The Song of Alexander

… И сказали они сотней своих голосов: “Нет, еще рано”, и небо ответило: “Нет, не здесь”. ...

Я ПОДСКАКИВАЮ в постели, когда что-то мягкое шлепает меня по щеке и слышится веселый голос: - Проснись, милый Лоуренс! - Что ты… - я смотрю на предмет, которым меня ударили, и мои губы кривятся от отвращения, когда я снимаю с лицо то, что должно называться женскими чулками. Несложно предположить, каким образом Гамильтон заполучил их. – Сувенир на память о ночи? – предполагаю я. Он неторопливо вышагивает с видом удовлетворенного короля. Он исчез вскоре после того, как наша невнятная возня у таверны закончилась, и не вернулся ночью. - Подарок, - ответил он. - Который ты принял? Он вырывает шелковое кружево из моих пальцев. - Конечно. Это вежливо по отношению к такому прекрасному подарку… - Твое падение не знает границ, - сухо отзываюсь я. Где он умудрился найти леди, которая была бы достаточно знатного рода, чтобы носить шелковые чулки, останется загадкой. То же, как он умудрился соблазнить ее… я представляю слишком хорошо. Он идет к умывальнику, обливает лицо водой, насухо вытирает руки и проводит ими по волосам. Найдя ленту, которой перевязал их, он распускает ее. Его губы скривились, и он наклонил шею, распутывая волосы и позволяя мне заметить. У него под подбородком было заметно размазанное красное пятно. Совпадает с тем, что он оставил на моем горле. - Слушай, Гамильтон… насчет прошлой ночи… - он опускает гребень и поворачивается ко мне. Тяжесть его внимания поражает, но я продолжаю: - Я не должен был позволить этому зайти так далеко… Я никогда не подразумевал, что- - Генерал искал тебя, чтобы взглянуть на письмо комиссарам, - перебил он меня. – Он казался недовольным, когда я увидел его. Я замолкаю. Пялюсь на него. Осознаю, сколько сейчас времени. - Черт! СЕГОДНЯ девятнадцатое августа, и Континентальная армия располагается в Филадельфии, потому что мы получили достаточно разведданных от вашингтонских шпионов, чтобы сделать вывод, что британская кампания готовится напасть на Континентальный Конгресс. Лафайет работает вместе с генералом, чтобы создать для солдат учебный полк, пока я отправляюсь, чтобы доставить наше письмо комиссарам. Вместе они проводят армию по улицам города – и для того, чтобы дисциплинировать их, и для того, чтобы убедить жителей Филадельфии в том, что Вашингтон и его люди готовы защищать город от войск генерала Хау. Я чувствую, что город ожидает нападения все больше и больше с каждым днем. Будто бы сами здания затаивают дыхание, предвкушая бой. Я чувствую это, когда еду отправлять письмо генерала. Я чувствую это в напряжении, воцарившемся на рынке среди толпы, когда покупаю товары вместе с Шрусберри. Я чувствую это в тихой уличной суете, когда совершаю утренний обход после занятий с солдатами. Я чувствую это повсюду. Мне нужно больше спать. Мы чистим наши ружья после еды, проверяем механизмы наших винтовок и затачиваем мечи и ножи. Лафайет сидит у каменной стены рядом с колодцем позади штаба, вытянув одну ногу на траве, а другую согнув в колене. Он рассказывает о своих встречах с Бенджамином Франклином, о своей семье и жене. Я не говорю о своей Марте, но с легкостью рассказываю о дорогих друзьях в Женеве и Англии, о наших приключениях и подвигах. Исчерпав весь запас историй личного характера, мы принимаемся за обсуждение стратегии. - Хорошо, если Хау попытается… захватить Филадельфию, - говорит Лафайет, затачивая свой меч с помощью кремня, пока я практикуюсь в парировании. - Хорошо? – спрашиваю я, останавливаясь. – С чего ты это взял? Лафайет проверяет клинок. - Это значит, что они не столкнутся с Бергойном в Нью-Йорке. Я обдумываю эти слова, воткнув острие меча в землю. - Думаешь, так и было задумано? Это сражение? Лафайет кивает, следя за блеском клинка. Спустя секунду, я соглашаюсь. Разумнее было столкнуть армии, чем разделять британские войска. - Отрезать Новую Англию… - бормочу я. Если британцы изолируют Новую Англию, сопротивление лишится своей поддержки. Тогда почему Хау выбрал своей целью Филадельфию - и моего отца-, предпочтя это путешествию на север от Чесапика? Я размышляю: - Может быть, победа генерала Старка не позволила им воспользоваться первоначальным планом- - Non . - Нет? - Non. - Тогда что? Лафайет пожимает плечами: - Я… думаю, он просто не знает. - Генерал Хау? - Oui. - Не знает план? - Это возможно. - Ха… - я наваливаюсь на свой меч. – Плохая коммуникация или плохое руководство? Лафайет ухмыляется: - Идиот король. У НАС НЕ ХВАТАЕТ мушкетов, чтобы все могли попрактиковаться в стрельбе, но Гамильтон настаивает на том, чтобы солдаты учились стрелять из винтовок и заботиться об оружии. Каждое утро он встает в четыре часа, чтобы собрать команду из офицеров и взять ответственность за винтовки на себя. Во всяком случае, тренировки солдат внушают жителям Филадельфии, что армия Вашингтона достаточно профессиональна хотя бы для того, чтобы размахивать оружием тут и там. Втайне я размышляю о том, что это напоминает Гамильтону его ученические годы, когда он расхаживал в охотничьей рубашке. Мы с Лафайетом наблюдаем. Это хороший предлог, чтобы не заниматься корреспонденцией генерала. Даже если это означает, что необходимо вставать в четыре утра. Я все равно не сплю. - Генерал Вашингтон сказал мне, что месье Гамильтон был одним из последних, кто отступил, когда британцы взяли Гарлем, - тихо говорит Лафайет на французском, наблюдая за тем, как солдаты маршируют под командованием Гамильтона, скрестившего руки на груди. – Он сказал, что в Уайт Плейнс именно пушки Гамильтона стали причиной тяжких потерь противника, а при отступлении именно месье Гамильтон разместил орудия вдоль по берегу реки и обеспечил отступающим прикрытие. Он удерживал позиции до тех пор, пока последние из них не перебрались. С каждым днем Лафайет был все более и более безоружен перед Гамильтоном, рассказывая мне о его достижениях при каждом удобном случае. Многие истории я слышал и от самого Гамильтона. Они рассказывались мне с удивительной скромностью… Никто больше не говорил о его храбрости столь простодушно. - Когда генерал Вашингтон переправлялся через Делавэр, - говорит он, - Гамильтон был смертельно болен, но встал с постели и повел свою роту через реку против гессенцев, вынудил их сдаться и продолжил путь через густые леса в снег и бурю, прямо к Принстону, где он выстрелил из пушки прямо в стену, попав в портрет короля Георга Второго… Я бросил попытки сопротивляться чарам подполковника Гамильтона. Признаюсь, я впечатлен, и меня ничто не остановит в моих попытках подружиться с ним. И все же этот человек так усложнил мне жизнь, что… - Я бы предпочел не говорить о Гамильтоне. ПОМИМО НАШИХ постоянных тренировок, единственным шансом сбежать от работы с бумагами и чернилами были званые ужины с джентльменами и семьями из Континентального Конгресса, что для сына их президента было весьма обременительно. Я знаю, что мое лицо имеет решающее значение для репутации моего отца, и теперь, когда я служу генералу Вашингтону, мой сан обретает еще больший вес. Я одеваюсь с иголки, держусь с величайшим достоинством и поддерживаю веселье среди того урагана сплетен, которые всегда расцветают на таких вечеринках. Как и большинство своих дел, генерал Вашингтон предоставляет вопросы развлечений в умелые руки Гамильтона. Это дает мне возможность наблюдать за работой подполковника, одурманивающего воображение американских аристократов, лордов и леди, обоих полов, которых тянуло к нему, как мушек к пламени. Я был решительно настроен улучшить наши с ним отношения и вернуть ту связь, которую мы разрушили в том похотливом бардаке, что мы устроили той ночью около таверны. С тех пор мы были не в ладах больше, чем когда-либо раньше. Это чувство проникло и в нашу спальню, оставляя меня измученным и совсем не жаждущим общения с коллегами моего отца. Гораздо легче слушать, как он флиртует, нежели завязывать разговор с ним. Но когда он берет девушку за руку и ловко уводит ее танцевать, я оказываюсь один среди толпы. Отцу слишком просто меня заметить. Поэтому я бегу в толпу сплетничающих дам. Именно там чудовище поднимает свою голову, раскрывает тысячи своих глаз и шипит. Слух. - Такой очаровательный мужчина- но, как я слышала, из Вест-Индии. Вы знали? - Ха! Конечно, только человек, привыкший к варварству, мог танцевать с Мэри. - Говорят, колледж не нашел записей о его семье. Кто-нибудь вообще слышал фамилию “Гамильтон”? - Я читал памфлет, в котором утверждалось, что его мать была… падшей женщиной. - В Вест-Индии таких полно. Даже аристократы там развратники, мошенники, прелюбодеи и содомиты. - И все они работорговцы. - С его-то нюхом… У него, должно быть, грязная кровь по материнской линии. Смешение рас – обычное дело для этих диких островов. - Он определенно унаследовал ее сумасшедшее либидо. - А отцом может быть кто угодно, не так ли? - Наверное, это сам Вашингтон, он в мальчике души не чает. - Я бы не радовалась, если даже и так – он похож на человека, который приударил бы за падшей негритянкой. - Прошу прощения, - я сбегаю от этого “вежливого” разговора как можно скорее, ища утешения в моем Лафайете. Француз держит в руках уже восьмой бокал вина и внимательно слушает рассказ графа Каземира Пуласки. Я тут же жалею, что отвлек его от приятной беседы, но Лафайет без вопросов утешает меня, уходя со мной к небольшой скамейке у цветочной клумбы. Спустя пару секунд я обретаю дар речи: - Что они только несут! Я чувствую, что смятение Лафайета сосредоточилось на мне, когда я зыркаю на толпу. - О подполковнике Гамильтоне, - объясняю я. – Эти злобные слухи… Говорю тебе, это бесчестно. За то время, что я знаком с ним, мы говорили очень много, но я уверен, что даже близкие его люди ничего о нем не знают. А эти же говорят так, словно сами написали его биографию. Я уже неоднократно задавался вопросом происхождения Александра Гамильтона, но приличия удерживали меня от вторжения в тему, которую он так тщательно скрывал. Подполковник был таким обманчиво замкнутым в себе человеком, что было бы невежливо влезать к нему в душу. Если бы он присутствовал при такой клевете, он набросился бы на меня со всей свирепостью дикого пса, и мне не хотелось бы ничего, кроме как броситься в ответ. Но я был в наморднике, представляющем из себя положение моего отца. Я не могу его опозорить. - Это… интригующая тема, - спокойно замечает Лафайет, пожимая плечами. Он всегда был предвзят по отношению к сплетням. - О, если бы они только знали, - я закатываю глаза. – Этот человек – просто ужас… Мой друг резко поворачивается ко мне. - Ужас?... Vous semblez être très sympa (вы, кажется, неплохо ладили) … - Боюсь, он со всеми себя так ведет. Сомневаюсь, что я произвел на него какое-то особенное впечатление, - или сомневался бы, если бы не почувствовал, как его член прижимается к моей ноге – отчетливо заметный даже через брюки. Если бы не чувствовал жар его тела каждую ночь. Если бы не просыпался каждое утро, чувствуя запах его пота. Мое недосыпание вводит меня в отчаяние. Я ужасно хочу поделиться своими проблемами с Лафайетом. - Ты… и он… ушли из таверны? Вместе, нет? Я пытаюсь понять, как много он понял из моего откровенного флирта с Гамильтоном. - Ну, да… Он бросает на меня недвусмысленный взгляд, полный сочувствия. - Значит, не произвел… впечатления? Он был… плох? - Что? – я вздрагиваю. – Нет- он не- мы не- что… что ты имеешь ввиду? Он качает головой, борясь с ухмылкой. - Мы этого не делали, - повторяю ее тверже. – Хотя… - а вот этого мне не стоило говорить. Это рискованно, но я уже доверяю Лафайету больше, чем своим самым близким друзьям в Европе, и он показал, как сильно на него подействовали чары Гамильтона. Возможно, это мой единственный шанс поделиться своими горестями с искренним слушателем. – Не из-за… недостатка желания. Его ухмылка растягивается, бровь приподнимается, а светлые глаза оглядывают меня. Я ежусь. - Я отклонил предложение, - объясняю я и прижимаю руку к виску, разочарованный тем, что признаю свое поражение. – Я попросил его стать друзьями. - Ха! - Знаю, - жалуюсь я на свою гордость, - но... С тех пор, кажется, весь прогресс, которого мы достигли естественным путем, развеялся. Я пытался поговорить с ним о том вечере, но он каждый раз меняет тему и глядит на меня очень враждебно. Он… Я знаю, что именно делает Гамильтон, и уже сформулировал свою стратегию противодействия этому. Но наше… джентльменское противостояние сделало все еще более детским. Это пошло от нашего соревнования в том, чтобы превзойти друг друга в служении Вашингтону, а затем и за пределами этой службы. Наши ночные разговоры превратились в словесные баталии, в которых нужно было обвести оппонента и навязать собственный ход разговора. Я уводил разговор в сторону романтических встреч, выпытывая у него его чувства и переживания, что он охотно и предоставлял, но стоило мне коснуться темы нашего близкого... столкновения, как он переходил к государственным вопросам, к шуткам о своих друзьях из колледжа и о своих первых днях службы в армии. После трех подобных ночей он вообще избегал появляться в нашей комнате и оставался в кабинете Вашингтона, принося туда книги по военной истории, чтобы изучать их до самого утра. Я понял, что он пытается сделать, и воздерживался от сна два дня подряд, удерживая себя бодрым с помощью карт Лафайета. Он сменил тактику. На третью ночь этой игры он лег еще до заката – абсолютно ненормально для него. Когда я пошел спать, оказалось, что он забрал мой тюфяк и оставил мне кровать. Я разбудил его и потребовал, чтобы он ушел. Он отказался. Единственным моим ответом было упрямое намерение лечь около него на моем тюфяке, толкаясь, чтобы освободить себе побольше места. Он позволил… даже одобрил это решение, и я сразу же понял, как глупо поступил. Он обнял меня, держал в своих объятиях всю ночь, прижимаясь поближе. Его теплое дыхание касалось моей шеи, пальцы вырисовывали узоры на моей груди- - Он не дает мне спать, - неопределенно признаю я. Лафайет нахмурил брови в замешательстве. - Избегая разговоров?... - Это сложно объяснить, - я дернул себя за воротник. Шея под платком зудела. МЫ ПОЛУЧИЛИ ВЕСТЬ о том, что генерал Хау высадился в Хэд-оф-Элк, Мэриленд, и теперь направляется на север через Нью-Джерси. Пока новость дошла до нас, британцы, вероятно, продвинулись еще на пятнадцать миль. Они вполне могли находиться в тридцати милях от города. Перья работают, словно окрыленные нашей яростью, в кабинете генерала. Мы спешим, будто бы можем обогнать британцев с помощью быстрого письма. - Ложитесь сегодня спать пораньше, - говорит Вашингтон. Его голос кажется скованным тисками усталости, что делает его тише. Он показывает нам свою уязвимость, которую так редко проявляет перед людьми. – Не засиживаемся. Мы выходим завтра утром, чтобы занять оборону, - он встает на ноги. – Я должен обсудить наше шествие со Стирлингом, Салливаном, Стэфаном, Уэйном, Грином и Армстронгом, - он перебирает имена по пальцам руки, а затем обходит стол. – Гамильтон, Лафайет, вы идете со мной. Мои друзья вскакивают на ноги со словами “да, сэр”. Когда они уходят, я бросаю взгляд на мистера Харрисона, жду, пока дверь закроется плотнее, и говорю: - Ложимся пораньше! Что-то новенькое, да? Он бросает на меня взгляд, а потом, кряхтя, принимается собирать свой ящик для писем. Я опускаю глаза и пишу отцу. Я РАЗДЕВАЮСЬ, чтобы лечь спать, еще до того, как луна полностью восходит на горизонт. Подготовка ко сну происходит через призму тяжкого изнеможения, въевшегося в меня до самых костей. Я чувствую, что могу уснуть еще до того, как голова коснется подушки, и благодаря этому получится избавиться от навязчивых объятий Гамильтона. После того раза, когда он занял мой тюфяк, я не мог сдаться и занять кровать. Он был незваным гостем, и я не собирался отступать и ложиться в постель… несмотря на то, как сильно его прикосновения мешали мне спать. Он возвращается, когда я поправляю подушку, открывает дверь и смотрит на меня. Он отстегивает ремень меча и кладет его у двери, принимаясь расстегивать жилет. - Пожалуйста, ложись сегодня в кровать, - просит он. Я бросаю на него взгляд. Он указывает на постель, на его лице застыла мольба: - Я настаиваю. - Мне и на полу хорошо. Он одаривает меня нетерпеливым взглядом. - Знаю. Ты доказал это даже больше, чем нужно, - он снимает мундир и берет вешалку из шкафа, где висит наша одежда. – Но ты похож на мертвеца, дорогой Лоуренс. Я смотрю на него с раздражением. - Завтра утром ты отправляешься под началом генерала Грина из Северной Каролины. Пожалуйста, - он вешает свой мундир и тянется, чтобы снять брюки. Я мог бы заиметь привычку отводить взгляд, когда он раздевается до нижнего белья, но нет. Я продолжаю смотреть на него с недовольством. – Делай что нужно, чтобы хорошо выспаться. - Я бы прекрасно высыпался, если бы ты не вторгался в мою постель. Он поднимает брови в недоверии. - Я занял пол в надежде, что ты займешь кровать, - говорит он. – Ты выглядел измученным на протяжении нескольких недель, и я подумал, что это вежливо. Делиться – твоя идея. - Я был измучен, потому что ты продолжал избегать меня- - Избегать тебя… - он пристально смотрит на меня. Я смотрю в ответ. Он отворачивается, снимает брюки, складывает их и убирает в гардероб. - Как ты думаешь, почему я избегал тебя? Ты ведь мой друг, правильно? - Только по моим словам. Он моргает, раздумывая. - Ну, да… так и есть, - соглашается он. – Но ты навряд ли можешь утверждать, что я тебя избегал – мы ели и тренировались вместе, делили работу, постель- - И разговоры по ночам, которых ты старательно избегал после того, как приставал ко мне той ночью, - резко бросаю я. Он вздрагивает, и его зрачки сужаются. - Потому что ты старательно мучил себя мыслями о том, как тебе это понравилось, - я открываю рот, но слова не приходят, так что он продолжает. – Так что я сменил тактику только для того, чтобы уберечь тебя в ущерб себе. При помощи разговоров о личном. - О, это ложь – я ничего о тебе не знаю. - Ты знаешь обо мне многое! - Знаю, что ты учился в Королевском колледже, изучал право, бросил учебу, чтобы сражаться в Гарлеме, Принстоне и Трентоне. Знаю, что ты получил приглашение к почетной службе, отклонил несколько предложений разных генералов до того, как Вашингтон взял тебя- - И всей этой информации достаточно много. - Совсем нет. Его лицо вытягивается. Я узнаю это разочарование. Я не обращал на это внимания. - Ты знаешь, что я хочу тебя, - говорит он просто, как будто указывая мне на лишнюю запятую в моем письме. Я колеблюсь, осознавая, что причинил ему боль. Но, думаю, теперь я понимаю. Я привык подводить людей, и я умею замечать собственные ошибки. Он давал мне так много возможностей узнать его скрытые стороны личности, как только мог. Пусть я и не знаю о его происхождении, семье, но я знаю его. Глупое и полное надежд сердце, привязанное к поэтическим видениям будущего. Мрачное знание о человеческой природе, намекающее на ранее предательство и страдания. Свирепая ярость, похожая на быстрый бой барабана. Стремление получить выгоду из каждого мгновения жизни, словно бы он никогда не сумеет утолить эту жажду… … его влечение ко мне. Могу ли я винить его за то, что он нетерпелив в своей похоти, тогда как я нетерпелив в своей дружбе? Я узнаю его душу так, как он узнает мою. Я знаю его так, как знаю самого себя. Он уверен, что я знаю. Я знаю, что он желает меня, но… - Это и есть проблема. Он выдыхает и отворачивается, чтобы умыться. - Ну… Зато честно, - он вытирает свои щеки и шею. Пятно под подбородком исчезло, и он не спешил заводить новые, несмотря на то, что я понимаю, куда он “исчезает” после званых ужинов. – И объяснимо. Мне стоит извиниться за ту ночь… и за каждую последующую с тех пор. Я был несправедлив по отношению к тебе. Он не объясняет, за что извиняется, но я понимаю, что эти извинения искренни. Понимаю, и принимаю их мгновенно. Он выжимает полотенце и кладет руки на край глиняного умывальника. После долгого наблюдения за стекающей водой, он поворачивается ко мне, хмурый. - Честно сказать, она даже не была так уж хороша. - Кто? Он слегка ухмыляется и качает головой: - Китти Ливингстоун. - Я… - не знаю, кто это. Он поворачивается ко мне и прислоняется спиной к стене. - Она была той девушкой, в которую я влюбился в Джерси. Дочерью лорда Ливингстоуна. Боже, я писал письма этой плутовке месяцами, пока армия стояла в Морристауне. Цветастые слова – поэмы, признания в любви. Она быстро запала мне в душу. Чулки. Я понимаю, о чем он. Он ездил в Джерси, повидаться с этой девушкой… будучи пьяным… потому что я ему отказал. Я встряхиваю головой в недоверии, хотя мне и нечему уже удивляться. Судя по рассказам, жизнь Гамильтона протекает столь бурно, что поездка из штата в штат за одну ночь только ради секса сравнима с походом за фруктами на рынок. - Она была так рада меня видеть… - размышляет он. Я смеюсь, и напряжение между нами немного рассеивается. - Могу себе представить! Ты, наверное, ехал целый час к ряду, никого не предупредив! Он усмехается: - Размышляя трезвым, это может показаться глупостью, но… сработало ведь, правда? Она пригласила меня войти. Я снова качаю головой: - Невероятно. - Знаю! Наверное, от меня пасло моей лошадью. Но, господи, у нее не было повода отказать мне, и вкус у нее был отвратительный… Я морщусь в отвращении и швыряю в него подушкой. ПРОБУЖДЕНИЕ в постели стало такой редкостью, что я не сразу понимаю, где нахожусь, когда меня зовут по имени. Я так привык просыпаться в объятиях Гамильотна, что я перекатываюсь на спину, чтобы не опереться на его грудь. Но когда я поворачиваюсь, он уже стоит там, у кровати, освещенный свечами. Его губы тонки и полны нежности. - Хорошо ли ты спал? – спрашивает он. Я пытаюсь ответить, но мой голос еще не пробудился, и поэтому все, что я могу – неразборчиво мычать в ответ. Гамильтон выхватывает подушку, и моя голова падает на матрас. Подушка резко приземляется на мое лицо. - Вставай и одевайся. Выходим через час. Я пытаюсь сопротивляться его приказам, но от подушки Гамильтона все еще пахнет его волосами. Это расплата за то, что я будил его каждый день на протяжении первых двух недель ради упражнений с солдатами. Однажды я полностью выдернул его из кровати. - Ты слишком взволнован, чтобы идти, - говорю я, приподнимая подушку. - Ах, но разве идти будет не моя лошадь? Это то, чего мы так ждали, верно? Когда я сажусь, на Гамильтоне уже надет мундир, к груди прижимается оперенная маскировка артиллериста, в его руке меч… нетерпеливая доблесть во плоти. - Стараюсь следовать устоявшимся принципам, дорогой Лоуренс. О том, что три к одному всегда в пользу атакующей стороны. - Мы не атакуем, - говорю я, слабо улыбаясь, отбрасываю простынь в сторону и иду к шкафу, хватаю брюки, мундир, и расстилаю их на кровати, прежде чем взять набор для бритья. Я ощущаю, что глаза Гамильтона следят за моей обнаженной грудью, как вчера вечером, когда я снимал рубашку. - Но мы встречаемся с врагом на нашем поле, - говорит он так сдержанно, словно моя полуобнаженность его успокоила. – Тот, кто первым займет территорию, будет ждать приближающегося врага. Тот, кто придет вторым, должен будет спешить, и к битве окажется истощенным- - Таким образом умный воин навязывает свою волю врагу, но не позволяет воле врага коснуться себя, - отвечаю я, намазывая на щеки средство для бритья. Когда я бросаю на него взгляд из своего небольшого ручного зеркала, Гамильтон смотрит на меня с потрясенным выражением лица. Я ухмыляюсь. Никогда не перестану радоваться тому, как он может ужасаться мною. Мне следует ужасаться тому, где он откопал труды Сунь Цзы. Я же нашел их в французском переводе в Женеве. – Формальное военное образование – весьма полезно. Я цитирую его первый флирт в мою сторону, и ухмыляюсь. Он раскачивается на ступнях так, словно едва удерживается от того, чтобы броситься на меня в порыве восхищения. - Ты изучал восточные стили военного дела? - Немного, - я пожимаю плечами. – Чингисхан, Тиглат-Пилесар, Кир Великий… Признаюсь, это не входило в мой учебный план. Мы сосредотачивались на фортификации и ведении войны. Большинство восточных теорий бесполезны против европейских держав, - я аккуратно провожу ножом по щетине под подбородком. Он ослепительно улыбается. - Хотя и не все. Я киваю в знак согласия. - Далеко не все. ПРОБЛЕМА ПЕШИХ походов с тяжелым рюкзаком заключается в том, что в ходьбе с ним задействуются мышцы в нижней части икры, которые крайне редко используются вообще. После многочасовых переходов в таком облачении боль становится невыносимой, ее невозможно игнорировать. Я дважды писал отцу из штаба на Маркет-стрит с просьбой прислать его раба Джеймса, с лошадью – “желательно жеребца трех или четырех лет, мне все равно, какой он масти и каков по характеру, но он должен быть достаточно сильным, чтобы скакать и прыгать”. Я не получал никакого ответа. Так что я иду во главе людей генерала Грина из Северной Каролины, напрягая ноги так, чтобы собрать какие-то остатки сил. Все остальные офицеры армии Вашингтона едут верхом, и мне тоже предложили лошадь. Но лошадь капитана Ли. Конечно, я отказался. Мы идем каждый день в течение двух недель – неустанно, игнорируя тяжесть на наших спинах. После четырех дней пути заморосило, земля становится мокрой, и наша обувь вымокает вместе с ней. Мы все знаем, к чему такая спешка, и мы не жалуемся. Дивизион генерала Грина будет служить резервом, который нанесет последний удар в наступлении. Оглядывая людей, с которыми еду, я не могу не заметить, что многие из них не белы. Если они из Каролины, то не стоит и сомневаться в том, что они – вольноотпущенники. Приехали сражаться за нацию, которая их поработит. Я считаю за честь идти рядом с ними, хотя это и утомительно. ДЕВЯТОГО СЕНТЯБРЯ мы выступаем из лагеря в Ньюпорте, штат Делавэр. В полдень мы останавливаемся, чтобы передохнуть и поесть, напоить лошадей и сменить чулки. Я занимаюсь своими мозолями. Шрусберри подходит ко мне, обезумевший от гнева, хмурящий брови. Он жалуется на нападение пары солдат, укравших его широкополую шляпу от солнца. Он подробно расписывает мне нападение, что он никого не провоцировал, но также не называет никаких действий, от которых не был бы способен защититься самостоятельно. Он повышает на меня голос, и я делаю то же. Шрусберри – один из сильнейших мужчин в этой армии, и меня сильно расстраивает, что он не озаботился защитить свое имущество. Он не верит, что я способен защитить его в том случае, если он оскорбит кого-то из северян, хотя я и убеждал его неоднократно, что он должен сам беспокоиться о себе. Но я обещаю его попросить у отца прислать шляпу, и предлагаю немного засоленной говядины, которую грыз сам. Он хмурится так, словно я и вовсе отказал ему в помощи, так что мне приходится признать, что я кричал только потому что был расстроен. Но он садится рядом со мной, берет мясо, и мы молча едим, пока к нам не подходит двое мужчин в офицерских мундирах, ведя за собой троих лошадей. Лафайет едет верхом, а Гамильтон идет рядом с ним, держа под уздцы двух коней. Я встаю, чтобы поздороваться с ними, потому что не видел их уже несколько недель. Я быстро оказываюсь около Гамильтона, чтобы оценить лошадь, которую он привел, тогда как он оценивает человека, с которым я ел. Он заговаривает первым, и в тоне его я слышу обвинение. - Капитан Ли сообщает, что он предлагал Вам свою лошадь, и Вы отказались взять ее. Это правда? - Так и есть. Он прищурил глаза от того, как легкомысленно я говорю об этом, и приподнял поводья в руке. - Может быть, в этой лошади был некий недостаток, не позволивший Вам ехать на ней? Я бросаю взгляд на лошадь, а потом снова смотрю ему в лицо. - Нет, конечно нет. - Тогда поезжайте на ней. Я легонько отпихиваю его руку, когда он прижимает поводья к моей груди: - Как я уже говорил капитану Ли, я ценю это предложение, но в этом нет необходимости. Я вполне могу идти пешком вместе со всеми остальными. - В этом нет сомнений, - Гамильтон подозрительно смотрит на меня, поджимая губы. – Вопрос только в том, почему офицер личного штаба генерала Вашингтона идет вместе с рядовыми! Я хмурю брови и отпускаю его руку в тот момент, когда он повышает голос. Я быстро понимаю, к чему он клонит. - Хотите сказать, Вашингтон стыдится того, что его офицеры демонстрируют смирение? – обвиняю я. – Я переоценил Его Превосходительство, сочтя его за благородного республиканца? Неужели он – король, а его офицеры – дворяне? Лафайет зашипел на меня со своей лошади. Я оскорбил его, оскорбив генерала. Гамильтон только и закатывает глаза. - Это не смирение, а какое-то благородное самопожертвование, - говорит он. – Вы унижаете свой титул. - Прошу прощения? - Офицер не ходит пешком в походах. Разве Вам об этом не говорили? - Не нужно напоминать мне об этих преувеличенно важных традициях. - Не нужно, потому что Вы все равно их игнорируете. - Я бы… Я не стою выше остальных людей только потому, что ношу другой титул. Гамильтон с силой вдавливает поводья мне в грудь, выбивая из меня дух. - Нет, стоите, - говорит он, - и лучше бы Вам доказать это всем остальным, потому что когда ты находишься в поле, и ад льется тебе под ноги, ты имеешь власть – ты принимаешь решения. Потому что кому-то нужно их принимать, и Вас этому учили. Принижать свой титул – это значит бросать образование на ветер и рисковать жизнями всех своих людей только потому что они не прислушаются к твоему авторитету, посчитав, что вы равны. И если Ваши приказы будут проигнорированы, и никто другой не примет твою работу на себя, все умрут, - он схватил меня за руку и сунул поводья между пальцев. – Садитесь на лошадь. Я упрямо смотрю на него. - Это приказ, - рычит он, - от старшего офицера. - Чей? – я вызывающе гляжу на него. – Ваш? - Мой, - Лафайет резко разворачивает лошадь. Движения его резкие и четкие, как и его слова. Он бросает на меня нетерпеливый взгляд, а потом покидает нас. Я смотрю на то, как он уезжает, на каждом шагу наклоняясь все ближе к лошади. Он в ярости. Я грубо хватаю поводья и смотрю на Гамильтона со злостью. Но он больше не смотрит на меня. Его взгляд направлен на Шрусберри. Он складывает руки на груди, в его плечах заметно напряжение. - Вы почитаете себя и его другом тоже? - Прошу прощения? - Вашего раба. Я стискиваю зубы, пораженный тем, как он резко пошел в атаку. - Шрусберри служит мне. Я плачу ему за работу. - Работу, от которой он не может отказаться, - говорит Гамильтон четко и уверенно. Я не успеваю возразить ему, когда он продолжает: - Ведь его могут повесить, если он Вам откажет, так? Я отшатываюсь, пораженный холодностью и безразличием, которые охватили его. Он говорит о таких отвратительных вещах с такой расчетливой отстраненностью. - Я не одобряю подобного обращения со свободными людьми, - твердо говорю я. - Вы не одобряете рабство. - Конечно не одобряю! Он задумчиво хмыкает, наконец бросив на меня взгляд: - И все же Вы участвуете в подобных отношениях. Они Вам выгодны. - Я никогда не просил об этом. - Правда, - соглашается он. – Удивительно, как жизнь может поставить человека в столь несправедливое положение. Я сжимаю губы: - Сэр, я не сделал ничего, чтобы выслушивать это. Он отвечает не сразу. - Нет, не сделал. Единственное Ваше преступление – неуместная, неумелая добродетель. Он никогда не оскорблял меня так прямо, и я поражаюсь тому, как сильно ранят меня его слова. Он говорит об этом почти апатично, и мне тяжело даже придумать ему ответ. - Не запугивай меня, на данный момент я твой единственный друг, Гамильтон. Он фыркает и подтягивает лошадь поближе ко мне. - Да. Конечно, я не преследовал цели кого-то обидеть. Как часто наши самые привлекательные черты являются также худшим, что есть в нас. Он садится на свою лошадь и смотрит на меня сверху вниз, в этом чувствуется его неуютная для меня его власть надо мной. - Просто… не ошибайся, подумав, что вы с этим человеком можете быть друзьями. В нынешней среде, черный не может быть твоим другом. Не по-настоящему. Еще пока нет. КОГДА НОЧЬ начинает проглядывать через кроны деревьев, мы разбиваем лагерь к югу от молитвенного дома “Друзья Бирмингема”, достаточно далеко от здания, чтобы оно в случае чего не пострадало от перестрелок, и достаточно близко, чтобы видеть свет в окнах. Деревья здесь низкорослые, растут редко на ровных полях между гранитными карьерами, которые разрезает один из рукавов реки Брендивайн. После девятичасового шествия мужчины измучены, голодны, и от них воняет. Костры для приготовления пищи расположили далеко к северу от лагеря, чтобы спрятать их от идущего, как мы знали, с юга врага. Пропасть между рядовыми и офицерами становится глубже, когда солдаты собираются в группы, чтобы поесть с друзьями, и я остаюсь в одиночестве, отделенный ото всех. У нас немногим больше четырнадцати с половиной тысяч мужчин, разошедшихся на миле земли. Далеко, в центре лагеря, расположился генерал Вашингтон. Я вижу, как его люди выходят, чтобы поесть за пределами здания. Узнаю кудри Лафайета даже с такого расстояния и через толпу людей. Невысокий человек позади него, должно быть, Гамильтон. Он наклонился и сказал что-то, отчего плечи Лафайета затряслись от смеха. Если я считаю себя другом Гамильтона, то я не одинок в этих мыслях. ПОСЛЕ УЖИНА я ухожу, чтобы собрать в сумку вещи для мытья – кусок мыла, шлепанцы для водных процедур и полотенце,– и я иду вдоль реки в попытках найти место, где берег поднимается над водой как можно выше. Полная луна дает достаточно света, чтобы не поскользнуться на камнях, пока я спускаюсь по насыпи и нахожу корягу, чтобы повесить на нее свою ночную рубашку. Я натираюсь мылом, прежде чем наклониться и начать стирать свой сюртук. Воевать в чистом не обязательно, но жара во время нашего похода въелась в ткань омерзительным запахом, который так там и останется, если не выстирать этой же ночью. Прошло уже две недели, и собственная грязь вызывала у меня отвращение. Немало мужчин, думающих схожим образом, мылись выше по течению, так что иногда мимо проплывала мыльная пена, кружась у моих ног. Брызги воды и волны, поднимаемые, пока я полоскал одежду, производили достаточно шума, чтобы я счел, что я один. До тех пор, пока я не услышал знакомый громкий голос. - Не возражаешь, если я присоединюсь? Мое сердце екает, пока разум пытается осознать услышанный вопрос. Я гляжу на насыпь и замечаю Гамильтона, сидящего на небольшом утесе, наклоняющегося низко, но все еще находящегося выше уровня моих глаз… и просящего искупаться со мной. Он безоружен, голова не покрыта, и пиджак расстегнут. Позади него огни от нашего лагеря отбрасывают от него тень в зловещих золотистых тонах. Я остро ощущаю собственную наготу. - Вашингтон приказал нам не отходить дальше на юг, а выше по течению полно людей, - объясняет он. Есть немало причин, по которым мне следует ему отказать, и Гамильтон это понимает, и поэтому говорит смиренно, просящим тоном. Я все еще зол на него за то оскорбление, которое он мне нанес, но поездка в Бирмингем дала мне достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим. Я понял, о чем он говорил, и был вынужден согласиться с его доводами. Он знает, что я слаб пред ним. - Конечно, - говорю я, ощущая на себе его оценивающий, испытующий взгляд. Конечно, как я могу отказать ему в просьбе, не обнаружив перед ним иной слабости? Гамильтон грациозно соскакивает с уступа. Он начинает снимать свою одежду – обычное зрелище -, но после того, как он расстегнул жилетку и повесил ее рядом с моей, он стягивает свою длинную рубашку через голову и уверенно оголяет грудь. За тот месяц, что мы делили комнату, он не показывал кожи… возможно, из уважения к моему ненавистному влечению. Я видел его без рубашки и раньше, но никогда наедине, в подобном ключе, чтобы оценить его тело. Я ненавижу себя за то, что был прав. В том, что он идеальный образ для художника, что угловатость его тела остра, а мышцы мягко округлены и четко очерчены. Он великолепен. И он раздражает. - Я думал, ты не будешь возражать против толпы, - говорю я, пользуясь тактикой Гамильтона, флиртуя, чтобы скрыть собственный дискомфорт. – Тебе, конечно, стыд неведом… и причин для стыда нет никаких. Он криво усмехается, и когда я бросаю на него взгляд, он присаживается у воды, чтобы постирать его рубашку, а его взгляд все еще блуждает по моему телу в неприкрытом восхищении. - Продолжай в том же духе, Лоуренс, лесть поможет тебе везде быть рядом со мной. - С тобой? – отзываюсь я. – Думаю, с тобой я уже могу добраться туда, куда только захочу. - Ох-хо! Но это правда, - он вытаскивает рубашку из реки. С нее стекает вода, и он брызгается ею в мою сторону. Я бросаюсь в реку и брызгаю на него в отместку. Я доволен собой, а он с визгом отскакивает от кромки воды, поскальзывается в грязи и падает на спину. Он ругается и встает, откатываясь подальше от грязи, и проверяет свои чулки. - Боже, я пытаюсь избавить тебя от твоей южанской чувствительности, а ты портишь мои чулки! – жалуется он. – Придется постирать… О, моя невинность запятнана! Я лающе смеюсь. Он входит в реку, и я отхожу в сторону, в приятном изумлении приподняв брови, когда он попытался отмыть свой зад от грязи, не снимая штанов. Сильное после дождей течение брызгается ему в лицо, когда он приседает в воде. Я смеюсь: - Да сними ты их! - О, только этого и ждешь! Я фыркаю, и он ухмыляется. - Да, ты все спланировал, не так ли, дьявол?! – он бросается ко мне, толкает голой грудью мне в бок и опрокидывает нас обоих в реку. Прохладная вода смыкается над нами, и мы боремся, упираясь руками в скользкую кожу. Когда мы всплываем, то задыхаемся и не можем дождаться продолжения схватки. Я прыгаю к нему и прижимаю его лицо к воде, пока он не хватает меня за руку и не тянет вниз, спотыкаясь о мою ногу. Мы проплываем еще несколько футов по течению, сцепившись друг с другом. Потом мы выныриваем, чтобы вдохнуть воздуха, и снова ныряем. Наконец, с горящими от недостатка кислорода легкими и спутавшимися волосами, мы прижимаемся к скале, чтобы сопротивляться течению. Мы отказываемся от дальнейшей борьбы, чтобы отдышаться, прислонясь друг к другу плечами и ухмыляясь самим себе. Нет нужды извиняться. Я опускаюсь на колени в реку, покоряясь собственной скромности, но через пару мгновений Гамильтон оказывается около меня и снимает чулки, чтобы смыть со спины песок и грязь. Затем он наклоняется к воде и стирает ткань, пока она не становится почти что белой, а затем мылит свое оголенное тело. И я глазею на него. Он сложен так хорошо, что я готов зарыдать. Я обезоружен. Хорошая фигура – это недостаточное описание его внешности. Гибкий и невысокий, он кажется крепким, обладает сильными икрами, очерченными как резной мрамор. Его спина переходит в тонкую талию и мальчишеские бедра. Мышцы, двигающиеся под веснушчатой кожей, появляются и исчезают, когда он двигается, очерчивая себя длинными линиями, которые я мог бы проследить пальцами и губами. Он сияет в лунном свете, и мое чувство возвращается – потустороннее, глубокое предчувствие, что я связываю свою судьбу с бессмертным духом, готовым вырваться из человеческой оболочки. Я не могу обвинить алкоголь в том, что он тянет мое сердце ко греху, но мне больно от того, как этот человек может так сильно волновать мой разум, тело и душу. Я беспомощен, возбужден, прижат к скале и в ужасе от самого себя. Его мужское естество… Я пялюсь на его член, как идиот. Как будто я не видел их раньше. У него даже не стоит, но он больше, чем я себе представлял, и волосы аккуратно подстрижены. Я бы держал его в руках, чтобы ощутить вес его плоти, и проклинал бы себя за это. В руках, во рту -, я мог бы ощутить его вкус, поцеловать его в губы, ощутить его кожу в борьбе более страстной, если бы я только ему позволил… Я крепко зажмуриваюсь. - Нам… стоит вернуться в лагерь, - говорит он. Когда я снова смотрю на него, Гамильтон уже сдвинулся в сторону, опустившись в воду по талию. Уверен, он видел, что я возбужден, и видел мои страдания из-за этого, и я понимаю, что его сдержанность проистекает из жалости ко мне. Мне мерзко думать о том, что он защищает меня от меня самого, и я делаю дерзкий шаг к нему, протягивая руку, чтобы коснуться его талии. Он отступает и смотрит на меня с предупреждением. Он понижает голос. - Генерал Вашингтон будет ждать меня… И Грин, вероятно, уже ждет тебя. Он прав. И я ценю его отказ. Если бы я его коснулся, то пожалел бы об этом. Уверен, я уже проклял нас обоих только одним своим полным грехов взглядом. - Да… конечно, - соглашаюсь я. Он кивает и опускает голову под воду, распутывая волосы, прежде чем выйти на берег. Я иду за ним на некотором расстоянии. МЫ МЕДЛЕННО возвращаемся в лагерь, словно мысль о скором расставании причиняет боль нам обоим. Путь до Брендивайна был долгим, с множеством дел по пути. Я не видел его несколько недель до сегодняшнего дня, и наше общение было неприятным, что вынуждало меня желать его общества только больше. Мы несем мокрую форму в руках, закатав рукава, одетые в ночные рубашки и бриджи. Наши ноги хлюпают по земле, мягкой после недавних дождей. Не думаю, что видел когда-то, чтобы Гамильтон шел медленно, но когда я ускоряю шаг, он начинает отставать, так что мы идем медленно и молча. После того, как я увидел его голым, я не могу избавиться от образа его изящной фигуры в своей голове. Я знаю, что он тоже оценил меня по достоинству. Мы оба обнажили нечто, что уже не вернуть назад. Это должно казаться некомфортным, но нет. Мы уже в сотне метров от лагеря, когда он нарушает тишину: - Аякс. Я поворачиваюсь к нему: - Что? - Аякс, - повторяет он, продолжая идти. Мне понадобилось некоторое время, прежде чем припомнить это имя. Это греческий мифический герой. Я гляжу на него в замешательстве, еще больше недоумевая из-за его отстраненного выражения лица, как если бы он сказал что-то глубокомысленное. - О чем ты говоришь? – спрашиваю я. – Илиада? Двоюродный брат Ахилла, Аякс? Тот Аякс? Он смеется, резко выдыхая носом. - Мой первый друг, - поправляет он меня, и встречает мой взгляд собственным, личным, уязвимым, словно он признался в чем-то очень важном для себя. – Его звали Аякс. Я делился с ним всем, когда мы были мальчишками, любил его, как родного брата, - он покачал головой, погруженный в нежные воспоминания. - Он учил меня плавать, я учил его читать. Мы притворялись, словно он – мифический герой, а я его Ахиллес, гонялись друг за другом по пляжу, и, Боже, он был быстр, но это делало быстрее и меня. Мы рыли ямы в песке и искали ракушки. Я рассказывал ему истории о пушечных сражениях, которые я видел в заливе Чарлстауна между британскими и французскими кораблями- - Чарльзтауна? – перебил его я. Он приподнял бровь, но быстро понял причину моего шока: - Нет, нет, не твоего Чарльзтауна. Чарлстаун, Невис. В Вест-Индии – там, где я родился. Что ж, слухи были правдивы, по крайней мере, частично. Я скрываю свое удивление, но радуюсь этому совпадению. Совпадению по названию родного города. Он продолжает: - Аякс был немного старше меня, но мы хорошо ладили. Лучше, чем я ладил со своим настоящим братом. Помню, что он был умным, с неутолимой жаждой знаний, и хотя мы еще даже не были подростками, но вели глубокие разговоры о власти в этом мире, и о том, что знания – единственный способ возвысить себя. Итак, у него был брат. Я понял, что Гамильтон говорит исключительно в прошедшем времени, акцентируя, что в этом рассказе есть некоторая граница. Он хорошо сдержан, словно практиковался говорить по-северянски, чтобы скрыть свидетельства своего рождения. - Что случилось? Гамильтон отводит взгляд, замедляет шаг почти до полной остановки, но его голос не вздрагивает. - Его продали на аукционе по решению суда в Кристианстеде, когда моя мать умерла. Продали на аукционе. Я не нуждаюсь в объяснениях. Аякс был рабом. Гамильтон подружился с ребенком-рабом. С черным мальчиком. Я не держу друзей… Не по-настоящему. Еще пока нет. Я вдруг отчетливо понимаю его чувства. - Мне жаль, - говорю я искренне. – Моя мать тоже умерла, когда я был маленьким. Около восьми лет назад. Он хмыкает, отбрасывая траурное настроение прежде, чем оно его настигает, и продолжает идти. Теперь, заговорив на эту тему, он, кажется, стал ею одержим. - Мать никогда не разрешала нам играть вместе в городе, и я не мог понять почему. Конечно, я знал, что такое рабство, я видел предостаточно аукционов и публичных порок в Чарлстауне, чтобы понять смысл живой собственности, но представить себя хозяином никогда не мог. Мы были как двоюродные братья. Мы очень хорошо относились к ним доме, как к своей собственной семье, но когда я шел на рынок, Аякс был вынужден таскать мои покупки. Он не мог пойти учиться вместе со мной, и мне не разрешалось давать ему книги вне нашего дома, а женщинам – вообще никогда. У нас было девять рабов – четыре взрослые сестры, четверо их сыновей, их мать, которая была вдвое старше моей матери. Всех их мы унаследовали от моего деда – не от того, в честь которого я был назван, а от отца моей матери. Он умер задолго до моего рождения, но мама хранила все его имущество и выписала его нам в своем завещании. До аукциона все они пробыли у нас всего лишь два года, и я сомневаюсь, что их новые хозяева считались с ними как с членами семьи. Он говорил быстро, лихорадочно. Я собирал частички его души, пока он говорил, жадно впитывал те небольшие факты, которые он выдавал о себе, каждый из которых был все новым и новым откровением и взращивал новые тайны. Во-первых, он, вероятно, сирота, а иначе не было бы необходимости распродавать имущество после смерти его матери. Это вызывает вопрос о том, как умер его отец. Во-вторых, он действительно из Вест-Индии, точнее с острова Невис, но позже он жил на острове Сэнт-Круз с матерью и братом. Для этого необходима какая-то цель. И, в-третьих, его семья не была так богата, как я предполагал. Девять рабов в качестве наследства. Я с легкостью заполучу пятьдесят, даже если мой отец разделит свое имущество на четверых. Так почему же я поверил, что он благородных кровей? Кем был его отец? Кем была его мать? Как он попал в Америку? Почему он держит все это в секрете даже от своего друга? Мне так много нужно спросить у него. - Почему ты не унаследовал Аякса? Он молчит долго, отступая, исчерпав свою уязвимость на эту ночь, но у меня слишком много вопросов. - Имущество матери перешло к семье, - просто ответил он. - Значит, ты должен был получить что-то из ее завещания- - Мне было двенадцать, никто не ожидал, что она умрет… Послушай, дело в том, у меня и раньше были друзья, - говорит он настолько быстро, что фраза становится невнятной. – И сейчас они тоже есть. У меня их, на деле, много – Нед Стивенс, Роб Трапп, Герк Маллиган, Гиббс, Тилман, Фитцджеральд, Мид. Я все еще пишу мальчикам из колледжа, и моим командирам из артиллерии, и некоторым дамам в Морристауне. Но сейчас ты никого из них здесь не видишь, так? Я не понимаю, что он имеет в виду. И он объясняет. - Собственничество – это основная мотивация человеческого животного, а дружба – это вопрос о процентах. С течением времени знакомые приходят и уходят, ты легко заменяешь их или отдаешь их долю другим. По моему опыту, все проходит само по себе. Я не держу друзей. Он делает шаг шире и переводит нашу беседу в какую-то деловую атмосферу – о дружбе, словно об арифметике. Это напомнило ему о наших обязанностях. Я иду быстрее, чтобы не отстать от него, растерянный. Его цинизм закрывает его от меня, его сердце скрыто, не отдавая ничего “в процент”. Такая решительная мера, чтобы защитить себя от горя, не соответствует той уязвимости, которую он показал мне в обмен на мое сочувствие. Эта жесткость и есть причина того, почему я не мог решиться доверить ему свою дружбу, и теперь я чувствую себя почти глупо, соглашаясь на нее. Он почти подпустил меня к себе, и теперь пытается прогнать прочь. - Это… довольно мрачно, - бормочу я. – Человек говорит так, когда хочет прогнать кого-то ему небезразличного, боясь получить новую рану. Он останавливается, как вкопанный. - Ты действительно веришь, что все, кто тебя любит, уйдут? Он пристально смотрит на меня. Мы достаточно близко к лагерю, так что факелы освещают его лицо жидким золотом. Он сердито поджимает губы, но в этот раз я обезоружил его. Он выглядит совершенно беззащитным. За своими ночными одеждами, холодной логикой и неистовыми речами он полностью обнажен в моих глазах. - Страх перед болью сердцу не поможет, Александр, - я говорю мягко, понижая голос, чтобы он стихал за стрекотом сверчков и топотом солдат в лагере. Он считает себя таким мудрым, но теперь мой черед говорить. – Это только сделает тебя одиноким, - продолжаю я. – Ты построил все эти стены, множество ворот, чтобы управлять тем, как близко будут к тебе окружающие. Построил Алезианскую крепость вокруг своего сердца, - Гамильтон застыл передо мной, как лань перед вооруженным охотником. Он понимает, о чем я говорю, и я полностью завладел им. – Но, как ты знаешь, Алезия не подчинилась Цезарю, как планировалось. Он только морил их одиночеством. Избегание любых возможных личных связей просто оставит тебя наедине с самим собой. И, возможно, ты сможешь избежать зависимости от человека, который покинет тебя, как это сделала твоя мать, но также ты теряешь шанс зависеть от кого-то, кто останется с тобой, разделит с тобой твое бремя, пройдет с тобой через твои беды и утешит твое сердце. Можешь говорить, что я неумел и не от мира сего, но я скорее буду убит горем, чем неудовлетворен. Его глаза настороженно глядят на меня. Его лицо раскраснелось, и я радуюсь тому, что он этого не скрывает. Он не позволяет жару похоти проявиться в его глазах или задрожать в его ногах, как если бы он мог наброситься на меня в порыве страсти. Все это было тем самым избеганием – омерзительным для меня, легким для него. Должно быть, при нашей первой встрече я обнаружил свое влечение, увидев эти глаза на пороге генеральского штаба, застыв от его красоты. Я дал ему оружие для того, чтобы он ударил прямо по моим мрачным желаниям, чтобы сумел избавиться от меня. Потому что если бы он сумел уложить меня за своими стенами, среди своих любовников, все, чем я был бы для него – так это законченным делом. Но если бы мне удалось отразить его удар и удержать в погоне за мной достаточно долго, чтобы истощить его силы и очаровать его, он бы потерял волю к нападению, подчинился бы и создал союз. Он был бы вынужден впустить меня. И пока эта стратегия работала неплохо. После нескольких секунд пристального разглядывания друг друга, он подходит ко мне. Он просто берет меня за руку – так, как иногда я беру руку Лафайета, и ведет меня в лагерь, к палатке генерала Вашингтона. Его походка более естественная, нежели плавная, какой она бывала на званых ужинах в обществе других джентльменов. - Ты когда-нибудь бывал в настоящих сражениях раньше? – спрашивает он. Я расслабляюсь. Он не гонит меня, но разговор окончен. Меня поняли. - Нет, - признаю я. – Пару раз я был в дозорах и стрелял из мушкетов, но в настоящем бою не был. А что? Услышав мой ответ, он хмурится и сжимает мою руку: - Потому что на нас идут шестнадцать тысяч британцев, и я очень хочу, чтобы ты выжил. Я ДЕЛЮ ПАЛАТКУ с генералом Грином, но только на словах. На самом деле я всю ночь “добровольно” помогаю ему от имени генерала Вашингтона. В мои задачи входит сбор донесений от командиров рот, учет войск, количества наших винтовок и штыков, а также доставку корреспонденции эмиссарам. Генерал Вашингтон разместил свои войска вдоль ручья на шести различных бродах к северу, в надеждах обойти генерала Хау с фланга. Он долго обсуждал этот план со мной и Лафайетом, и все мы решили, что англичане попытаются обойти нас с севера. Отправка и получение писем из полков занимают целые часы, даже если ехать верхом. Я взял и покормил лошадь капитана Ли, но как только мои ночные хождения заканчиваются, я возвращаю ее и иду обратно в дивизион генерала Грина. Я не ложусь спать до позднего вечера следующего дня. Перед сном я пишу письмо жене. На всякий случай. РАННИМ УТРОМ одиннадцатого сентября меня будит один из артиллеристов Проктора. Пикетчики заметили движущиеся огни в четырех милях к югу от Пайл-Форда, что в трех часах пути от Бирмингема, если идти по лесу. Марш начинается в четыре часа утра. Я быстро забрасываю в себя завтрак и надеваю форму, сохнущую там, где она висела уже ночь или две. По другую сторону палатки генерал Грин, уже одетый, просматривает карты. Снаружи еще темно, и поэтому приготовления освещаются факелами и кострами, на которых готовили еду. Суета тихая, но тяжелая – как затишье перед бурей. Капитаны каждой роты приказывают грузить палатки на повозки, запряженные лошадьми, вместе с личными вещами, которые увезут в Ринг-Хаус. Мужчины выстраиваются на поле, мрачные и молчаливые. Я занимаю свое место впереди. Марш начинается. В ТЕЧЕНИЕ двух с половиной часов мы идем по лужам и зарослям шиповника, ориентируясь сначала на факелы, а затем на солнце, поднимающееся над горизонтом. Добравшись до реки у Чаддз-Форда, мы останавливаемся и начинаем рыть землю для нашей пушки. Генерал Гри поручает эту работу мне и шестерым каролинцам, мы делим работу поровну. Мы заканчиваем как раз вовремя, чтобы артиллеристы Проктора присоединились к нам и принялись за пушку. Мы отступаем, чтобы занять место между генералом Уэйном и генералом Армстронгом. Две с половиной тысячи человек генерала Грина разделили на три бригады и снабдили для боя. Я иду рядом с Грином, сжимая винтовку обеими руками. В половине седьмого с запада донеслись выстрелы. В половине девятого можно заметить движение. Легкая пехота Максвелла размещена в таверне “Наковальня”, чтобы замедлить приближение англичан. Выстрелы служат предупреждением о том, что враг вступил в бой, и уже приближается. Прищурившись, я вижу вдалеке, на другом берегу реки, через деревья, ярко-красные вражеские мундиры. Белое с голубым наседает на них, но потом отступает. Я вижу напряжение, появившееся в позе генерала Грина, и начинаю жалеть о том, что отдал капитану Ли лошадь. Ожидание – самое худшее. Хотел бы я зарядить винтовку и встретиться с ними. Низкий бой барабана сотрясает мою грудь и меняет ритм биения сердца, словно объединяя с солдатами вокруг меня, превращая армию в одно живое, дышащее существо, ожидающее нападения. К нему присоединяется еще один барабан, и я переминаюсь с ноги на ногу. Мне так хочется напасть. Враг прорывается через линию деревьев к середине утра, делает несколько выстрелом над рекой, но больше ничего, так что наши барабаны умолкают. Британцы возвращаются в лес и пьют утренний чай. Чай. - Это просто нелепо! – возмущаюсь я, направляясь к генералу Грину, который все еще сидит на лошади во главе своего Первого Вирджинского полка, как и все утро до того. – Большинство наших сил сосредоточено против… - я не уверен, сколько британцев находится за рекой, но их силы кажутся незначительными. Если там больше шести тысяч человек, то они очень хорошо замаскировались. - … кажется, одной дивизии, сэр. - Терпение, мистер Лоуренс, мы идем за Третьим Мэрилендским полком через ручей в полдень, к нам уже прибыл этот приказ. Генералы Уэйн и Максвелл возглавят штурм Чеддз-Форда, генералы Салливан и Стерлинг последуют за нами, и так мы закончим окружение. Мы выступим лишь тогда, когда мэрилендцы пересекут ручей. Я достаточно хорошо знаю этот план. Я сидел с Вашингтоном и генералами, когда они его обсуждали. На практике же я вижу, как этот штурм полностью проваливается. Остатки пехоты Максвелла идут на британцев в полдень вместе с мэрилендским полком, пересекая ручей, когда мы не были готовы. Но не прошло и получаса, как наша армия снова отступила. - Сэр, мы едва прижали их! – говорю я, бегом возвращаясь к генералу Грину. Наши ряды еще даже не пересекли реку Брендивайн. Прежде чем Грин успевает объяснить, позади людей Уэйна появляются четыре лошади, направляющиеся к Грину. Самого высокого из них, генерала Вашингтона, легко узнать. Лафайет почти так же высок, как и он, и я узнаю графа Каземира Пуласки со званого ужина. Гамильтон едет рядом с генералом. Он отрывается от медленного офицерского шествия и галопирует к генералу Грину. - Планы изменились, - объявляет подполковник, спрыгивая с лошади. – Мы получили сообщение от майора Спира из таверны Мартина о том, что местность свободна. Мы ошиблись, - он взглянул на меня, - враг не разделял силы, чтобы обойти нас с севера. Они все здесь, пятнадцать тысяч человек. Не вступайте в бой, пока к вам не присоединятся северные дивизионы. Вы все еще ответственны за последнюю атаку. Трудно представить себе, что те скудные силы, которые видны нам, на самом деле умножатся на шестнадцать тысяч человек, но если донесение окажется правдивым, и нам придется столкнуться с ними без наших основных сил, мы все будем уничтожены. Генерал имеет право колебаться. Прежде чем снова сесть на лошадь, Гамильтон приближается к моему уху, крепко стискивая меня за плечи. - Удачи, - говорит он. Это все, что мне нужно услышать. Вашингтон едет обратно вверх по реке, с видом покорного судьбе человека. Он расстроен. Я был так уверен, что британцы попытаются обойти нас с фланга… Я смотрю на то, как мои друзья уезжают. Проходят часы, и люди, уставшие стоять, сидят в траве и играют с травинками, вытирают пот со лба. Лишь ближе к вечеру нас поднимают на ноги. Дивизионы генерала Салливана, Стерлинга и Стивена переводят своих людей в оборону на Бермигемском холме. … к северу. Против сил, надвигающихся прямо на нас. Генерал Корнуоллис окружает нас с фланга, как мы и думали. Вся армия двигается в два раза быстрее, стремясь покрыть всю потерянную территорию. Это просто ужасно – оказаться правым в худшем из возможных исходов. По каким-то причинам донесение майора Спира оказалось ложным, и теперь англичане наступают на нас с севера и с запада. После трех часов бесконечного артиллерийского огня к северу от наших позиций мы видим, как силы других генералов пытаются отступить. Поля усеяны людьми, патриоты сражаются с британцами врукопашную, когда девять тысяч человек обнажают клинки, а генерал Грин оживает на своем коне, срываясь на галоп и крича, чтобы мы построились в ряды, в полукруг на сто восемьдесят градусов к северо-западу, и начали ответный огонь, чтобы помочь отступающим. Две пушки присоединяются к нам. Люди выстраиваются на позиции, передние ложатся ничком, задние садятся на колени. Все стреляют из мушкетов. Когда англичане идут на нас, первые их ряды начинают падать, другие переступают и наступают на своих товарищей – и все же, они идут вперед. Медленно. Пока они не встретятся с нами. Некоторые из моих собратьев каролинцев начинает отступать, пока стреляют, направляя линию своего огня на своих же. - НЕ ДВИГАЙСЯ! – кричу я. - СТОЙ НА МЕСТЕ ИЛИ НЕ СТРЕЛЯЙ! Когда британцы оказываются в пятидесяти метрах от нас, генерал Грин выезжает вперед. Я потрясен, увидев, что Лафайет появляется позади него с поднятым мечом. - В АТАКУ! – кричат они. И мы атакуем. Мы бежим. Я бегу впереди. Мы сталкиваемся как волны в прилив. Сталкиваются тела, люди падают друг на друга. Один мужчина нападает, но когда он добегает до меня, я уклоняюсь от его меча, хватаю его, вонзаю штык ему в живот, и он падает. Он кричит… Я шокирован собой, тем безрассудством, которое охватило мои конечности – с такой легкостью отнявшие жизнь. Но кровь стучит у меня в ушах, и следом за первым нападающим приходит второй. Я принимаю его удар. Он убьет меня, если я не убью его, но сейчас не время для логики. Только инстинкты. Я хватаю его за руку и выкручиваю ее, пока моя винтовка не увиливает от его меча, а штык не вонзается в его шею. Рядом со мной вскрикивает один из каролинцев, когда через его горло виднеется вражеский клинок. Его кровь оказалась на моем лице, она горчит на губах. Я вдруг вспоминаю, среди всего этого ужаса канонады выстрелов и земли, вздымающейся у моих ног из-за взрывов, безумную картину Брюна о великой битве при Гидаспах. Александр и Порус, переплетающиеся тела людей, падающие в объятия друг друга, ярость напуганного коня, атаки людей друг на друга. Была ли эта картина точной? Так было писано это поле? Это и есть то величие? Этого не может быть. Нет никакого изящества в рыке, который срывается с моих губ, когда я вонзаю меч вражеского офицера в его же руку. Нет ничего красивого в изгибе мужской шеи, ненадолго обнаженной, когда я хватаю ее, чтобы оттолкнуть его, а он булькает, кашляет кровью от раны в животе, которую нанес другой патриот. Всего этого кисть художника не увековечит. Мы сражаемся весь день, пока не стемнеет. Постоянно слышатся крики, лязг металла, взрывы пушек. - Уклон влево! Уклон влево! Стой! Атака! Железные шары вспахивают землю. Деревья трещат над головой. Слышится огонь артиллерии. - Назад! Мы вынуждены отступать. Омерзительно. Я игнорирую этот приказ так долго, как только могу, иду за ряды своих собратьев, прямо в гущу врагов. До тех пор, пока меня не подводит лодыжка, когда я пробираюсь вперед, чтобы схватиться вновь. Моя нога выворачивается подо мной во внезапной агонии, и на мгновение я падаю. Этого достаточно, чтобы за моей спиной взлетел вражеский штык- и столкнулся с ярким мечом, и двое копыт оказались около моего лица, пока я пытаюсь встать. - Se mettre debout (Встать)! - кричит Лафайет, разрезая вражескому солдату грудь. Я поднимаюсь на ноги и ковыляю к своим. Мой друг оказывается передо мной, блокируя врага взмахами меча, отбивая удары, которые они наносят его лошади. И я отступаю, отступаю вместе с остальными. ЛЯЗГ МЕТАЛЛА еще долго отдавался эхом после того, как бой прекратился. По всему полю в самых странных позах лежали тела. Когда я говорил, что мы убиваем за свободу, я еще не убивал сам, считая, что так только поддержу грех, но теперь... во мне была какая-то тьма. Было ужасно то, как легко я принял это. Двое мужчин затащили меня на спину лошади Лафайета, и я поскакал с ним прочь с поля боя. Нам обоим помоги слезть с лошади в ближайшей палатке медиков в Дилворт-тауне. - Что с тобой случилось? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как он тянется к рукам капитана Маршалла. Он двигает стройной ногой в мою сторону, показывая на место, где его бриджи вымокли от крови немного выше колена. - Я- ах… пытался сплотить ваших патриотов, - ответил он, криво усмехаясь от боли. ХИРУРГ, КОТОРЫЙ принимает нас в офицерской палатке, смотрит на мою лодыжку и находит что-то неправильное в том, как она опухла. - Это просто ушиб, - уверяю я его, двигая пальцами ног для подтверждения. Но он хватает мою ногу и, найдя увеличительное стекло, прижимает большой палец к ранению, заставляя меня кричать. Он говорит, что кость сместилась, и лодыжка вывихнута. Мне не нужно медицинское образование, чтобы знать, что кость он вправит через надрез. К счастью, мне дозволяется быть вдрызг пьяным ради этой процедуры. Пока я пью из фляжки, хирург извлекает мушкетную пулю из бедра Лафайета. Он стонет рядом со мной, хватает мою руку и сжимает ее, пока мои пальцы не начинают болеть и багроветь. Я бормочу ему слова утешения о том, как он храбро сражался, как он был прекрасен на своем коне, как сильно его жена будет любить его боевые шрамы. А потом хирург приходит ко мне. МЫ ПРОВОДИМ ПЯТЬ ДНЕЙ, восстанавливаясь от полученных травм в тумане боли, чувств и перемещений. Армия не ждет, пока мы выздоровеем. Я одалживаю лошадь, чтобы ездить с людьми Вашингтона от дома к дому, каждый вечер к новому. Бенджамин Ринг, Джон Макивейн, Генри Хилл, Мэри Миллер, Джозеф Малин, Уорик Ферн: все они одалживают свои дома и офисы генералу и его советникам. Неспособный ходить нормально и бредящий в легкой лихорадке, я провожу все свое время в постели, когда мы занимаем дом. К счастью, Лафайета тоже на время освободили от обязанностей, и он лежит рядом со мной на своей койке, рассказывая истории из Брэндивайна. Я пытаюсь рассказать свою историю битвы в письме к отцу, но воспоминания об этом дне ускользают от меня до тех пор, пока я не засну. Тогда все образы возвращаются во всех лихорадочных подробностях. Однажды утром Лафайет спрашивает меня, скольких британцев я убил. Я понимаю, что не знаю. Я точно знаю, что у Чаддз-Форда стояла не вся британская армия. Почти все наши силы были направлены на девять тысяч англичан. Если бы мы все пошли в атаку, то могли бы уничтожить войска генерала Кнапхаузена, и столкнуться с генералом Корнуоллисом с силой… мы могли бы победить на обоих фронтах. Вместо этого, мы убежали… Пятнадцатого числа Вашингтон получил известие, что генерал Хау узнал о нашем местоположении и планирует начать наступление следующим же утром. Шестнадцатого числа я рано встаю, бужу Лафайета и мы, хромая, направляемся к лошадям, а затем едем вместе с генералом в Гошен, район у таверны “Уайтхорс”. Армия по прежнему насчитывает десять тысяч человек, и генерал Вашингтон приказывает генералу Уэйну вступить в бой с наступающим врагом, но как только началась битва, над нашими головами хлынул ужасный дождь. Лошади теряли скорость в мокрой траве, и мы были вынуждены бежать… но и англичане тоже. Это столкновение не могло способствовать моему выздоровлению, но генерал лично заглядывает к нам в комнату, которую делим мы с Лафайетом, и будит нас сам, говоря, что его бумаги выходят из-под контроля. Нам обоим не терпелось вернуться к работе. И, войдя в кабинет, я быстро осознаю причину проблем с бумагами. Я оглядываю комнату в поисках знакомой темно-рыжей головы. Нахожу только лишь несколько новых офицеров, сидящих на лавках и скрипящих перьями, занявших временно посты помощников генерала, но я не вижу его… и я понимаю, что не видел его уже несколько дней… с тех пор, как мы покинули Чаддз-Форд. Я ожидал, что он будет занят и без меня, но осознал, что не видел его и в Гошене. - Сэр, позвольте спросить, где подполковник Гамильтон? – спрашиваю я с любопытством. Скамья у стола Вашингтона удручающе пуста, и мне страшно за моего друга. Генерал поджимает губы и качает головой. На его лице читается едва сдерживаемое разочарование. - Я приказал ему сжечь амбар с мукой на переправе Дарверсера, чтобы англичане не смогли захватить его для своей провизии. Он не вернулся. - Они взяли Дарверсер неделю назад, сэр. Он бы вернулся к Вам, если бы- - Мы думаем, что его взяли в плен. Я медленно перевариваю эти слова. Гамильтон не вернулся в лагерь. Никто ничего не слышал о нем с тех пор, как он поджег амбар. Есть нескончаемое множество вариантов – он мог сгореть заживо в этом амбаре, быть убитым британцами, или правым оказался генерал. Вполне вероятно, что британцы могли взять его в плен, как правую руку генерала Вашингтона. Во время этой войны порядочное поведение было отброшено в сторону. Его могут пытать ради информации. И теперь я не мог выбросить из головы этой картины. Гамильтон со связанными над головой руками, медленно задыхающийся от давления своих собственных плеч. Тело, ободранное тонкими полосками от ножа. Следы хлыста. Британцы не… Колонисты, поддерживающие их, поднимут шум. Любой американец может быть патриотом. Как могут они не кричать от ярости, если англичане оставляют шрамы на таком красивом человеке? Но… если его настигла смерть… никто никогда не узнает… - Мы выкупим его, заключим сделку, - резко говорю я. – Правда же? Генерал смотрит на меня исподлобья, половина его внимания сосредоточена на тех грудах корреспонденции, которые взгромоздились на его столе в наше отсутствие. Он говорит пренебрежительно. - Если он военнопленный – а это только теория, доказательств которой у нас нет -, Конгресс должен одобрить мою просьбу к англичанам заключить обмен за его свободу. А учитывая, как Конгресс воспримет новость о наступлении врага на Филадельфию, сомневаюсь, что они одобрят это прошение в данный момент. - Конгресс должен был уехать из Филадельфии еще несколько недель назад, - говорю я. – Они не смогут наказать Вас за это. Если Гамильтона удерживают британцы, мы должны устроить сделку. Он знает все Ваши секреты, и умрет за них, - я тянусь к бумаге. – Я напишу отцу- Вашингтон останавливает мою руку, и я отпускаю пергамент. - Притормози, - твердо говорит он. – Это лишь теория. У нас нет доказательств. - Мы можем начать поиски, - пылко говорю я, в страхе отбрасывая в сторону всякое почтение перед своим генералом. – Я сейчас же выведу- Его Превосходительство смеется надо мной, подняв брови, и качает головой. - Поверьте мне, мистер Лоуренс, Гамильтон исчезал и на куда более долгое время, чем теперь. Вы должны успокоиться. Все, что мы можем сделать, это ждать, пока он вернется к нам… А пока, - он указал на стопки писем от офицеров и шпионов. – У Вас есть работа. Я опускаюсь на скамью, смиренный и взволнованный. Это то, чего мы так ждали, верно? Он был так взволнован… Дверь открывается. Половицы скрипят, когда входит курьер и отдает честь. - Просто бросьте в стопку, - вздыхает Вашингтон. - Сэр… - мужчина остается на месте, нервно покачиваясь на ногах. – Это от капитана Ли… Вашингтон сводит брови на переносице. Его внимание сосредотачивается на несчастном посланнике. - Я посылал его сжечь амбар с мукой на переправе Дарверсера, почему я получаю отчет только теперь? Солдат протянул письмо генералу. - И, если уж на то пошло, почему он отчитывается вместо своего офицера?! – Вашингтон повышает голос. Он избегает письма. Я не хочу, чтобы он его брал. Мужчина зажмуривает глаза, в страхе протягивая письмо еще ближе. - Сэр… Вашингтон выхватывает письмо. Его взгляд скользит по бумаге, и я боюсь тех слов, что он читает. Лафайет встает. Я поднимаюсь на ноги. Вашингтон молчит. После долгого молчания, с отсутствующим выражением лица он закрывает глаза. - … Сэр? - Подполковник Гамильтон мертв.