присоединяется к нему, чтобы помочь занести багаж внутрь. Я осознаю, что было бы ужасно по-детски испортить вещи генерала Вашингтона. Второй человек носил парик с завитками, как француз. Он остановился около адъютанта и пробормотал что-то короткое. Тот ответил по-французски и кивнул, а второй поднял свои сумки и побежал ко мне. Я уже начал медленный путь к зданию. - Вы juvénile (молодой) месье Лоуренс! – воскликнул он. Мистер Франклин упоминал о французских офицерах в Америке, и мне становится несколько интересно его образование и подготовка. На его сюртуке заметная нехватка медалей. Я не останавливаюсь, чтобы ответить – напряжение в руках не позволяет мне. - Да, это я. - Месье Гамильтон сказал, Вы только что приехали из Франции. Я склоняю голову в знак согласия, думая, что уже слышал о Гамильтоне в письмах своего отца, как о человеке, который встретит меня… Лучший адъютант Вашингтона. Он был своего рода гением Королевского колледжа, военным героем – еще даже не мужчиной, трудолюбивым и стойким. Таким, каким и должен быть сын. Это и был тот самый адъютант, которого я только что встретил? Этот раздражающий молодой человек? - Как и я! Мы проходим через дверь и поворачиваем в коридор, огибаем лестничный пролет и находим кучу багажа. Я роняю чемодан с тяжелым стуком и поднимаюсь, чтобы обнаружить, что к моей груди прижимается рука. - Меня… зовут Мари-Жозеф Пол Йивс Рош Жильбер дю Мотье Маркиз де Лафайет, - говорит мужчина, легко орудуя языком на французском. Он с беспокойством взглянул на свою руку, как будто не был уверен, что это сносное приветствие – словно ошибался с этим раньше. – И я… рад… познакомиться с Вами. Я беру его за руку и пожимаю ее, а француз улыбается необычайно светло. - Enchanté (Приятно познакомиться), Мари-Жозеф Пол Йивс Рош Жильбер дю Мотье Марки- - Сундук надо отнести наверх, - на лестнице стоял и грубо перебивал меня симпатичный адъютант с улицы, откидываясь назад и неся в руках невообразимое количество сумок. Он с недовольством взглянул на сундук, который я бросил, потом снова на меня, и отвернулся. – Сюда, - и исчез за лестничной площадкой, тяжело топая ногами на каждой ступеньке. Я поворачиваюсь к Маркизу, который только весело качает головой. - Ну, Вы только что встретились с Гамильтоном. Это было прямым подтверждением моих мыслей. - Не думаю, что я нравлюсь ему, - подумал я вслух, снова хватаясь за чемодан. Маркиз обходит меня и приподнимает одну его сторону, и я принимаю его помощь: - Я слышал, ему никто не нравится. - Мне не нравится он, - прямо сказал я. Это вызвало смех. Маркиз перенес вес чемодана на одну руку, а другую протянул, чтобы взяться за ручку с моей стороны. У меня нет выбора, кроме как уступить французу. - Ах, он этого не допустит! – говорит он, посмеиваясь и забирая у меня чемодан. Маркиз уже поднимается по ступенькам с моим чемоданом, когда я спрашиваю: - Что Вы имеете ввиду? – но он продолжает подниматься, словно его английский его предал. – Почему Вы это сказали? – надавливаю я. Француз игнорирует меня, и я фыркаю с презрением, прежде чем собраться с силами, чтобы не сказать что-нибудь ребяческое. Вместо этого я поворачиваюсь к двери, чтобы найти что-нибудь потяжелее этого сундука. Что-то тяжелее, чем все то, что Гамильтон мог унести.