The Song of Alexander

Священники в черных одеяниях совершали обход, И связывали шиповником мои счастия и желания. …

Я ПРОВОЖУ свой первый день в штабе генерала под прилежным руководством маркиза де Лафайета. Сердечный и милый, он уже стал моим самым близким другом среди подчиненных генерала, которых он изо всех сил пытается представить мне на своем ломаном английском. Они держались отчужденно и, как подобает джентльменам, надменно и неприступно. Но не больше, чем тот, которого я встретил утром – Гамильтон. Он носился по делам, которые никого, кроме него одного, не касались, обособленный от остальных и величественный в своей решительности. Его красота была подобна пламени, живому и яркому, и в каждой комнате, через которую он проносился, он, помимо воли, привлекал мой взгляд. Он не сутулился над своими бумагами; даже когда он сидел, он делал это с исключительной грацией: ноги его держались ровно, точно высеченные из камня, и никогда не лежали врозь. Когда он говорил, то говорил без акцента, произнося слова самым чистым и ученым тоном. Я размышлял о его происхождении. Должно быть, он был знатного происхождения. Я поклялся себе никогда не спрашивать об этом. Не давать ему шанса похвастать. Когда обязанности Лафайета освобождают меня от его внимания, я откидываюсь во дворе позади здания под тенью дуба. Мои руки болят от утренних трудов. Я внимательно читал отчеты, составленные о предыдущих сражениях генерала. Со мной никто не говорит. Меня легко игнорировать. Я ВСТРЕЧАЮ ГЕНЕРАЛА ближе к вечеру, что для него, должно быть, сущий пустяк. Он прибыл в нашу штаб-квартиру на Маркет-стрит с заседания Континентального Конгресса и, судя по всему, был измотан. И все же он показывал себя стоически и вел себя как джентльмен. Меня сразу же поразил его образ: высокий, широкоплечий, со старческими глазами. Я отдаю воинское приветствие и принимаю его знаменитую доброжелательную улыбку, а затем позволяю Гамильтону представить меня. Я теперь почти привык к этому – к той пышности, которую носила моя фамилия в Америке. За ней стояло имя моего отца. - Джон Лоуренс, сын Генри Лоуренса, президента Конгресса. Гамильтон был прав. Я не без рекомендаций. Я прибыл с рекомендательной запиской от обоих выдающихся братьев Ратледж и оказал Вашингтону услугу, передав его сообщения. Генерал писал мне лично, приглашая присоединиться к его семье, но теперь я чувствовал себя так, словно прибыл сюда исключительно благодаря фамилии. Когда подполковник знакомит меня с кратким перечнем похвал от моего отца, я хочу задержаться на этих словах, но у меня нет подобных прав. Я этого не заслужил. Поэтому я стою молча, пока генерал не протягивает мне руку для рукопожатия. Я даю ему обещание упорно трудиться и быть верным, и он принимает его, а затем спрашивает, где я расположился в городе. Я рассказываю ему о квартире, которую снимаю в городе, и он приказывает мне перенести мои вещи в его личную штаб-квартиру, туда, где живут его ближайшие советники. Я скорее ощущаю, чем слышу, как Гамильтон насмехается надо мной. Не могу его винить. Но, словно в наказание, Вашингтон предлагает ему помочь мне перенести мои личные вещи в его собственную комнату, а затем отпускает нас из своего кабинета. Когда мы отходим от двери, я ловлю себя на том, что быстро шагаю рядом с этим человеческим вихрем. Движения Гамильтона полны ярости. - Вам нет необходимости помогать мне с вещами, - быстро говорю я, когда мы уже находимся около двери, и он наваливается всем телом, чтобы открыть ее. – Я не привез столько, чтобы нести вдвоем. Он обдумывает мои слова, окидывая меня скептическим взглядом, но я не лгу. Я взял лишь меч, кое-какую одежду и пару личных вещей. Он мне не верит. - Тем не менее, я сопровожу Вас, - говорит он и открывает дверь. Я тянусь, чтобы закрыть ее. - Я уверен, что Вы сумеете потратить время с большей пользой. Гамильтон не верит, что я заслужил место рядом с генералом Вашингтоном. И так как я уже чувствую, что его грудь вздымается от нового протеста, я одобряюще улыбаюсь, поддразнивая: - Хотя я и рад тому, что Вы так жаждете, чтобы я переехал к Вам. Мои слова возымели необходимый эффект. Он отстраняется от дверной ручки и поворачивается ко мне, одаривая холодной, уничижительной улыбкой: - Моя комната пустовала слишком долго. Я предпочитаю делиться. Здесь нет никакого подтекста, но я знаю, что он подразумевал в своих словах некий эвфемизм. Это слышно по тону его голоса, по дерзкому и вызывающему выражению лица и той тяжелой тишине, которая следует за его словами. Как этим утром; словно он смотрит, осмелюсь ли я флиртовать с ним. Словно он не верит, что я стану. Мы меняемся местами. Он отходит от двери, а я направляюсь к ней, полный вежливости. Я оборачиваюсь на пороге, держась вызывающе: - Вы не впечатлили генерала тем, какие у меня красивые глаза. На мгновение повисает тишина. Он не улыбается, но я вижу, что удивил его. Я чувствую себя победителем. Он быстро находит ответ. - Генерал не оценил бы этого так, как оценил я, - и он закрывает за мной дверь прежде, чем я успеваю ответить. Я ВОЗВРАЩАЮСЬ на Маркет-стрит поздно вечером с сумками и винтовкой на плече, предвкушая новую встречу с Гамильтоном – вопреки себе. Он остр на язык, грубо красив, ведет себя на манер титулованного аристократа, и я хочу сразиться с ним остроумием, пока между нами не разверзнется земля. Лафайет предупреждал меня, что Гамильтон в конечном счете расположит себя ко мне, но симпатии в ответ он не проявит. Очевидно, Гамильтон считал себя выше всяких привязанностей. Я обдумываю опасность возникновения чувства безответной дружбы к этому человеку, и решаю, что это не может смутить меня. Если бы меня меньше влекло к нему физически и если бы я меньше верил в свою сдержанность, которая не сможет удержать меня от этого влечения, я бы беспокоился о желании подружиться с человеком Вашингтона, просто чтобы испытать себя. Но, как бы то ни было, я знаю, что меня слишком увлекают его телесные качества, и я слишком ведом собственными желаниями, чтобы искать его дружбы. Лафайет показал мне комнату Гамильтона, которая была как раз напротив его собственной, так что я нахожу ее без труда. Дверь закрыта, и за ней тихо, так что я предполагаю, что подполковник Гамильтон уже лег спать. Я вхожу тихо, прикрывая свечу ладонью и подпираю дверь ногой, чтобы внести сумки… Я обнаруживаю, что комната пуста. Для городского жилья маленькие комнаты - обычное дело, но по размерам комнаты Гамильтона я понял, что она и без того предназначалась только для одного человека. Я зажигаю небольшие свечки, стоящие на столе. Комната тщательно убрана, все личные вещи ее обитателя убраны в несколько коробок. Здесь только одна кровать, аккуратно застеленная. Под окном собран мягкий тюфяк, где я, вероятно, буду спать. Я убираю винтовку Гамильтона, вешая ее на ее ремень в ноги его кровати, а на ее место ставлю свою. Мои вещи не занимают много места. Хотя, похоже, Гамильтон будет отсутствующим соседом по комнате. Я снимаю с себя лишнюю одежду, и остаюсь в тонкой льняной рубашке и чулках. Я не заметил, чтобы в окнах генерала горели свечи, и единственное, что я слышал, было храпом других людей, спящих в этом штабе. Ненадолго я задумываюсь о том, что Гамильтон попросил сменить комнату, пока я ходил за вещами, но быстро отбрасываю эту мысль. У меня есть дела поважнее, чем отсутствие Гамильтона. Я полон энергии, только что выпустился из колледжа. Я предпочитаю работать при свечах. Так что я достаю томик с отчетами о предыдущих сражениях генерала и сажусь на свой тюфяк, чтобы приняться за работу. Я хочу знать все о характерных для него маневрах, о реакции британцев на них. Я ищу закономерности и переписываю их в свои заметки, знакомлюсь с именами игроков на каждом поле. В последних отчетах я ищу имя Лафайета, но, похоже, его прибытие было неожиданным. Когда я читаю о маневрах и статистике задействованных сил, я несколько раз натыкаюсь на имя Гамильтона в боях по всему Нью-Йорку. Там упоминается безрассудная храбрость, логистический гений и блестящая тактика. Теперь я понимаю, почему он так быстро занял свою должность в столь юном возрасте. Я понимаю его подозрения на мой счет. МОЯ СВЕЧА почти догорела, когда дверь спальни тихо открылась. В комнате было так темно, что я бы ничего и не заметил, если бы не поток свежего воздуха, пробежавший по моим ногам. Гамильтон входит со свечой в руке, прикрывая ее ладонью, видимо, ожидая, что я буду спать. Я чувствую на себе его взгляд и поднимаю голову. - Мистер Лоуренс… Вы не устали от своих странствий? Я небрежно пожимаю плечами. - Не слишком, - мой голос стал грубее из-за молчания. Я сажусь на тюфяк, и в этот момент он наклоняется и выхватывает подушку, на которую я опирался. Я ужасаюсь внезапности этого движения, прежде чем понимаю: - Вы намеревались спать здесь? - Из вежливости, да, - говорит Гамильтон, бросая подушку на кровать. Его плечи поникли от изнеможения. – Но, судя по тому, что Вы освободили мне место, спите на полу. - Вежливо, - сухо отвечаю я, подсовывая сумку с одеждой себе под спину. Я смотрю на то, как он начинает раздеваться, отворачиваясь от меня и развешивая свою одежду в маленьком платяном шкафу. Под форменным сюртуком и жилетом на нем такая же рубашка, как и на мне, хотя ее ткань и кажется более грубой. Она липнет к его телу там, где собирался жар, демонстрируя тонкое тело и мускулистые спину и плечи. Я думаю о том, что если бы он снял и ее, его тело было бы подходящей целью для художника. Изящные, стройные руки, выделяющиеся мышцы. Когда он вновь поворачивается к кровати, я могу разглядеть его гардероб, и замечаю охотничью рубашку, которую он повесил позади, в куче зимних вещей. Я ценю практичность северной моды, но на нагрудном кармане этой рубашки имелась золотая эмблема “Свобода или Смерть”, так что я невольно смеюсь. Он приподнимает бровь, глядя на меня, пока снимает свои бриджи. Мы встречаемся взглядами, он следит за моим, а потом смеется над собой. Его улыбка сверкнула белизной в слабом свете свечей. Я осознаю, что это первый раз, когда я вижу искреннюю улыбку на его лице. Его человечность меня удивляет. - Видели бы Вы повязку, - говорит он, снимая брюки и стягивая их с обоих коленей. – Я начинал митинги в школе с парой других мальчишек. Мы воображали, будто бы мы – армия ораторов, - он снова смеется и качает головой. Я не могу сдержать улыбку, зная теперь, как отличился подполковник в битвах по всему Нью-Йорку. Должно быть комично размышлять о днях юности в колледже, зная это. - Почему Вы до сих пор не избавились от нее? – смеюсь я. Он изображает оскорбление: - Да будет Вам известно, что я сам сшил ее – это теплая одежда! – и он закрывает шкаф. Я снова смеюсь и собираю бумаги, которые просматривал, ощущая, что подготовка ко сну должна пройти у нас обоих единогласно. Я засовываю бумаги в ящик для писем. Я еще не прочел их до конца, но уже достаточно осведомлен, чтобы быть уверенным в том, что правильно понимаю свои обязанности и то, чего от меня ждут при их исполнении. Когда Гамильтон откидывает один угол одеяла и забирается внутрь, я задуваю свечи, и между нами сгущается тьма. Он лег ко мне боком, слегка приоткрыв губы, и небрежно закинул руку за голову. В холодном голубом свете, проникающем через окно, я различаю очертания его лица, совершенные и неземные. Он - олицетворение разочаровывающей красоты. Из тех, кто предвкушает тщеславие. Но я больше не уверен, что он на нем настаивает. - Где Вы были? – говорю я, чувствуя себя странно, когда мой голос переходит в шепот. – Вы вернулись довольно поздно. Он открывает глаза, затем снова закрывает и поворачивается ко мне спиной. - Вашингтон просил моего совета по поводу его заседания в Конгрессе, - ответил он пренебрежительно. Его человечность ускользает, а моя неприязнь возникает вновь. Я не завидую его положению – я знаю, что он заслужил его, но я отказываюсь восхищаться им или его непокорностью. Я укладываюсь, но засыпаю с трудом. ГАМИЛЬТОН БУДИТ меня рано утром, переодеваясь и ополаскивая лицо в умывальнике. Видно, что он пытается двигаться тихо, но я чутко сплю. Я думаю о том, чтобы притвориться спящим до тех пор, пока он не уйдет, но слышать его извинения, когда я сажусь и спрашиваю, что он делает, слишком приятно. - Солдаты каждое утро упражняются, и я вместе с ними, - поясняет он. – Это единственная возможность побегать. Я поднимаюсь с тюфяка, задумываясь о том, насколько это обычно для адъютантов генерала общаться с другими солдатами. - Я составлю Вам компанию. Он берет пару туфель на мягкой подошве и бросает на меня скептичный взгляд. - Все лучшие офицеры тренируются со своими людьми, - говорю я, наклоняясь, чтобы взять сумку с одеждой и порыться в ней в поисках рубашки и брюк. – И у меня такое чувство, что мне следует знать больше о тренировках полка генерала Вашингтона. Гамильтон больше не задает вопросов. Он оценивающе глядит на меня, поджимая губы, и затем садится, чтобы обуться. МАРКИЗ ДЕ ЛАФАЙЕТ уже на улице, громко зачитывает список имен. Он одет несколько экстравагантно для обычной тренировки: плиссированная рубашка с галстуком и жилеткой, застегнутой на золотые пуговицы. Я думаю, это самое простое одеяние, которое у него только было. Он с трудом произносит некоторые фамилии, на что солдаты фыркают и насмехаются над ним до тех пор, пока Гамильтон не гаркает на них, чтобы они прекратили. Лафайет запинается о фамилию “Фэйрклоу“. Никто не смеется. Я стою в стороне, позади пары собравшихся офицеров. Из всех людей, которых Лафайет представил мне вчера, к моему удивлению на тренировки с батальоном пришло всего только несколько. Я громко бормочу вслух, и человек, который стоял рядом со мной, наклоняется, чтобы заговорить. Тилман, так его звали. Еще один адъютант генерала. - Большая часть армии распределена по лагерям за городом. Сержанты руководят их учениями. Если так мало людей могут позволить себе остаться в Филадельфии, к чему просыпаться, чтобы потренироваться со всеми? Солдаты выстраиваются в четыре колонны. Я иду впереди, растягивая ноги, и люди позади меня делают то же самое по указанию маркиза. - Пусть Лафайет идет впереди. Гамильтон пробирается ко мне, покачиваясь на носках обуви. Его волосы слабо завязаны сзади, и он кажется еще моложе – мальчишкой, предвкушающим упражнения. Я нахмурился. - Я отойду, если маркиз попросит меня, - твердо говорю я, намереваясь вести колонну как офицер. - Нет, я имею в виду – твое место позади, - говорит он, легонько подталкивая меня, чтобы я вышел из строя. Его губы кривятся в уже знакомом мне вызове, а его рука скользит по моей спине, как язычок пламени. – Уверен, для тебя это место подойдет. Я вздрагиваю от его прикосновения, рывком шагаю вперед и поворачиваюсь к нему. Его флирт становится зловещим, а я начинаю чувствовать себя оскорбленным подобными приказами. Новичок я или нет, но я прибыл сюда с рекомендациями, меня сюда пригласили. Я не хочу, чтобы меня отпихивали в сторону. - Я бы предпочел идти впереди, сэр. Обе его брови приподнимаются от проявленной мной враждебности. - Замечательно, - говорит он, но эти слова больше похожи на отказ, чем на согласие, - но нам нужны офицеры в тылу. - Ты пойдешь в тылу. - Не приказывай мне! – голос Гамильтона возвышается, и я немедленно умолкаю. Я смотрю ему в глаза с вызовом, хотя все во мне хочет опустить взгляд и пялиться себе под ноги. Он, кажется, осознает, что вскрикнул, и его губы вытягиваются в тонкую линию. – Это хорошая позиция, - повторяет он после долгого молчания. – Пожалуй, самая важная. Отстающим нужен кто-то, кто будет их подталкивать. Кто-то с сильным голосом. - Это не первая моя тренировка, - снисходительно замечаю я и отхожу от него. Гамильтон со злостью наблюдает за тем, как расстояние перед нами растет. - Тогда ты знаешь характер этой армии, - говорит он. – Ты знаешь, что у нее есть воля, высокая мораль, но слабая дисциплина. Мужчины сильны и мужественны, но они выпадают из строя, нарушают линии и останавливаются, чтобы перевести дух. Разве хорошее руководство не… поддержит их? – он подходит ближе, и вызов из его голоса не исчезает. Он звучит в каждом слове. Наши взгляды сталкиваются. – Пусть Лафайет ведет. Он хорошо знает путь и задает быстрый темп. Попробуй крикнуть вместе со мной, - со мной… - если у тебя хватит на это сил, конечно. Солдаты заняли свои места в шеренгах, и маркиз встал впереди. Сержанты от каждой роты стояли около своих людей. Легко оттолкнувшись, я отхожу от Гамильтона и бегу в конец строя. Я слышу, что он радостно смеется и пускается в погоню. МЫ ОТДЫХАЕМ около реки Скайкилл, что сразу за городом. В городе имеется колодец со свежей водой, чтобы мужчины могли ополоснуть покрасневшие щеки и попить, сложив ладони на манер чаши. Когда они напиваются водой до предела, она заливает мощеную улицу, и солдаты снимают обувь, чтобы окунуть ноги в прохладу. Я довел себя до изнеможения, задыхаясь, и обливался потом. Я чувствую, как скопившийся в руках и ногах жар возвращается к моему лицу, когда я прекращаю бег. Я стою позади колонны мужчин, чтобы попить, ставя собственные нужды ниже их. Впереди меня Гамильтон снял рубашку и беспечно сунул голову под фонтан. Это подло, это недостойный и эгоистичный поступок по отношению к людям, которые ждали своей очереди, чтобы выпить воды. Совсем не похоже на дисциплину, о которой говорил Гамильтон, но, будучи истощенным, я не могу сердиться на него за то, что он поступил так, как хотел бы я сам. Когда он откидывает мокрые волосы назад, он брызгает на шеренгу солдат позади. Они смеются и брызгаются на него в ответ. Между Гамильтоном и солдатами завязывается короткая битва. Последние имеют численное преимущество, но первый все еще находится около воды, что позволяет ему черпать воду и направлять брызги прямо в толпу. Лафайет оглушительно кричит и ведет своих людей на этого нового врага. Мужчины брызгаются на Гамильтона, складывая руки и зачерпывая воду, пока позади меня не раздается пронзительный крик. Три молодые леди выбегают вперед. - Стойте! Пожалуйста, вы же затопите грядки! Я ухмыляюсь, предвкушая шанс поглядеть, как подполковник Гамильтон управляется с женщиной. Но Гамильтон только спрыгивает со своего места и складывается в идеальном поклоне, поднимаясь, чтобы взять одну из молодых женщин за руку и нежно поцеловать ее костяшки пальцев. Ее щеки вспыхивают, но он делает шаг вперед, мягко прислонившись к ней и что-то бормоча ей на ухо. Он не вернул рубашку на место, и его чистая кожа блестела от воды и нашей пробежки. Эти бедные дамы. Я БЫСТРО УЗНАЮ, что Гамильтон вовсе не так величав, каким кажется. Под его уравновешенностью и покорностью скрывается другой человек, полный озорства, сдерживаемого в профессиональной среде. Но когда позволяет ситуация, он не медлит, демонстрируя свое остроумие и чувство юмора. Достаточно умно, чтобы произвести впечатление, и достаточно просто, чтобы развлечь. Подчиняясь приказу, я вынужден проводить с ним больше времени, чем я бы того хотел. Генерал говорит мне следовать за тремя его адъютантами до того, как он сможет назначить меня четвертым. До того он снабжает меня чтивом и поручает мне вести личную переписку и заниматься переводом. Поэтому я сижу в кабинете генерала среди ближайших его людей, и пишу. Судя по всему, каждый человек в штабе выполняет некую жизненно важную для генерала работу. Мистер Харрисон придает корреспонденции Вашингтона особую выразительность. Милый Лафайет читает бесконечные анналы британских сражений и отчеты континентальной разведки, дает рекомендации по передвижению войск и маневрированию, обучению и вооружению людей. Гамильтон заведует всеми вопросами логистики, снабжения, финансов, внешней дипломатии и переводов. Я не могу себя обнаружить той области, в которой был бы нужен генералу… Если только не в сфере обеспечения подчиненных генерала с помощью имени моего отца… Мне противно от мысли, что это может быть единственной целью моего пребывания здесь. Мои беседы с генералом Вашингтоном коротки и лаконичны, но благодаря его теплоте я понимаю, что это не связано с его недобрыми чувствами ко мне. Мой отец говорит так же – спокойно, почтительно и авторитетно. Я знаю о чувствах генерала, его письмо приглашало меня стать членом его семьи, и по какой бы причине меня не выбрали для этого, я чувствую себя так, словно меня приняли. Я провожу свои дни с Лафайетом, как проводил бы с братом. Он часто общается со мной, прямо и пылко – иногда по-французски, но чаще по-английски, поскольку я указываю ему на ошибки, а он ценит возможность попрактиковаться. Он остается рядом со мной, когда я отправляю Шрусбери за покупками и упражняюсь в фехтовании. Я одолжил ему свою самую большую, наименее строгую рубашку, и он надевает ее каждое утро перед упражнениями. Он стирает ее вручную каждый день, потому что после тренировок она липнет к нему из-за пота. С его жилетов исчезли все золотые пуговицы, и у меня нет никаких предположений, куда он мог их деть. Мистер Харрисон более сдержан в своих эмоциях, но он показывал мне свои рисунки, и я заметил, что он достаточно талантлив, чтобы нарисовать человека похожим на самого себя. Я предложил ему заняться анатомией, но он утверждает, что это лишь мимолетное увлечение, и лучше ему сконцентрироваться на юридическом деле. Я считаю позорным забрасывать страстно любимое дело, но оставляю эту тему в покое. Фитцджеральд, ярко-рыжий и с заметным ирландским акцентом, привносит юмор и оптимизм в тяжелую офисную атмосферу. Он напевает песни, пока мы перебираем бумаги, и выстукивает пальцами и ногами мелодии, что заставляет меня улыбаться ему. Тилман, Уокер и Мид говорят на чистом французском, хотя их говор и лишен текучести, характерной для людей, которые провели некоторое время за границей. Они не так часто проводят время в кабинете генерала, больше путешествуя, чтобы передавать сообщения Вашингтона. Когда я усаживаюсь, иногда вижу их, одного за другим. Они все представляются мне приятными и открытыми людьми. Гамильтон продолжает носить маску. Я не доверяю ему из-за его флирта. Я не давал ему повода испытывать ко мне неприязнь, но он знает, что он мне не нравится, и вместо того, чтобы спросить почему, он пытается заставить меня полюбить его. Заставить восхищаться им, как это делают другие адъютанты. Он держится царственно, безупречно говорит по-французски каждый раз, когда видит Лафайета рядом со мной, правит мою грамматику в записях генерала, кричит на меня во время упражнений. В лучшем случае наши отношения радушны, в худшем – кокетливы. Он избегает ссор, недоговаривая, и поскольку он знает, что меня не прогнать с помощью слов, он давит до тех пор, пока я не задумываюсь о том, хочет ли он меня избить, или затащить к себе в постель. Я не противостою ему, поэтому мы не ссоримся открыто, но некоторая атмосфера враждебности не исчезает сама по себе, а только нагнетается и скручивается между нами в узлы. Любопытно, что он не воспользовался тем, что мы делим одну спальню, и не стал использовать ее для того, чтобы создать мне новые неудобства. Совместное проживание в комнате осложняется только тем, что я плохо сплю и тем, что я вынужден заставлять себя просыпаться раньше него. Он встает рано сам по себе, но это стоит того, чтобы увидеть его потрясенное лицо каждый раз, когда я бужу его, чтобы отправиться упражняться. Не думаю, что он привык к тому, что кто-то идет в ногу с его энергичностью. Даже когда мы оба ложимся поздно, он приходит в комнату, полный энергии, со страстью говоря о своих идеях о Соединенных Штатах, о его убеждениях в необходимости хорошей федеральной системе по управлению колониями, о своих планах на логистику по объединению всего континента. Он разглагольствует об империях, правах человека, и хотя его идеи блестящи в своих обобщениях, я ставлю против них свои собственные. Мы спорим до тех пор, пока оба не исчерпываем себя, пока наши речи не начинают звучать, как разговор двух глупых богов. Когда он наконец засыпает, он не храпит, но само его присутствие мешает мне, мешает закрыть глаза. Его легкое дыхание, перепутанные во сне руки и ноги. В нем есть жизнь, которая заметна даже в покое. Это заставляет саму смерть выглядеть просто глупо. Я понимаю, что имел в виду Лафайет, когда предупреждал меня о дружбе с Гамильтоном. Этот человек – живая мечта. Поэтому я принципиально сопротивляюсь его чарам. Есть что-то бесчестное в его оптимизме… что-то опасное есть в том, чтобы желать его. - ПОСТУПИЛИ жалобы на то, что мужчины домогаются женщин в городе, - говорит генерал однажды вечером, когда мы все трудимся при свечах за длинным дубовым столом. Все перья замирают, в воцарившейся тишине громко шуршит пергамент. Мы поднимаем взгляды. Генерал – нет. Он смотрит на письмо городского комиссара с разочарованием. Я сижу рядом с Лафайетом, чтобы переводить некоторые слова, ему непонятные, а Гамильтон сел напротив меня, чтобы терзать мою ногу под столом своей, ласкаясь и извиваясь ею. Но вот пальцы его ног перестают двигаться на полпути к моей икре и он обращает свое внимание на генерала, встает со скамьи и выхватывает письмо из-под носа Вашингтона. Он приносит его к нашему столу и молча принимается писать ответ – официальное извинение. Его челюсти яростно сжимаются, а в комнате чувствуется напряжение от его гнева. Я смотрю на него. Моя рука застыла на куске пергамента, где я пытался – безуспешно, - написать письмо отцу. Вдруг я решаю разрушить его напряжение. - Они следуют твоему примеру, - шепчу я, наклоняясь к нему через стол. Он резко поднимает голову, возможно, ужаснувшись, услышав, что его собственные мысли прозвучали вслух. - Они следуют своим низменным желаниям, ведут себя как скоты- - Потому что ты показал им, как это делается. - Я такого не делал, - шипит он. - Те леди у реки Скайкилл, - говорю я, наклоняясь еще ниже к столу. Он следит за моими движениями, прищурившись. – То, как ты джентльменски флиртовал, самоутверждался перед этими женщинами. На глазах у всех этих мужчин, ты будоражил их воображение, чтобы избежать ругани, - я ухмыляюсь и поднимаю брови. Я не притворяюсь, будто бы меня не забавит это, но в моем голосе нет обвинения. Он должен понять мои поддразнивания – его действия были безобидны. – Теперь все мужчины считают, что могут мило ухлестывать за дамами. Он моргает, возвращает перо к бумаге и смотрит вниз и в сторону от меня, почти застенчиво, если он вообще способен на это чувство. Он говорит тише, шепотом, так что мне приходится следить за его губами, чтобы понять сказанное: - Тогда они, должно быть, ошибаются. Единственное воображение, которое я пытаюсь будоражить – твое, - его взгляд бросается к моему лицу в лживом смущении. Я пинаю его под столом, и его плечи сотрясаются от едва сдерживаемого смеха. Кабинет генерала снова погружается в уютную тишину. Тихие звуки перьев, царапающих бумагу. Летний ветерок, касающийся ставней. Мы все воображаем те творческие выговоры, которые падут на солдат за их непристойное поведение. Гамильтон отказывается от наших идей и вскоре пускает лист по столу, чтобы мы все сумели удовлетвориться прочитанным и перестать отвлекаться от работы. Один за другим адъютанты заканчивают работу в штабе и уходят спать. Все, кроме меня и Гамильтона, уходят, когда маркиз заканчивает свою последнюю диаграмму. Он нацарапал несколько карт с примечаниями, нарисовал неточные копии и разукрасил страницу стрелками, кругами и крестиками. Он поднимался несколько раз, чтобы объяснить эти обозначения генералу, прежде чем тот отправил его обратно, чтобы продолжить работу. Я все еще мучаюсь над своим письмом к отцу, когда маркиз встает, чтобы уйти, и желает нам с Гамильтоном спокойной ночи. Он отправляется к столу генерала, чтобы сделать то же самое, но более официально. Дверь за Лафайетом закрывается, и я поворачиваюсь обратно к столу. Мой взгляд цепляется за ужасающую стопку писем, над которыми Гамильтон стоически корпит. Его перо движется спокойно, не тревожась от той работы, что его еще ждала впереди. Теперь закончить свое письмо уже не так сложно. Я записываю адрес, подписываю свое имя и откладываю письмо в сторону, чтобы протянуть руку через стол и взять часть корреспонденции Гамильтона. Но как только моя рука касается стопки, по ней резко шлепают. - Что ты делаешь? - У тебя большая стопка, и уже поздно, - объясняю я. Это же очевидно. – Я помогу. - Спасибо, - он прищурился, - я вполне способен сделать это сам. - Я это не опровергаю… - Гамильтон, - раздается над нами умиротворенный голос Вашингтона. Генерал не отрывал глаз от своего пера. – Позволь. - Мне не нужна помощь, сэр! – сопротивляется он. Генерал отрывается от письма и бросает на адъютанта бесконечно терпеливый взгляд. - Но мистеру Лоуренсу нужна работа, а у тебя ее более чем достаточно, - говорит он. Я вижу, как после секундного колебания Гамильтон перестает спорить. — Возможно, с его помощью тебе удастся сегодня поспать несколько дольше, чем пару часов. Гамильтон смотрит на меня, поджимая губы, и затем выражение его лица смягчается, и он недовольно морщит лоб, словно провоцируя меня на поиски двусмысленности в словах генерала. Провоцируя на мысли о том, как бы я мог обеспечить ему сон. Он хочет отвлечь меня от его работы. Я закатываю глаза от его нахальства и бросаю многозначительный взгляд на стопку писем, пока он не фыркает, проигравший, и не берет одно письмо сверху, чтобы толкнуть его в мою сторону. - Мистер Гамильтон, - упрекает тон Вашингтона, который не одобрил неумение своего адъютанта разделять работу справедливо. Но Гамильтон не двинулся с места: - Он может взять еще из моей стопки, когда закончит с этим, - говорит он, защищаясь. Генерал удовлетворенно хмыкает и продолжает свое письмо. Я принимаюсь за работу, переписывая письмо генерала Нокса, и пока я пишу, я замечаю, что перо Гамильтона заметно ускорилось. Я слышу, как оно несется по странице, едва успевая нырнуть в чернильницу. Его рука шлепает по стопке, когда он выхватывает новое письмо. Я пишу быстрее. Я шлепаю по стопке. Он пишет быстрее. Мы заканчиваем со стопкой до того, как генерал заканчивает письмо к своей жене. КОГДА МЫ РАЗДЕВАЕМСЯ перед сном, Гамильтон, как обычно, начинает наш разговор, но сегодня он кажется другим. Его голос, обращенный ко мне , звучащий показушно, больше подходил для званого ужина, нежели для интимности затемненной спальни. - Генерал Вашингтон сказал мне, что он официально представился твоему отцу на заседании Конгресса в тот день, когда ты приехал. Я поднимаю глаза от умывальника, в котором споласкивал лицо, и с любопытством смотрю на него. Он прислоняется бедром к спинке кровати. Его глаза честны, а руки скрещены на груди, словно в попытке защититься. - Он сказал мне, что никогда не имел шанса встретиться с твоим отцом до тех пор, пока не получил известие, что ты прибудешь к нам. Он никогда не был заинтересован в этой встрече, пока тот заседал в Конгрессе, и до сих пор плохо знает его… Я медленно поглощаю эту информацию, и что-то теплое сжимается у меня в горле. Это означает, что я здесь не только благодаря известности моей фамилии. Генерал хотел, чтобы я стал членом его семьи, но… - Почему ты рассказываешь мне об этом? Гамильтон пожимает плечами и отворачивается, чтобы залезть в постель. - Подумал, что ты захочешь знать. РОВНО ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ после моего прибытия Лафайет врывается в кабинет генерала, раскрасневшийся и неудержимо улыбающийся. Уже поздно, и люди уже заканчивали с работой и отправлялись спать. Гамильтон почти закончил свои прошения к Конгрессу о поставке новых мушкетов и штыков, а я остаюсь здесь и делаю вид, что переписываю письмо к отцу с одной только целью – задержаться позже, чем Гамильтон. Улыбка Лафайета сияет, он не ждет разрешения говорить: - Победа, mon Général ! Я встаю. - Генерал Старк- в Валумсак, Нью-Йорк… - les milice du Massachusetts - ах… побеждены… - une force de l'armée Бургойна! Гессенцы, драгуны Брунсвика, les Canadiens , les loyalistes , et Indiens - ах… - больше… тысячи погибших! Но… число должно быть… больше- по улицам течет de sang Britannique ! Гамильтон теперь тоже на ногах. Он переводит слова Лафайета там, где он затрудняется с английским из-за своего волнения. Я слишком потрясен, чтобы помочь ему. Генерал Старк нанес огромные потери британским войскам в Нью-Йорке. Потери будут стоить многого. Это блестящая новость. Со дня моего прибытия в Америку, я не слышал ничего, что относилось бы к войне больше, чем это, но бой все еще в неделе пути от меня. Внезапно, все оказывается реальным. - Старк enveloppait les forces de Burgoyne - ах… когда они пытались это сделать… захватить pour les horses et provisions . Старк… взял пленников и убил le Lieutenant Бургойна, месье Баум- Бургайн послал подкрепление и он… уничтожил и их! Слов не находилось. - Поддержка pour les Britannique … пала на севере! Они видят нашу… решимость! И боятся нас! Вашингтон не нуждается в переводе. - Мистер Лоуренс, - я резко оборачиваюсь к нему, - подготовьте письмо комиссарам Франклину и Дину с известием об этих событиях. Скажите, чтобы они как можно скорее передали это на суд французам. Генерал-майор Лафайет, - мой милый друг встает рядом со мной, его щеки все еще пылают, он глупо улыбается, - помогите ему. - Да! Mon General! - Принесите наброски этой же ночью, и с утра мы первым делом просмотрим их вновь. Мы киваем одновременно. - А я, сэр? Вашингтон кидает взгляд на своего адъютанта и кивает: - Заканчивайте свое письмо в Конгресс, Гамильтон, - говорит он с пренебрежением. Он собирает свои письма, кладет их в ящик для почты и закрывает его. – Надеюсь, джентльмены, вы закончите все сегодня вечером. Я думаю, люди должны услышать об этой победе лично от меня. Они могут забыть об утренних упражнениях, да будет проклят сон. - Oui! – Лафайет говорит, словно бы в поддержку, и мне сложно не улыбнуться. Вашингтон оставляет нас, одаривая своей редкой улыбкой, прихватывая с собой пальто и шляпу. Я вижу, как плечи Гамильтона опускаются, когда за генералом закрывается дверь. Едва заметное движение, которое выдавало его истинные чувства. Я не вижу его лица, но мне кажется, что он гонит прочь хмурость, потому что, поворачиваясь ко мне и маркизу, он лучезарно улыбается: - Победа! Рядом со мной Лафайет подскакивает на цыпочках. - Это отличные новости, - соглашаюсь я. – Теперь у Франции не будет поводов для сомнений в нашей решимости. - Oui! - Вам, джентльмены, необходима помощь в составлении письма комиссионерам? – с надеждой спрашивает Гамильтон, уже хватаясь за перо. - Думаю, мы справимся без нее. Это правда, но я жалею, что сказал это. Он выдыхает. - Ах… конечно, - с трудом выговаривает он. – Я вовсе не сомневался в этом, - он неуверенно улыбается, и я удивляюсь тому, как умело он носил маску раньше, когда теперь выдает все свои эмоции так открыто. – Тогда я предоставляю это вашим рукам, поскольку я… честно закончил собственные письма. Я осознаю, что он симулировал работу, так же как и я раньше. Вероятно, по тем же причинам. Я чувствую себя глупо от того, что вынуждал нас обоих бодрствовать, притворяясь, что пишу отцу. Его руки двигаются неохотно, когда он собирает свои вещи. Отвергнутый сын, ненужный в данный момент. Я вспоминаю его слова пару ночей назад. Именно Гамильтон убедил меня в том, что я в самом деле достоин находиться здесь – он увидел мою неуверенность и заверил меня, что генерал выбрал меня не за отцовскую фамилию. Я встаю прежде, чем он уходит, и накрываю тыльную сторону его ладони своей, чтобы остановить его. - Я познакомился с мистером Франклином несколько месяцев назад, - говорю я, - как раз перед отъездом из Франции, - вот, почему генерал попросил меня написать это письмо, а не тебя. – И комиссары послали Лафайета по той же причине. Вашингтон уверен, что они узнают наши имена в подписи… Гамильтон все понимает. Он смотрит на наши руки секунду, прежде чем поднять глаза и встретиться со мной взглядом. Медленная, благодарная улыбка касается его губ. Его рука движется под моей. Длинные, изящные пальцы двигаются, чтобы обхватить мои. - Уверен, Вы произвели благоприятное впечатление. - Будем надеяться. Лафайет смеется и хлопает меня по плечу: - Месье Франклин… ценит beaux hommes с… сердцем, жаждущим свободы, - он проводит большим пальцем по линии моего подбородка и улыбается. – А вы, месье Лоуренс, одновременно красивы и чистосердечны! Гамильтон хихикает и одной рукой упаковывает свои письма, чтобы второй тепло держаться за мою. Он прижимается ею поближе. - Если у вас, джентльмены, остались силы после сегодняшних трудов, думаю, таверна на Маркет-стрит будет полна солдатских песен. Встретимся там – я угощу вас выпивкой. - Опасное предложение, сэр, - замечаю я, стискивая его руку в ответ. - Очень надеюсь на это. ЧЕРНИЛА ЕЩЕ сохнут на нашем двенадцатом наброске. Свечи растаяли до основания. Мы решаем, что если приложенные нами усилия не убедят французов в нашей решимости, то на свете нет такой силы, способной на это. Мы берем наши пальто и быстро идем к двери, пихаясь, чтобы идти еще быстрее. Прошло пару месяцев с тех пор, как я пил по-настоящему, так что это было моим шансом показать, как я способен сопротивляться алкоголю. Лафайет постоянно говорил, что хочет попробовать “крепкую американскую выпивку”, и теперь он игриво гнал меня вниз по лестнице. Я постучал кулаком по двери Харрисона, когда мы проходили мимо, и за ней послышался недовольный голос пожилого мужчины. - Пусть спит, - упрекнул Лафайет на французском, спеша вниз по лестнице. - Будет спать, когда выиграем войну, - шепчу я ему в ответ. Лафайет с размаху распахивает входную дверь и хватает меня за руку. Мы идем до Маркет-стрит вместе, держась за руки, и слышим отдаленные голоса солдат еще до того, как оказываемся около таверны. Я улыбаюсь, раскачивая сцепленными с Лафайетом руками. Я представляю, как солдаты пьют уже несколько часов, и вспоминаю о жалобе к Вашингтону о том, как эти же солдаты приставали к женщинам. Всего за мгновение я осознаю, что мы входим в эту таверну как старшие офицеры. Будут жалобы на публичное пьянство, на приставания, на шум и дебош. Мы в ответе за действия пьяных людей в этой таверне с тех пор, как войдем внутрь. Это нас не останавливает. Я держу француза рядом с собой, когда мы входим и погружаемся в волну света, шума и запаха. Трудно понять, откуда доносятся песни, потому что таверна вся гудит от звуков гулких мужских голосов. Я подвожу Лафайета к стойке, помогаю ему заказать бокал местного вина и выбираю ром для себя. Мы сидим и ждем напитки, поскольку местные работники слишком заняты, чтобы немедленно обслужить нас. - Ты видишь Гамильтона? – спрашивает Лафайет, поворачиваясь и разглядывая толпу. - Уверен, он даст о себе знать, - отвечаю я. И, действительно, с одной стороны раздается взрыв смеха. Гамильтон стоит посреди стола, за которым сидят офицеры, и рассказывает какую-то историю. Судя по тому, как он держит руки перед животом, изображая широкую талию, я могу предположить, что это история о том, как он прятался позади генерала Нокса, когда позади них разорвался снаряд. Он уже рассказывал ее мне раньше. Я поворачиваюсь к стойке, чтобы забрать напитки, и осторожно протягиваю Лафайету его бокал, потому что он все еще наблюдает за рассказом Гамильтона. - Он красивый человек, - ненароком замечает француз, вертя бокал с вином. – Честный, порядочный… Очаровательный-, ты не согласен? Когда он говорит по-французски, Лафайет выражается более прямолинейно, чем, возможно, следовало бы, и обычно я спокойно выдерживаю его желчь. Но сейчас его слова заставили меня сильно покраснеть, словно бы он обвинял меня в чем-то постыдном. - Ах… да… - И загадочный, - продолжает Лафайет. – Мистер Тилман говорит, что за все месяцы совместной работы он ему ни слова не сказал, которое не касалось бы дел генерала! Такой разговорчивый человек, и они никогда не говорили вне работы. Можешь поверить в это? – он не дает мне и шанса на ответ. – Честно сказать, я был удивлен, когда он пригласил нас сегодня сюда. Победа или нет… Должно быть, дело в тебе – ты ему нравишься. - Может, пойдем поздороваемся? – быстро отвечаю я. Лафайет кивает и смотрит на свое вино, прежде чем сделать глоток. Он немного причмокивает губами, чтобы получше прочувствовать вкус, и потом позволяет мне провести его через толпу вновь. Нам приходится толкаться, чтобы пробиться через нее, потому что мы оба не привыкли к таким празднествам. Помимо привычной энергии, в толпе солдат присутствует и иное настроение. Все кажется диким, но они хорошо держат себя в узде. Мои страхи о необходимости следить за порядком, отходят в сторону. Когда мы подходим к столу Гамильтона, он уже сидит, слушая рассказ солдата о том, как он украл пару сапог у англичанина во время нападения, а потом подцепил грибок. Помимо него здесь сидят еще несколько офицеров из штаба Вашингтона – Мид, Уолкер, Фитцджеральд, - но помимо них здесь и немалая толпа солдат, шутящих и смешащих офицеров. Что-то теплое растет в моей груди, когда я вижу, нет, думаю о тех мостах, которые строятся между людьми совершенно разных классов. В Европе каждый офицер, под чьим началом я проходил обучение, был благородного происхождения и держался царственно и надменно, как Гамильтон… хотя и без его грубого юмора. - Мистер Лоуренс! – приветствует он. – Лафайет, садись. Пальцы Гамильтона хватают меня за лацкан мундира и неуклюже тянут на скамейку, где он освободил для меня место. Лафайет делает то же, ставит свое вино на стол и наклоняется, чтобы прокомментировать свои впечатления от своего первого алкоголя в Америке. Я поднимаю тост по этому случаю. Мужчины вокруг достаточно пьяны, чтобы поднять за это кружки и начать рассуждать о том, почему употребление вина имеет свои преимущества перед более крепкими напитками. - Как там письмо к комиссарам? – раздается рядом со мной. Я поворачиваюсь, к некоторому удивлению обнаруживая, что Гамильтон сидит близко, наклоняясь ко мне. От него пахнет виски, и сильнее, чем если бы пахло только его дыхание. Словно кто-то пролил на него немного. Я посмеиваюсь на его вопрос. - Хорошо, сэр! – прежде чем ответить, я делаю большой глоток рома. – Надеюсь, мистер Франклин обратит на мое письмо большее внимание, чем обращал на меня, когда я посещал его во время l'heure du bain с его дамами… Губы Гамильтона изображают комичное “О”, что приносит мне невообразимое удовольствие. Это одновременно и шутка, и способ признаться в том, что я все же преувеличил – я плохо знал Франклина, ровно как и он меня. Я отвернулся, чтобы сделать еще глоток, ухмыляясь в свою кружку, а Гамильтон хлопнул меня по руке: - Мистер Лоуренс! – шокированно выдает он. – Вы никогда не говорили, что знакомы с комиссарами так близко! Я смеюсь и смотрю на него, ухмыляясь тому, как он преувеличенно эмоционален: - Не со всеми, - говорю я, - только с мистером Франклином, - я наклоняюсь к его уху, чтобы понизить голос. – И, уверен, близкое знакомство с ним – не особенная привилегия… Он смеется и я чувствую, как сотрясаются его плечи, крепко прижатые к моим. Его щеки щиплет румянец, от улыбки проступают ямочки, и я поражаюсь ему. Мы возвращаемся к разговору за столом. Я допиваю свою кружку и заказываю новую. Большинство из этих людей успели поспать несколько часов до того, как генерал принес им весть о победе, так что они были полны сил, чтобы как следует напиться. Их разговоры легко петляют от любимого алкоголя до любимых марок пороха, от экзотических поездок до еще более экзотических женщин, от шуток о британцах до шуток о французах и шуток о них самих. Я выпиваю три кружки, прежде чем попросить у хозяина таверны выпивку полегче – эль. Рядом со мной, становясь все пьянее и шумнее, Гамильтон комментирует каждую историю, которую слышит. Он бросает столь же грубые и остроумные слова, как это делают солдаты рядом. Он отпускает непристойные замечания, хвастается своими романтическими подвигами и дает мерзкие постельные советы. Это совершенно не по-джентльменски, и солдаты покатываются со смеху. Им это нравится. …Мне это нравится. Разговор перешел к Континентальному Конгрессу, когда я заказал свою шестую кружку заплатил хозяину золотой монетой за всю ночь, умоляя не приносить еще больше спиртного. Разговор в помещении был открыт для всех, и я присоединился к нему. Слова лились из меня легко. Но после долгого рабочего дня я был утомлен так, что не мог этого игнорировать. У меня не было сил насмехаться над отцом и его коллегами… Рука Гамильтона касается моего колена. Я смотрю на него с любопытством, но его локоть лежит на столе, подбородок на ладони, а взгляд невинно направлен в другую сторону. Поэтому я принимаю этот жест за дружеский и накрываю его ладонь своей. За эту неделю Гамильтон проявил удивительный талант в распознавании тревог, терзающих мой ум. Думаю, он понимает, что мне неловко говорить плохо о своем отце. Я ценю это сочувствие. Его рука скользит выше. Она выскальзывает из-под моего мягкого прикосновения и двигается по внутреннему шву моих бриджей… дразняще. Я снова смотрю на него, сводя бровя. Прикосновение можно было бы принять за дружеское… если бы он не тянулся все выше и выше по шву моих брюк. Какое-то время он игнорирует мой взгляд, и я тупо смотрю на глубокий румянец на его щеках, идеальный изгиб его челюсти, его вытянутую шею. Затем уголки его губ дрогнули. Он доходит до моего паха и неуклюже сжимает его. Я делаю все, что от меня зависит, чтобы не подскочить на стуле. Я хватаю его за запястье и убираю его руку с колен, поворачиваюсь к Лафайету и легонько трясу его по плечу, чтобы тот дал мне выйти из-за стола. Гамильтон рядом со мной сел, настороженный и обеспокоенный. - Куда т идешь, Лоуренс?... – его речь невнятна. Я хватаю его за запястье и тащу за собой: - Можно Вас на пару слов, сэр? МЫ УЖЕ за несколько домов от Маркет-стрит. Его рука закинута мне за плечо и он спотыкается о тротуар, когда говорит. - А куд- мы идем? - Я веду Вас обратно домой, сэр. Вы сильно пьяны. - Как и т-. Я не могу отрицать этого, но мой язык по крайней мере не заплетается, когда я говорю: - Именно. Тем больше причин для нас обоих, чтобы лечь в постель. Он глубоко и низко захмыкал. Его тело опасно качается у меня под боком, а рука, перекинутая через плечо, лениво провела по моему воротнику. - А вы присоединитесь ко мне, мистер Лоуренс? Его прикосновение настигает меня. - Сэр? - В постели? – он понижает свой голос до непристойности. В его словах нет привычной резкости. – Той, куда ты меня ведешь… Я колеблюсь достаточно долго, чтобы он убрал руку с плеча и обвил ею меня за талию. Я узнаю этот тон, но я не верю тому, что слышу – он мой старший офицер, мой коллега. - Мистер Гамильтон, Вы же не хотите, чтобы я… уложил Вас в постель? Даже с очевидностью его прикосновений, нашим бесконечным флиртом и украдкой брошенными взглядами, которыми мы обменивались всю прошлую неделю, последствия слишком серьезны. Последствия слишком велики, а шансы слишком малы. Но он уже прижимает меня к себе на середине мощеной дорожки. - Ты прав. Слишком далеко… - он выдыхает, резко отступает назад и всем весом тянет меня за собой. Я спотыкаюсь, пихаю его обратно, но его руки обхватывают меня за талию и я вынужден держать нас обоих, иначе он бы уронил меня на себя. Он толкает меня назад по тропинке, уводит вниз по уходящей в сторону аллее, и я вынужден удерживать нас на ногах в этом пьяном танце. Я беспомощно смеюсь до тех пор, пока не спотыкаюсь об угол лежащих штабелями дров. Мы приземляемся под освещенное окно. Стена около меня толстая, это покрытый известью кирпич, и по ту сторону не слышно ни звука. Гамильтон наваливается на меня всем весом. Он встает на ноги и выглядывает по обе стороны от меня, чтобы посмотреть внутрь дома, к которому он меня притащил. - Это прихожая, - шепчет он, - внутри никого. - Что ты делаешь? – наконец решаюсь спросить я, на локтях выползая между его ног. Он смотрит на меня сверху вниз, пока я с трудом поднимаюсь на ноги, и говорит: - Пшли между зданиями… там нас не будет видно, - он схватил меня за руку и вынудил подчиниться. Я мог бы сопротивляться, но даже не пытаюсь. Мы идем между зданиями, пока свет фонарей у дороги не сменяется резкой тьмой. Поленница прикрывает нас от чужих глаз, а свет из окна освещает лицо Гамильтона. Мы снова встаем и я прислоняюсь спиной к стене для того, чтобы устоять, а он опирается рукой на кирпичи для того же. Через мгновение после того, как мы переводим дыхание, он вжимает вторую свою руку в стену по другую от моей груди сторону, приближая наши тела и лица друг к другу. Он решительно смотрит на меня. У меня подкашиваются колени. Я вяло осознаю, в какое недвусмысленное положение поставил себя. Мне стоило бы чувствовать ужас – не от его силы, я мог бы сдвинуть его, если бы попытался, - но от собственного желания. Но я не чувствую. - Чт- это все означает? – я прикидываюсь идиотом, прислоняясь к стене и наблюдая за его губами. Я наполовину уверен, что мои собственные складываются в тупую улыбку. - Почему мы здесь? Решимость Гамильтона делает его грубее, и его губы кривятся в ухмылке. Его руки касаются моей талии и тянут меня вперед так, что мои бедра прижимаются к нему, а не прижимаются к кирпичам. - Ты знаешь зачем. Да. Я знаю. Я хочу быть здесь, хочу всего этого, но… - Мы должны вернуться… Он придвигается, вжимая мою спину в стену и прислоняясь ко мне вплотную. Его ноги оказываются между моими, и его пальцы лезут мне под мундир. Мне стоит закрыть глаза, оттолкнуть его. Вместо этого я развожу руки и раздвигаю ноги, чтобы его колени поместились. - Предпочтешь постель? – спрашивает он. - Я не эт- имел ввиду. Он немного отстраняется, сбитый с толку, а его глаза пытаются прочесть мои мысли. - Я не понимаю... Ты постоянно отвечал… На флирт, на прикосновения. - Только в шутку! Он мне не верит. Он настаивает, прижимаясь всем своим весом к моему бедру в этой мучительной пытке. Я чувствую, что он тверд под брюками, одна его нога поднимается к моей талии. И хотя я и в ужасе от всего происходящего, я испытываю и облегчение. Его влечение искренне. Это не простая шутка, злобная насмешка или уловка, чтобы изобличить меня в моем отклонении. Его тело реагирует на мою близость. Но я знаю Гамильтона слишком плохо, чтобы возлечь с ним как с любовником, и слишком хорошо, чтобы счесть его за незнакомца. В то же время мое тело отвечает его прикосновениям, а разум протестует. Мне нравится его жар, слишком нравится. Я вяло думаю о том, чтобы отстранить его, но уже слишком поздно. Он почувствовал меня. - Я не ошибся. Ты и правда жаждешь меня, - шепчет он, и я чувствую, как вибрирует у моего горла его похотливый голос. - Ты сразу же счел, что я желаю тебя, - говорю я, защищаясь. Это и не ложь, и не отрицание. И он проверяет вновь. - Я сразу же оказался прав, - его губы изогнулись и двинулись, чтобы коснуться моих. Я отстраняю его на расстояние вытянутой руки. - Я хочу тебя, - ноет он. Я все еще не могу удержать его, не применяя силу. Я достаточно трезв, чтобы ею воспользоваться, но слишком пьян, чтобы подумать об этом. Он все еще может протянуть руку и погладить мою, схватить меня за челюсть и провести пальцами по шее, вниз к груди. Я упрекаю его, безвольно опуская руку. Это приятно. Слишком приятно. – Я хочу тебя, ты хочешь меня… У нас есть время для уединения, возможность, силы… возбуждение, - его пальцы касаются ремня на моих брюках, и я хватаю его за запястье. – Почему ты запрещаешь себе? - Это неправильно. Он прищуривается: - Так же, как и убийство, но мы убиваем по доброй воле. Боже, мы слишком пьяны, чтобы мыслить логически. Я дергаюсь: - Мы убиваем за свободу, а это… порочно. - Разве свобода не порочна? – спрашивает он. Его губы достигают моего горла, язык проводит линию по моей коже, и это больше похоже на пытку. Он так близко, что я чувствую его слова в своей плоти. Его тело распаляется, как летний жар. – Разве порок – не свобода? Я запрокидываю голову назад, раскрывая шею. Слова Гамильтона перепутываются в моем пьяном сознании, находя оправдание для всех моих сожалений – всех удовольствий, которые я ощущал в грехах. Свобода. Его губы тянутся к моему горлу. Он оттягивает мою кожу в укусе. Я чувствую жар, растущий в паху, и свою неуверенность. Ощущаю себя в Женеве, ощущаю широкие плечи и твердые губы, как сильная рука нетерпеливо сжимает меня по всей длине, чувствую резкие, оставляющие синяки толчки, слышу глубокий выдох. Гамильтон красив, когда я позволяю себе взглянуть на него. Мягко освещаемая светом из окна, его кожа отливает золото, придавая ему статный вид, непокорный времени. Его глаза потемнели, губы приоткрылись и покраснели от того, как он прижимался ими к моей шее. Он слабо пыхтит, как и я, и смотрит так, словно знает мою душу. Желает страстно, чтобы я позволил ему объять себя целиком и пропасть из этого мира, забытый и принадлежащий ему. Он бесконечен, как ночь, и надежен как звезды, хранящие наш секрет. Я подавляю стон, когда он снова прижимается ко мне и двигается. Я поднимаю руки, но они неустойчиво держатся в воздухе. Я не знаю, где коснуться его, где я могу это сделать. Он прижимается ближе, держится за мою шею, дышит со мной одним воздухом, пока жмется к моим бедрам, побуждая их двинуться. Его губы всего в волоске от моих. Я чувствую теплое дыхание, вырывающееся из них. Он целую неделю дразнил меня мрачными мыслями о поцелуях с ним, укусах, выдавливании из него разных звуков. Я могу представить, как он прерывисто дышит, задыхаясь в удовольствии. Могу представить, как его грудь прижимается к моей, как его ногти впиваются в мою спину, как его веки прикрыты, а волосы рассыпаны по подушке. Я представляю его веснушчатые щеки окрашенными в глубокий красный цвет, подобно винному, его прерывистые, гортанные стоны, вздохи, всхлипы, смазку между ног, песочно-соломенные волосы, с которых стекает кровь… кто ты? Это я, Джем- это Джон… ты знаешь меня… пожалуйста, ты же знаешь меня… Джем?... Я резко отталкиваю Гамильтона назад, подавляя всхлип, ужасающе протрезвевший, чувствующий тошноту. - Давай будем друзьями! – выпаливаю я, держа его запястья подальше от своей шеи. Мои ноги слабеют, а в паху пульсирует от утраты его тепла и давления. Я держу его за запястья слишком сильно. Его глаза распахиваются и демонстрируют вполне объяснимое смущение. Он долго молчит, пока наконец не обретает дар речи: - … Прошу прощения? Я осознаю, что позволил ему зайти слишком далеко. Я не могу прикинуться, будто бы мое тело не реагировало на каждое его прикосновение, что я не открывался перед ним в беспомощности. Я знаю, что мои страхи должны быть очевидны, но лицо Гамильтона не выражает гнев – только разочарование и замешательство. Но и терпение в том числе. Поэтому и повторяю: - Друзьями. Только друзьями. Его губы поджимаются в знакомом мне неодобрении, пока он рассматривает меня. Он понимает, что его попытки добиться от меня близости тщетны. - Я не держу друзей. Это отказ, который я не могу принять. - Что ж, прискорбно. Потому что один у тебя есть.