Обманутое доверие (Broken Trust)//Пошатнувшаяся вера (Cracked Faith)

Гаррус испытывает сильнейшее искушение, преодолев расстояние между столовой и медотсеком, протиснуться между Чаквас и Солусом, чтобы увидеть, насколько сильно пострадала Шепард на том проклятом ошметке камня. Чтобы заставить себя оставаться на месте, ему приходится сжать кулаки, ощутить, как когти впиваются в мягкую кожу ладоней. Благодаря осознанию того, что совсем недавно кожу капитана покрывали синяки и раны – повреждения, оказавшиеся там именно по его вине, Гаррусу удается обуздать свои инстинкты. Он ей там не нужен. Шепард не хотела бы его там видеть. Духи свидетели, он не заслуживает быть там. Он утратил какое-либо право беспокоиться о ее благосостоянии два дня назад. Собственноручно покромсал его на куски вместе со способностью здраво мыслить. Но от этого ни удушающее желание находиться рядом, ни беспокойство не ослабевают, как бы ему этого ни хотелось. Было бы намного проще, если бы ему вдруг стало все равно. Если бы он вообще перестал чувствовать что-либо. Но он так и не овладел искусством безразличия. Иначе не истязал бы себя изо дня в день, глядя на имена, вырезанные на его визоре. Не ощущал бы так остро последствий времени, проведенного на Омеге, и того, как сильно там облажался. Потому вместо этого он остается снаружи медотсека, наблюдая с нарастающей паникой (которую изо всех сил пытается контролировать) за тем, как двое врачей занимаются успевшей потерять сознание Шепард (наркоз творит чудеса с упрямыми пациентами). Гаррусу хочется найти в себе силы отвернуться и уйти, броситься по переходу к батарее, оставив всех праздных зевак в столовой. Он слышит Гарднера, который стоит позади в нескольких шагах справа от него и перешептывается с членом экипажа Метьюсом. Они разговаривают так тихо, что Гаррус не разбирает слов, но по тону можно понять, что они обсуждают Шепард. Они бы не понижали голос, обсуждая «помои», поданные сегодня в качестве ужина. Турианец видит чокнутую биотичку, которая обычно обитает на самой нижней палубе корабля; она сидит на краю стола и в основном безуспешно (судя по всему) пытается вести разговоры с одним из инженеров. Она привлекает внимание Гарруса ненадолго: он смотрит на слегка опущенные уголки ее губ, немного склоненную набок голову, и ему становится не по себе. Ему еще сильнее хочется сбежать, оставив ее и других зевак здесь; пусть себе дальше шепчутся и пялятся. Уйти бы незаметно и заняться благословенной монотонной работой, чем он и поглощен в основном, находясь в главной батарее. Пусть СУЗИ сообщит ему, если появятся новости о состоянии Шепард. Для чего еще нужен это проклятый ИИ? Но Гаррус не может так поступить, не может заставить себя сдвинуться с места, даже когда Тейн устраивается рядом и долго молчит. Так долго, что у турианца буквально пластины начинают зудеть. Гаррусу уже стоило бы привыкнуть к его присутствию, дрелл практически тенью за Шепард ходит с тех пор, как присоединился к команде. Поэтому им довольно часто доводилось находиться рядом друг с другом. Тейн никогда не был особо разговорчивым, по крайней мере, не в присутствии Гарруса. Поэтому что с того, что этот дрелл стоит так близко? Это не так уж сильно отличается от миссий, проведенных вместе — то же наблюдение и ожидание. Но разница есть. Большая, что важно, и этот факт злит еще больше. Это чувство очень не нравится Гаррусу. Ему хочется наброситься на дрелла с ругательствами, упрекая за то, что тот не справился со своей работой во время миссии и допустил, что Шепард пострадала. Турианец борется с нарастающим желанием швырнуть Тейна в ближайшую перегородку, только чтобы услышать, с каким звуком его череп врежется в поверхность; у него руки чешутся проверить, насколько Криос хорош в рукопашном бою. Гаррусу хочется все это сделать, но он сдерживается, потому что случившееся никак не вина Тейна. Несмотря на раздражение и истощающееся терпение, надо признать, что ассасин действовал в соответствии с параметрами миссии. Сделал все, что должен был, все, что мог, чтобы обеспечить гладкое ее прохождение. Это Шепард облажалась. Поэтому вместо того, чтобы наброситься на дрелла, единственным преступлением которого является беспокойство за капитана, Гаррус подавляет постоянную дурноту и пытается заставить себя сосредоточиться, проявить остатки своей хваленой дисциплинированности. Но его разум угодил в замкнутый круг отвращения к себе самому и самобичеваний, дополняемых жуткими воспоминаниями о том, как Шепард натягивала одежду на свое изувеченное тело. О ее потерянном взгляде, чего он уж точно не мог себе представить раньше. Он до сих пор не до конца верит, что стал причиной этого взгляда. Он надеется, что больше никогда не увидит подобного. И сделал бы все что угодно, чтобы гарантировать, что у нее не будет повода для этого. – Ты не спросил, как именно она получила ранение, – вибрирующий голос вырывает Гарруса из мира кошмаров наяву, но ничуть не отвлекает от сцены за окном медотсека. Турианцу не до разговоров, и он с радостью проигнорировал бы Тейна, но хорошо понимает, что они не одни находятся между столовой и медотсеком – корабль слишком мал, чтобы что-то можно было утаить. И последнее, что сейчас надо Гаррусу – это дать повод для слухов; слишком много неприглядных истин могут стать общим достоянием. – Нет, не спросил. – Секунды проходят, и Тейн не говорит ни слова, пока Гаррус не начинает ощущать на себе тяжелый взгляд дрелла физически. Чувство такое, будто множество микроскопических жуков ползают по пластинам. Не выдержав, он наконец-то поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом с дреллом. Немигающие чернильно-черные глаза пристально смотрят на него, отчего турианцу становится как-то не по себе, мягко говоря. Конечно, Криос как раз этого и добивается. Гаррус вполне верит, что даже способность так смотреть – это отточенный годами практики навык ассасина. Наверняка такой взгляд чудеса творил с его потенциальными целями. – Если ты что-то хочешь сказать, Криос, то вперед. – С тех пор, как я присоединился к команде, Шепард всегда брала тебя с собой на миссии, тем более на те, где твои таланты были бы полезны. – Гаррус не особо разбирается в мимике дреллов, но у него возникает сильное чувство, что его оценивают, осуждают, что еще больше раздражает. Турианцу все сложнее держать себя в руках, и он надеется, что его способность блефовать окажется достаточно хорошей. – Это кажется мне… любопытным. Он едва сдерживает горький смешок. Дрелл был с ними, когда Шепард убедила Гарруса отпустить Сидониса, видел его состояние, вызванное сложившейся ситуацией. Да и выражение на лице Шепард после того, как Гаррус не захотел с ней разговаривать и отправился бродить по жилым кварталам в одиночестве, наверняка не ускользнуло от внимания Тейна. Но Криос не видел ничего из того, что произошло потом. Потому, возможно, даже ему показалось странным решение капитана отстранить Гарруса от миссии. – Почти настолько же любопытным как то, что ты ждал возвращения Шепард здесь и все еще не… упрекнул меня за то, что я дал ей пострадать. – Это не твоя вина, – слова срываются с языка сами, прежде чем Гаррус успевает их обдумать, и выдают куда больше, чем ему хотелось бы в сложившихся обстоятельствах. Но теперь уже ничего не поделаешь, поэтому он не комментирует сказанное, позволив Тейну решить, продолжать ли разговор дальше. И ассасин его не разочаровывает. – Тогда ты в курсе, что случилось во время миссии. – Это не вопрос, а констатация факта. Много чего можно сказать про этого дрелла, но он не дурак точно. – Да, в курсе. – Я также полагаю, ты заметил, что Шепард… вела себя немного странно? Гаррус плотно прижимает жвала к лицу, борясь с желанием зашипеть. Он не уверен, что слово «странно» подходящий термин, чтобы описать непродуманный подход Шепард к миссии, что привело к небывалому провалу. Ученая, которую они должны были спасти, погибла. Тем не менее, Гаррусу не нравится, что Шепард обсуждают там, где это может услышать любой член экипажа. – Коммандер… постоянно находится в состоянии сильного стресса… Тейн быстро поднимает руку, заставляя Гарруса замолчать. – Не спорю. – Взгляд темных глаз дрелла устремлен поверх плеча Гарруса; кажется, Тейн наконец-то заметил остальных присутствующих. Он сильно понижает голос: – Но за то непродолжительное время, что я знаю Шепард, я заметил, что она всегда спокойна и собрана. Даже перед лицом значительной угрозы. Эта миссия была легкой по сравнению с другими. И ее решение пойти на столь агрессивные меры показалось мне… нехарактерным для нее. Гаррус фыркает, необдуманные слова снова срываются с языка: – Я бы не сказал. В ответ дрелл дважды моргает, и это единственное, что выдает его удивление, впервые за все время, что они знакомы. От понимания, что ему удалось выбить Тейна из колеи, Гаррусу становится лучше впервые за последние дни. Он не уверен, хорошо это или плохо. – Что ты имеешь в виду? Гаррус переводит взгляд на окно медотсека, сосредотачиваясь на элегантных движениях Чаквас и твердых руках Солуса, пока врачи работают с Шепард. Турианец не считает, что обязан что-то объяснять дреллу, но почему-то ему все равно хочется это сделать. Какая-то часть его все еще сбита с толку и чувствует неуверенность из-за всех изменений, произошедших со времени его службы на первой «Нормандии». Эти изменения сделали его куда жестче, чем он мог представить, а вот коммандера они смягчили. – До своей… гибели Шепард придерживалась принципа «сначала стреляй, а вопросы задавай потом». – Произнося эти слова, Гаррус осознает, насколько он позволил этой концепции повлиять на себя. Как он прикрывался ею на Омеге, чтобы оправдать многие вещи, свои действия, которые, он прекрасно осознавал, Шепард бы никогда не одобрила, даже проявляя максимальную жестокость. Он помнит слишком уж отчетливо горькое чувство триумфа, посещавшее его каждый раз, когда его пуля попадала в голову очередного мерзавца-наемника. Закрыв глаза, он все еще может видеть удивленный взгляд какого-то совсем юного идиота, всего лишь пытавшегося как-то о себе позаботиться единственным известным ему способом, прежде чем тот рухнул, как мешок костей, у его ног на решетчатый пол. Его единственным настоящим преступлением была проявленная им самонадеянность, когда он решил, что может напасть на Архангела и выжить. Гаррус хорошо помнит, что вообще не чувствовал жалости к ним – ни разу. От этого дурнота только усиливается, и он подавляет тошноту, сглатывая, чтобы избавиться от кислого привкуса во рту. – Дипломатом она точно не была, Криос, и близко. – Перед мысленным взором Гарруса возникает яркое воспоминание, как ничего не подозревавшая репортерша рухнула на пол после удачного удара Шепард. – Не пойми меня неправильно, она при желании могла бы уговорить любого волуса снять скафандр, но мирное урегулирование вопроса ее не заботило. Ее волновало только то, чтобы работа была выполнена. Любой ценой. Гаррус не заморачивается тем, чтобы подчеркнуть, что в этот раз… В этот раз Шепард не удалось выполнить свою работу. Нет смысла, все и так это понимают. – Ясно. – Гаррус решается посмотреть на дрелла и видит, что тот задумчиво смотрит на медотсек, склонив голову набок. – Изменения в ее поведении, они тебя беспокоят. Гаррус хочет ответить «да», хочет рассказать Тейну о женщине, велевшей ему «запомнить это ощущение» после убийства Салеона. Хочет разразиться тирадой из-за переполняющих его раздражения, гнева и, да, страха. Раскричаться, требуя объяснений, почему она так изменилась. Но, вспомнив, как Шепард отговорила молодого капрала от мести, а потом и от самоубийства, Гаррус приходит к выводу, что, может, в конечном итоге, она не так уж и сильно изменилась. Может, у него просто сложилось неверное впечатление о ней. От этого ему еще сильнее хочется кричать, сознаться в том, какие жуткие мысли, образы и поступки отравляли его разум с момента смерти Шепард. Воспоминания об Омеге и нескольких предшествующих его прибытию туда днях, проведенных на Цитадели. Ему хочется всем поведать об этом, но он не может. Не может. И самое главное, не будет, только не Криосу, которому не довелось пройти через все то дерьмо, через которое вместе прошли Шепард и Гаррус, и которому ничего не известно о том, как переплелись их жизни, так крепко, что их уже не разделить. Он ничего не знает о том, как Гаррус предал Шепард – всеми возможными способами. Надо просить прощения, умолять о нем – но не Криос должен услышать эти слова. Не Криос должен узнать о том, что душа Гарруса истерзана, обманута и его вера в самого себя пошатнулась. – Слушай, Криос, поговори с кем-то еще по душам. Меня это не интересует. – С куда большей силой, чем необходимо, он отталкивается от переборки, к которой прислонялся, и направляется по переходу к батарее. Ему плевать на то, что стук его ботинок по металлическому полу громким гулким эхом разносится по помещению, привлекая взгляды многих присутствующих, наблюдающих за его уходом. Ему есть о чем беспокоиться, есть что обдумать; слухи, распускаемые экипажем, заботят его в последнюю очередь. Пустые или нет, не имеет значения. ~~~\/~~~ Приходя в себя, Шепард слышит монотонный писк оборудования, шум циркулирующего в комнате воздуха и уже привычное бормотание Мордина – мысли вслух. Несколько минут она способна только слушать какофонию звуков, а ее тело отказывается повиноваться даже самым простым командам – открыть глаза, например. – Любопытно. Уровень гистамина на 80 процентов выше нормы у людей. Признак аллергической реакции. Возможное применение биологического оружия? Нет, маловероятно. Количество белых кровяных телец также повышено. Инфекции несколько дней, возникла не из-за сегодняшних травм. – Она слышит, как его пальцы щелкают по консоли, а затем он с шипением выдыхает. – Неожиданное наличие чужеродных тканей. Уровень снижается. Вероятный контакт от двух до пяти галактических дней назад. Гипотезы включают… – Ох… – звуки, срывающиеся с ее губ, очень мало похожи на слова, которые она пытается сказать: «Может, замолчите уже, а?» Зато ее бормотание привлекает внимание доброго профессора. – Ах, Шепард! Хорошо. Вы пришли в себя. Шепард вертит головой туда-сюда, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, будто ее уши забиты пропитанной эфиром ватой – иначе почему она так плохо себя чувствует? Полученные травмы были не настолько серьезными. – Чтачертвазьмпраизашл? – Шепард пытается сесть, но конечности ее не слушаются, как и голосовые связки. – М-м-м, наркоз вызвал нарушение речи. – Шепард то видит лицо склонившегося над ней Мордина более отчетливо, то все опять расплывается у нее перед глазами, и его едва заметная улыбка кажется ей гримасой в ее теперешнем состоянии, вызванном приемом наркотических средств. Отстраненно она чувствует, как чьи-то мягкие руки надавливают ей на плечи, заставляя лечь. Она не особо сопротивляется. – Постарайтесь не говорить. Действие препаратов скоро закончится. – Уххх, – срывающийся с ее губ звук не настолько искажен, как все сказанное ею ранее, потому она приходит к выводу, что Мордин прав насчет проблем с речью. И, учитывая, что по ее ощущениям ее язык раза в три больше, чем нужно, ей не сложно догадаться о причинах своего состояния. – Извините за наркоз, но рана на шее оказалась куда более серьезной, чем показало первичное полевое обследование. Осколки из-за взрыва. – Он качает головой. – Нехорошо. Их хирургическое удаление и наложение швов были необходимы. – Руки уже слушаются Шепард настолько, что ей удается поднять одну из них и провести по тугой повязке на шее. – Хотя реакция на наркоз сильнее, чем ожидалось. Шепард удается фыркнуть – да что вы говорите. Она не раз получала боевые ранения, черт, да их с лихвой хватило бы на целый батальон, но никогда раньше у нее не было такой реакции на наркоз. Тем не менее, это первое серьезное ранение, полученное ею после того, как «Цербер» вернул ее к жизни – возможно, кибернетические устройства, вживленные ими, не настолько продвинуты, как им хотелось бы думать. Ее захватывают воспоминания о планете и теле ученой, которую их послали спасти – Призрак наверняка с Шепард шкуру за это снимет, потому проходит около минуты прежде чем капитан осознает, что Мордин продолжает говорить. –…из-за сочетания факторов. Тем не менее, ослабленная иммунная система является самой вероятной причиной. – Не знай она Мордина лучше, Шепард могла бы поклясться, что он одарил ее раздраженным взглядом. – Надо было сообщить, что больны, Шепард. Ах да, ЭТО. Слова все еще даются ей с трудом, по ощущениям язык уже уменьшился, но не до нормального размера, потому только одно из них напоминает известный диалект. – Пвастите. – Не нужно извиняться, Шепард. Вы пострадали и… – он снова нажимает клавиши, и она чувствует, как жидкость поступает в ее тело через капельницу. – Вот так. Повышенная доза антигистаминов и антибиотиков поможет облегчить симптомы, снизит температуру и даст возможность организму прийти в норму. – Шепард пытается снова поднять голову, но головокружение возвращается, и необходимость снова немного полежать кажется хорошей идеей. – Отдыхайте пока. Обсудим, кхм, причину после выздоровления. Почему-то эта фраза заставляет ее сердце колотиться, но у нее уже глаза слипаются, и Шепард позволяет себе погрузиться в забытье, даруемое быстродействующими препаратами. В любом случае это лучше, чем находиться в сознании, когда болит все тело. ~~~\/~~~ Шепард не знает точно, сколько времени длились пытки, которые Мордин любит называть лечением, но уже достаточно поздно, когда она приходит в себя – скорее всего, уже прошла значительная часть ночного цикла на корабле. В медотсеке кроме нее находится только Солус, и Шепард поражается своему везению – она приходит в себя, когда Чаквас нет в помещении. Хотя учитывая, что Мордин пытается начать читать ей нравоучения сразу после подтверждения, что ее состояние улучшилось настолько, что ее можно выписать, Шепард думает, что наверняка сильно разозлила какое-то божество, потому ее постигла такая неудача. – Хотел бы дать вам… совет. Знаю, миссия опасна. Разные виды по-своему реагируют на стресс. По какой еще причине он стал бы читать ей лекцию о безопасном сексе, когда и минута не прошла после того, как она начала натягивать форму, чтобы скрыть свое все еще ноющее тело? Раны на ее бедрах – по форме одной их них явно можно сказать, что она оставлена когтями – превратились в уродливые синяки, кажущиеся ей неприличными, и она пытается скрыть их, натягивая брюки. Шепард не надо смотреть на Мордина, чтобы убедиться, что он знает об их наличии. И он явно сделал свои собственные выводы о том, как она их заработала. Мордин кашляет в руку, смотрит Шепард в глаза, пока та застегивает куртку и радуется, что одежда защищает от посторонних взглядов – а вот думать о причинах этого совсем не хочется. У нее никогда раньше не возникало проблем с собственной наготой, частичной или полной – тем более в помещении медицинского назначения. – Сексуальная активность является нормой, как для людей, так и для турианцев. С ее губ срывается нечто среднее между горьким смешком и паническим всхлипом, его слова с трудом доходят до нее. Совет? Он хотел бы дать ей совет? Поздновато, профессор. – Спасибо, не стоит. – Шепард, – говорит он, делая непонятный жест рукой в ее сторону. – Могу посоветовать – дать рекомендации на будущее. – Сложно не понять, почему он именно так глянул своими слишком большими глазами на ее бедра. Шепард до крови закусывает губу, чтобы не закричать. – Поможет избежать инфекций и повреждения тканей… Резкая головная боль заставляет ее поморщится, отвлекая от бормотания ученого, который этого не замечает. Ощущение такое, будто кто-то протыкает тонкую мембрану за глазом ножом для колки льда, и Шепард приходится подавить порыв запустить пальцы в глазницу и выцарапать гребаные кибернетические имплантаты, плевать на их стоимость. Тем не менее ее руки поднимаются к вискам, и она начинает массировать их, что позволяет ей отвести взгляд. – Просто оставьте эту тему, Мордин. Раздается характерный звук, и она догадывается, что это Мордин щелкает языком. – Нет причин для неловкости, коммандер. Конфиденциальность между врачом и пациентом гарантирована… Неловкость? Шепард не может представить, как ему такое вообще пришло в голову – испытываемые ею сейчас эмоции очень далеки от неловкости. Может, саларианцу сложно правильно понять ее мимику, потому она смотрит на доктора еще суровее и немного меняет язык тела, надеясь, что это поможет ей донести то, что она не может произнести вслух. Даже подумать о том, чтобы попытаться облечь в слова случившееся с ней, о факте, который только теперь – совсем недавно оказавшись почти на волосок от гибели, куда ближе, чем хотелось бы – она хочет хотя бы начать осознавать, ей так же сложно, как утолить жажду ведром песка. Он прекращает свою обличительную речь и замолкает, Шепард чувствует облегчение и думает, что, может, ее безмолвная мольба помогла. Может, он понимает, что она не хочет говорить на эту тему, а если бы и захотела, то сейчас просто неподходящее время – она все еще восстанавливается после огнестрельного ранения в область сонной артерии. Но ее радость длится недолго, так как, сделав вдох, Мордин начинает тараторить о буклетах и кремах, и она теряет последние капли самообладания, помогавшие ей держать себя в руках последние минут десять, отчего ей до боли хочется вцепиться ему в горло. – Мордин! – Его глаза распахиваются немного шире, когда она выкрикивает его имя, но ей удается добиться желаемого эффекта – доктор останавливается на полуслове и его рука замирает над инструментроном. – Оставьте. Эту. Тему. – Но, Шепард… – Может, он и не способен понять ее, зато она понимает его без труда – его поза и голос выдают растерянность и даже обеспокоенность, что разжигает ее гнев еще сильнее. Потому что до него до сих пор не дошло. Понимание этого вызывает у нее кучу сбивающих с толку противоречивых эмоций, с которыми она не способна совладать. Хочет ли она, чтобы Мордин все понял? Правда? Хочет ли она сейчас иметь с этим дело? Или когда-либо вообще? Сама мысль вызывает у нее дрожь. – Мне не нужны никакие буклеты, крема или полезные советы. – Ее руки опущены вдоль тела, но ладони сжимаются в кулаки, и ей не удается избежать ядовитого тона. Часть ее понимает, что он не заслуживает ее гнева, но в данный момент это заботит ее слишком мало, чтобы себя сдерживать. Головная боль становится просто невыносимой, и Шепард сложно думать. – Никакого следующего раза не будет, мне не надо ни к чему быть готовой. Поэтому спасибо за заботу, но хватит об этом. – Она начинает потирать глаза, думая, что это куда лучше, чем вырвать их, и пытается взять себя в руки. – Пожалуйста. Мордин смотрит на нее неуверенно, явно горя желанием продолжить обсуждение этой темы. Шепард пытается быстро сообразить, что делать с любыми его возможными дальнейшими возражениями – большинство из которых, скорее всего, окажутся плохой идеей, если учесть, что только сам Мордин способен проводить начатые им эксперименты, и, черт возьми, ей вовсе не хочется узнать, что случится, если оставить их без присмотра, – когда он согласно кивает. Все ее мышцы расслабляются при виде этого, но она тут же напрягается снова, заметив, как он, слегка склонив голову набок, оценивающе смотрит не нее, как на один из образцов под микроскопом в его лаборатории. Она может представить, какие мысли роятся в голове этого гения, когда он замечает, как она неосознанно спрятала ладони под мышки. Шепард старается незаметно изменить положение рук, понимая, что уже слишком поздно. Учащенное дыхание, которое ей никак не удается замедлить, тоже не помогает делу. Она практически слышит, как вращаются шестеренки в его голове, расставляя все детали по местам. Чувствуя, как бешено колотится сердце, Шепард мысленно умоляет Мордина: «Не спрашивайте, не спрашивайте, не спрашивайте, не спрашивайте, не спрашивайте, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». И до него доходит. Он понимает. Шепард замечает это по тому, что его глаза распахиваются чуть шире, и он на секунду задерживает дыхание. Также, кажется, он без слов понял то, что она изо всех сил пыталась до него донести. Возможно, он в какой-то степени обладает телепатическими способностями, о чем ее не уведомили, или, возможно, его гениальный разум наконец-то пришел к правильному выводу – сейчас неподходящее время для таких разговоров. Но какой бы ни была причина того, что он оставляет ее в покое, поспешно пытающейся уйти Шепард не удается сдержать вздох облегчения, немного приглушаемый характерным шипящим звуком открывающихся дверей медотсека. Но она вынуждена замереть на пороге, чувствуя себя угодившей в двойную западню: из-за слов Мордина, которые он начинает говорит ей вдогонку, и еще одной неожиданности – взгляда Джек, сидящей в вальяжной позе перед ней прямо на столе в столовой еще и с бутылкой в руках. Оглянувшись через плечо на позвавшего ее по имени доктора, Шепард слушает его вполуха, когда тот протягивает ей аптечку с чем-то похожим на стимулирующий укол. – От боли. Поможет уснуть. – Она молча кивает в ответ. – Также необходимо дважды в сутки менять повязку. – Он резко замолкает, явно решив не говорить то, что собирался. – Утром придите на осмотр к Чаквас или ко мне. Замечая краем глаза, как Джек приподнимает бутылку в шутливом тосте, Шепард снова кивает в ответ и Мордину, и великой шутнице, чувствуя себя одной из старомодных игрушек – китайских болванчиков, столь популярных среди членов ее учебного подразделения N7. Едва доктор делает шаг назад, Шепард удается покинуть помещение без его дальнейших комментариев. Стоит дверям закрыться, как она начинает серьезно размышлять над тем, чтобы дать шанс Заиду проверить свои полевые навыки и сменить ей повязку утром. Шепард приходит к выводу, что по крайней мере его подход к пациенту не вскроет ее душевные раны, как пытливость Мордина, и носиться с ней он не будет, как это делает Чаквас. Ни одна из этих двух опций ее в данный момент не привлекает. Как и еще один разговор с Джек. Она понятия не имеет, что говорить сверлящей ее все еще трезвым взглядом биотичке, несмотря на бутылку с водкой какой-то поддельной марки. Сил на то, чтобы притворяться, что это не так, у нее тоже нет. Из многих членов экипажа, которые могли, по ее представлению, еще не спать (и ждать ее) в столь поздний час, Джек она ожидала увидеть в последнюю очередь. Кажется, в последнее время Вселенная решила сделать все возможное, чтобы Шепард понятия не имела, что произойдет дальше. Решив не начинать разговор, она направляется через холл к лифту, но голос Джек заставляет ее остановиться. – Это просто невежливо. А я вот хотела тебя угостить. Хотя, судя по всему, у тебя с собой хорошая хрень. – Джек указывает на аптечку в руке Шепард. – Махнемся не глядя? Вопреки всему, этот вопрос застает Шепард врасплох, почти заставляя ее улыбнуться. Но пульсирующая головная боль живет своей жизнью, ощущение такое, будто кто-то исполняет последнюю симфонию Бетховена в ее черепной коробке, потому Шепард просто хочет добраться к себе в каюту. – Не стоит. Думаю, обычно они не одобряют, если командующий офицер раздает экипажу наркотические средства. – А может, ты решила все себе оставить. – Ну, как ты и сказала, это хорошая штука. С чего бы я стала менять ее на непонятное пойло? – Шепард сама не понимает, почему продолжает говорить, когда собственное тело буквально умоляет ее уйти. Джек пожимает плечами. – Ну да, пожалуй, оно к лучшему, что все это достанется тебе. – Соскочив со стола, она приближается к капитану. Дерзкая манера поведения отвлекает от ее небольшого роста, отчего она кажется крупнее, чем есть на самом деле, и добавляет суровости тяжелому взгляду, которым она одаривает Шепард. И обычно подобный взгляд вызывает у Шепард уважение, но сейчас она его ненавидит. – Это почему же? – Потому что видок у тебя, как у дважды переваренного дерьма варрена, босс. Ну, это не новость. Слова «пошла ты» почти срываются с языка, но Шепард удается выдать менее враждебную, но все же ядовитую фразу: – Все еще очень смешно, Джек. И оригинально. – Ну, я стараюсь. К тому же я немного обиделась. – Джек пытается надуть губы, что выглядит неправильным на ее лице. – Ты же обещала меня пригласить, когда решишь снова получить хорошенькую трепку. От воспоминаний об этом обещании и событиях, предшествовавших ему, Шепард передергивает. Она невольно хочет покоситься в сторону главной батареи и изо всех сил старается скрыть этот порыв, заставляя себя остановиться до того, как даже мельком увидит знакомые двери и зеленый свет, проникающий между ними. Судя по тому, как Джек прищурила глаза, ей не совсем это удалось, и Шепард гадает, сколько та поняла. – В следующий раз позову тебя обязательно. Обещаю. Раны на шее Шепард настолько серьезны, что приходится повернуться всем телом, чтобы увидеть, как Джек направляется обратно к столу. – Наслаждайся медикаментами, Шепард. Может, они помогут тебе лучше, чем кофе. Может, даже избавят от гребаной проблемки, которую ты подцепила. Сильнее смятения Шепард только ее полное истощение несмотря на то, что она провела много часов на койке в медотсеке в бессознательном состоянии, потому она оставляет высказывание Джек без ответа и, наконец добравшись до дверей лифта, нажимает кнопку вызова. Почему ко всем чертям она хоть раз для разнообразия не может войти в помещение, в котором никого не будет? На этом гребаном корабле слишком много народу – вот что. Она думает, что по крайней мере хоть кое с кем ей удавалось не встречаться в последнее время, но это не будет длиться вечно… От одной мысли о нем и о том, как он смотрел на нее непроницаемым взглядом, сидя в углу комнаты совещаний, у нее болезненно сжимается желудок, и она делает судорожный вдох. Сама того не осознавая, Шепард надолго задерживает дыхание и заходится приступом кашля, когда двери лифта открываются и кабина оказывается пустой и готовой отвезти ее наверх в каюту. Звук капающей жидкости возвращает ее в реальность, и не без самоиронии Шепард замечает, что разорвала медпакет пополам, порезав себе ладонь. Кровь, смешиваясь с его содержимым, утекает сквозь ее плотно сжатые в кулак пальцы. Черт. Длинная будет ночка без обезболивающих, но будь она проклята, если вернется к Мордину за дополнительной дозой. Шепард вваливается в кабину лифта и приваливается спиной к стене, попутно стукнувшись об нее головой со звуком, который хорошо сочетается с похожей на барабанную дробь пульсацией внутри ее черепа. Да уж, эта гребаная ночка будет долгой. ~Продолжение следует