change it

— Акааши, — с жаром выдыхает Бокуто, пока Кейджи настойчиво прижимает его к стене, целует за мочкой и пробегается вниз по груди опаляющими кожу руками. Акааши прошивает от этого голоса, удовольствием отозвавшимся внизу живота, — Бокуто разгоряченный, расплавленный и податливый, несмотря на крупное мускулистое тело; Кейджи голодно вдыхает его запах и, обведя ладонями талию, останавливается на крепких бедрах, слышит сорванный скулеж и ощущает внушительный стояк, упирающийся ему в ногу. Котаро намеренно спровоцировал Акааши на свидании. Раньше бы ему и в голову не пришло намеренно склониться к Кейджи и прошептать с хитрой улыбкой, что он перед встречей подготовился. Акааши свел брови и в следующую секунду покрылся румянцем. — Подготовился? — переспросил он, думая, не послышалось ли ему. Раньше Бокуто не вбрасывал ничего подобного, ведь только недавно они поменялись позициями. — Ну, — Котаро откинулся на спинку стула, и его улыбка стала шире, довольнее, — почистился. Кейджи моргнул, его кадык крупно дрогнул, и дыхание участилось. Ему снова показалось, что он ослышался. Бокуто с нескрываемым наслаждением наблюдал за его реакцией, специально выдерживая паузу перед тем, как добавить кое-что еще. — Но не растянулся, — Акааши так и не поменялся в лице, и оттого даже стало немного обидно. — Я надеялся, что ты поможе… Кейджи резко встал из-за стола, грубо взял его за предплечье и повел к выходу. — А десерт? — картинно проскулил Котаро, хотя в душе ему было глубоко на него наплевать. И теперь Акааши не дает ему шевельнуться, полностью заполняя собой пространство телом и жаркой энергетикой. Бокуто соврал бы, если бы сказал, что она его не пугает. Хоть Кейджи в пассивной роли и не бревно, и эта энергетика ему знакома, ее никогда не было так много. Не было так много рук везде и в самых интимных местах, как и множества поцелуев на коже. Котаро понимает: он многое терял, будучи слепо убежденным тем, что только он может быть активом. Что вряд ли бы получал удовольствие от того, что его разворачивают, заставляя упереться ладонями в стену, и прижимаются членом между ягодиц, сжимая поясницу. Возможно, дело в том, что это всё Акааши, и он доверяет ему больше, чем кому бы то ни было. Может, именно поэтому несложно принять тот факт, что он буквально течет и его рот стремительно наполняется слюной, когда юркие пальцы торопливо расстегивают ремень и рваное дыхание обжигает шею. Скоро пуговица освобождается от узкой петли, молния звучно вжикает, и Бокуто ожидает, что рука Акааши окажется в его брюках, накрывая пах поверх белья, однако тот слабо, почти игриво прикусывая сбоку от загривка, ведет шершавыми пальцами вверх, под рубашку и по прессу. Стая мурашек щекочет ягодицы и сжимает вдруг ставшие чувствительными соски; Бокуто ударяется лбом об стену и ловит себя на знакомой мысли, что хочет попросить Кейджи прикоснуться к нему. Но молчит, и так полностью поглощенный стыдом: они с Акааши при таком раскладе будто тоже меняются — когда Бокуто сверху, он разговорчив, вкидывая всё, что придет в голову, и кайфуя от чужих, всё больше краснеющих щек.  — Снимите рубашку, — вдруг хрипло просит Кейджи, зная, что ему не хватит терпения справиться с каждой чертовой пуговицей, а трахать одетого хоть во что-то Бокуто кажется непозволительно глупым решением. Котаро сразу выполняет просьбу, — приказ? — чувствуя, как Акааши не перестает втягивать его запах носом и как ведет руками выше — к груди, чтобы пропустить между пальцев твердые горошины сосков и перекатить один подушечкой. Обострившееся от возбуждения тело с трудом принимает такую грубую ласку, яростно желая, чтобы эти самые пальцы оказались промеж ног, — и Кейджи прекрасно это знает, но намеренно не дает Бокуто того, чего он хочет: тогда всё быстро закончится, и чистка просто не будет того стоить. А Кейджи намерен сполна насладиться таким случаем, обрабатывая его во всех возможных позах, ― и он более чем уверен, что торопливо расстегивающий рубашку Котаро только «за». А пока, Акааши, чуть отстраняясь, расстегивает свои брюки и приспускает, как брюки Бокуто. Вниз от загривка и по плечам волоски вдруг встают дыбом: Кейджи раздвигает большими пальцами ягодицы и прижимается потекшим членом к расщелине, поступательно потираясь. — Когда закончите, — говорит он тихо, — в спальню. На четвереньки. Поднимающийся стон, идущий на услышанное из легких, застревает в горле, находя выход в сорванном выдохе, и Бокуто сглатывает, чувствуя, как взволнованно сокращается сфинктер. Акааши нравится на четвереньках: Котаро сразу отметил то, как часто он берет его в этой позе. И Бокуто всё устраивает: быть, например, снизу, лежа и лицом к лицу, ему совсем не понравилось и ощутилось странным, неправильным: вот когда наоборот, — он уверен, Кейджи подтвердит, — всё будто стоит на своих местах. А стоя — стоя, несомненно, круто, но не сейчас и не в коридоре прихожей. Мысли путаются; пальцы в конец заплетаются на последней пуговице, и она дается Котаро из всех труднее всего, — и он уже готов оторвать ее, как она, наконец, поддается. Но Акааши не торопится отстраняться: Бокуто затылком и спиной чувствует, что он рассматривает, пока не перестает двигаться, — поэтому мелко толкается назад, расставляет ноги пошире, и пальцы на его коже сильно сжимаются прежде, чем отпустить: — Идите, — делая шаг назад, мягко шепчет Акааши. Бокуто послушно выпрямляется и, не смотря на Кейджи, на ватных ногах движется в спальню, попутно снимая брюки. Акааши глубоко отрезвленно вздыхает и прикусывает губу, накрывая глаза ладонью. Бокуто сводит его с ума. Заставляет говорить все эти вещи, испытывать за них жгучий стыд. Но сейчас совсем не до этого. Не до любых мыслей. По пути в спальню Кейджи тоже расстегивает рубашку и морально готовится к увиденному: обнаженный Котаро стоит к нему задом, в коленно-локтевой, и совершенно бесстыдно разводит длинные ноги. Темная дырочка сокращается под его взглядом, и Кейджи неосознанно смачивает губы, откровенно ее разглядывая. Округлые белые половинки притягивают взор не меньше, заставляя замереть посреди комнаты: только пальцы машинально не перестают расстегивать пуговицы, зная, что должны в скором времени на них оказаться. Душно. Ворот больше не сжимал шею, однако дышать становилось всё труднее. Хотя у Кейджи и больше выдержки в отличие от Бокуто, он четко замечает, как уже лихорадочно потрясывает пальцы и в голове здорово мутит. Скоро вся одежда оказывается на стуле; Бокуто не издает ни звука за всё это время, и перестает дышать, когда прогибается кровать. Шея вдруг становится бессильной держать потяжелевшую голову, и он падает ею на матрас, уже представляя, как в него проникают два пальца. У Акааши звучно, предвкушающе, почти голодно бьется сердце, когда он возвышается над Котаро, кладет ладони на его ягодицы и с нажимом проводит ими вверх и вниз. Бокуто чуть покачивается, словно пытаясь увильнуть, и Кейджи вновь его сжимает — так, что остаются красные с белым полосы. Теперь Бокуто вновь не шевелится, густо краснея и активно давя всевозможные пошлые мысли. Неужели в голове у Акааши они такие же, когда он снизу? Кейджи сказал бы, что да. Но Котаро еще нескоро об этом узнает. К анусу прижимается большой палец, осторожно, негрубо потирает края; затем указательный, прочерчивая от верхушки до промежности. Акааши смотрит с любопытством, чуть склонив голову вбок, снова смачивает пересохшие губы и быстрее, чем думает, склоняется к напряженной дырочке ртом. — Уф-ф, — громко отдается в ушах — Бокуто резко дергается, и он фиксирует его на месте. Язык прижимается там, где Котаро ожидал ощутить его меньше всего. Видимо, этот день настал. Мокрый, мягкий и скользкий — сначала он гладит сморщенную дырочку снизу-вверх, обводит края и позже сильно толкается внутрь; так, мычание Бокуто из глубокого и короткого перетекает в мучительный девичий скулеж; он жмурится: член пульсирует всё сильнее, яйца тяжелеют, грудь и лицо обдает огнем. Акааши смакует новый вкус, нескрываемо для себя наслаждаясь, отстраняется и смотрит на соблазнительно блестящую дорожку, не сдерживая восторженный вздох. Он знает сам, насколько приятен римминг, и вряд ли бы Бокуто в его руках когда-нибудь его избежал. Тем более, скорее всего, он бы просто постыдился его попросить. С новой мыслью Кейджи склоняется над расщелиной, собирает во рту слюну и выдавливает ее между губ, наблюдая, как прозрачная густая ниточка удлиняется, падает на кожу, течет по дырочке, промежности и мошонке — Бокуто убийственно ясно ощущает эту мокрую дорожку и не сдерживает отчетливого постыдного стона прямо в матрас. Кейджи надеется, что Бокуто когда-нибудь сделает для него то же самое. Акааши, конечно, на самом деле трудно смутить, и он легко может быть прямолинейным, но некоторые вещи, всё-таки, выбивают его из привычной флегматической колеи. Теперь средний проезжается по всей расщелине и собирает слюну, чтобы пощупать вход и проникнуть внутрь. Бокуто замирает, остатками сил стараясь не взять себя за член. Самообладание у Акааши хоть и развито лучше, но выносливость у Котаро значительно выше — просто в сексе он совсем не умеет ею пользоваться, кончая, как правило, раньше Кейджи. Поэтому Бокуто совсем не удивится, если, когда Акааши войдет, всё закончится. Кейджи о себе думает в том же ключе, пока добавляет второй палец, заходящий уже с небольшим трудом, плотно обхватывая фаланги. Он не может не проецировать их на свой член, оттого пережимая его у основания и болезненно сводя брови к переносице; входит неглубоко и ощупывает гладкие нежные стенки. Затем для ощущений мягко достает пальцы и снова аккуратно вводит, несмотря на сопротивление мышц, — и вдруг Бокуто ощутимо прошивает, он натягивается, как струна, шепча надломленное «здесь». Акааши довольно хмыкает и невольно представляет, как Бокуто обычно рвано, сильно его трахает — и появившаяся улыбка тут же сползает: возбуждение накрывает новой необычайной волной, пробегаясь по коже дрожью. Наверно, Кейджи больше нравится снизу, как и Котаро сверху, но без этих экспериментов они бы так и не узнали себя с других, более откровенных сторон. Акааши мучает его недолго: они в первую очередь здесь, чтобы он трахнул Бокуто, — и берет смазку из-под кровати, чтобы подключить третий. Котаро недовольно скулит и водит бедрами: сегодня он не дождется от Акааши полноценного массажа простаты. Хотя и от члена, он бы, конечно, не отказался. Черт возьми, как же всё ещё постыдно думать о таком… Как и о том, что три длинных пальца раздвигают его стеночки, замирают, чтобы кольцо привыкло, и, выйдя, почти заботливо гладят подушечками чувствительные края. Когда-нибудь Бокуто Котаро прямо скажет Акааши «трахни меня», но пока он не набрался необходимой смелости — ведь только от одной этой мысли кончики ушей горят бешеным огнем. Однако Бокуто еще не знает, что по прошествии небольшого отрезка времени, когда он сам прижмет масляного, податливого как воск, Акааши, задыхающегося от его рта и рук, всё-таки это прошепчет: на ухо, сжимая в ладони пах и оттягивая черные волнистые волосы. Кейджи спросит ошалелое «что?», подавится, услышав повтор, одумается вмиг, оттолкнет его за плечи и поменяет их местами, жестко, требовательно впиваясь в губы. А пока он всячески пытается расслабиться, отвлечься — горячая головка наконец упирается в анус и несильно надавливает. Врать Бокуто не будет: в первый раз ему было больно, несмотря на то, что Акааши старательно-медленно и долго растягивал его. Хотя, возможно, это и не боль была вовсе, и Котаро ее выдумал, так как сейчас он с поразительной легкостью принимает в себя немаленький член, замирая и не поддаваясь навстречу только потому, что его пугает и возбуждает та глубина, с которой в него погружаются. К ней определенно надо привыкнуть прежде, чем начать наращивать темп. Только вот Котаро, собственно, раз этого не знал, почти сразу начинал вбиваться в Акааши, насаживая его на себя. Врожденный ветер в голове так до конца и не дал понять, что его бойфренд, вице-капитан, лучший друг и сосед немного мазохист: ловит кайф от грубости, несдержанности, резкости; когда кусают за шею и плечи, трахают в рот, надавливают мозолистыми пальцами между ягодиц и в целом не сильно заботятся о его удовольствии. Да, эта периодичная эгоистичность в сексе — пунктик у Акааши. Бывало даже, когда они долго не виделись по каким-либо причинам, Кейджи дрочил, вспоминая, как один раз Бокуто словно слетел с катушек, оставляя на бедрах и пояснице внушительные синяки, а на груди — болезненные засосы. Тогда он особенно плохо подготовил его и трахал так же, раком, несколько раз, с особой жадностью и жестокостью и с небольшими перерывами лишь после того, как кончит. Однако он никогда не запрещал Акааши трогать себя и оттого не говорил ни слова, когда Кейджи либо пережимал, либо надрачивал член. Особенно тугими стенки стали после первого оргазма, еще больше принося дискомфорт и заставляя мокнуть от слез подушку. Кейджи было хорошо, и Бокуто об этом знал, видя, как тот подается назад, в конце концов кончая еще раз. Но это не помешало на следующее утро рассыпаться в катастрофически эмоциональных извинениях и неутихающем самобичевании. Котаро не мог смотреть на Акааши и даже избегал его вплоть до того, пока все метки не сошли и ситуация более-менее не забылась. Он также игнорировал и всевозможные причины успокоиться: «Бокуто-сан, всё в порядке, мне понравилось», «Бокуто-сан, вы преувеличиваете», «Бокуто-сан, я не хрустальный». Котаро упрямо отбивал каждую фразу Кейджи, буквально устраивая односторонний скандал. Для Акааши это было что-то не из ряда вон выходящее, так что он спокойно давал ему выговориться, несмотря на чертовски ноющие тело и задницу. Отчасти, во всем этом была его вина. В магазине, когда он стоял у полки с продуктами, к нему подошел какой-то парень и попросил совета в выборе вина для первого свидания. Акааши хоть и волейболист, но имеет немного опыта в этой области. Парень слушал его внимательно, задавая интересующие вопросы, а потом спросил, какое вино он любит сам. Бокуто, возвращаясь с коробкой хлопьев, о которой ранее благополучно забыл, застыл на месте, не понимая, почему какой-то мужик, постоянно улыбаясь и буквально флиртуя всем языком тела и в том числе взглядом, так «мило» и открыто беседует с Акааши. Отмер он только спустя несколько секунд и, как хищник, подкрался незаметно: — Братишка, какие-то проблемы? — любезно начал Котаро, кладя тяжелую ладонь на плечо и возвышаясь над незнакомым парнем, будто лев над мелким грызуном. — Простите? — недоуменно спросил незнакомец и увидел, как коробка с хлопьями летит в стоящую рядом тележку. — Чем можем помочь? — повторил вопрос Бокуто, наигранно-вежливо улыбаясь, хотя зубы явно скрипели, а в глазах заметно играли недобрые искры. — Уже ничем, я просто спрашивал совета у… — стушевавшись, объяснился парень, и Котаро его перебил. — Тогда всего хорошего, — неестественно улыбнувшись, сказал он и будто дружески похлопал его по плечу. Кейджи переглянулся с незнакомцем и ничего не сказал, наблюдая, как тот, кивнув и словно выскользнув из-под руки, послушно уходит. Подобное поведение Котаро было не новым в их отношениях, так что он даже не поднял тему об этом после, лишь выслушав негодующий бубнеж по типу: «совсем страх потерял, мудила, урыл бы». И не то чтобы Кейджи получал удовольствие от этой ревности, но ему однозначно нравилось чувствовать некую принадлежность Бокуто. А теперь привычность перемешалась новыми завораживающими ощущениями: он всё ещё принадлежит Бокуто, но уже сам аккуратно входит в него, придерживая за тазовые косточки и смотря то на дорожку позвонков, то на серо-белый затылок, в который мысленно зарывался пальцами. Они так и не поцеловались за этот вечер, — Кейджи резко почувствовал необходимость в этом и пожалел, что любит именно эту позу. Но всё равно уже ничего не поделать — он сделал первый толчок, выбивший из головы все разумные мысли и оставивший другое, одно-единственное желание. Бокуто поднялся на локтях, оторвав лоб от матраса, свесил голову и прогнулся в спине, привыкая к поступательным движениям в себе, — глубоко, очень глубоко, так, что закладывает в ушах. Акааши предусмотрительно не спешит ускоряться, наслаждаясь каждой секундой жаркой тесноты и перекатывающимися под бледной кожей мышцами. Бокуто красив. Непозволительно красив. И для Кейджи всё ещё остается загадкой, почему в большинстве случаев приударяют за ним, а не за Котаро. И речь идет именно о парнях. На каких-либо мероприятиях стоит оставить Кейджи одного, так кто-нибудь обязательно прилипнет, и причем ему всегда кажется, что знакомство идет из дружеских намерений, пока флирт не становится совсем прозрачным. Тогда он деликатно осведомляет о своей занятости, а когда следует вопрос «что это за счастливчик», хмыкая, загадочно улыбается и говорит, что его партнер очень ревнивый. А еще волейболист — капитан, доигровщик и ас. Без особого энтузиазма он наблюдает, как глаза знакомо округляются и у него просят прощения за беспокойство. Но больше, несомненно, ему нравится, когда знаки внимания уделяются при Бокуто, так как тот сразу с тактичной улыбкой отвечает, что Акааши занят, пока отчетливо видно, как он весь кипит изнутри. И причем, бывает, осведомляет об этом и людей, всего один раз на него посмотревшим. Акааши сам не ревнивый — по крайней мере, он так думает, ведь при нем только девушки пытались склеить Котаро, а парни — ни разу. Но узнай Кейджи, что кто-нибудь, совершенно обнаглев, поцеловал бы его или полапал — он бы несомненно заехал ему по роже. Вот только он сам еще об этом не знает. За своими мыслями Кейджи отвлекается и не сразу понимает, что значительно ускорил темп и Бокуто стал в такт ему подмахивать бедрами. — Быстрее, — ткнувшись щекой в матрас, шепчет он и, завывая, стонет, когда Акааши тут же выполняет его просьбу. Не проходит и нескольких минут, как это перетекает в безумие: Акааши срывается, вбиваясь в Бокуто шумно, звучно, — кровать ходит ходуном и скрипит; над верхней губой собирается крупный пот, стекая к губам: Кейджи слизывает его, дышит тяжело, теряясь во времени и не замечая, в какой момент всё стало горячим и липким. Под Бокуто тоже всё мокнет; он то привстает на руках, то падает обратно, либо сжимая покрывало, либо лаская себя. Это один большой мутный комок: затуманивая разум и концентрируясь в головке члена и заднице, он оставляет лишь инстинкт, — кончить, — и ему невозможно противиться. Бокуто привстает, сжимаясь вокруг Акааши сильнее, прислоняется к нему спиной и тут же ощущает, как знакомые ладони ложатся ему на грудь, немного сжимают и прочерчивают путь по прессу. Котаро перехватывает его за руку и кладет себе на член, держа за кисть и тесно прижимаясь задницей — запах Бокуто, невозможно близкий, насыщенный, крепкий, дурманит окончательно, и Кейджи рычит, особенно смачно, громко шлепаясь. Голова кружится, нос зарывается в волосы, ладонь скользит по влажному члену, оттягивая крайнюю плоть и лаская подушечками головку, — они точно продержатся недолго: по крайней мере, Акааши точно. — Я… — срывается хриплое с губ Котаро, и Кейджи толкает его в коленно-локтевую, берет за поясницу и насаживает на себя. Бокуто уже откровенно не сдерживает себя и быстро, ритмично дрочит, жмурясь и не утихая, пока не прошибает оргазм — от сокращающегося сфинктера до эякулирующего члена. Кейджи шипит, приостанавливается, кусает губы — вокруг становится тесно, и это становится последней каплей: вынимая член и оттягивая крайнюю плоть к головке, он кончает на дырочку, заливая текущей вниз спермой промежность и яички. Они минуту пытаются отдышаться и отдохнуть; тело наполняется густой слабостью, и Бокуто перекатывается на спину, кладя предплечье на глаза. Акааши смотрит в никуда и скоро ложится рядом. — Надеюсь, это ещё не всё, а-то я только разогрелся, — улыбаясь, мурлычет довольный Котаро и поворачивает голову в сторону Кейджи, достающего из тумбочки влажные салфетки. Последний усмехается — ему до невозможности хорошо. Всё так быстро закончилось — было глупо предполагать, что они действительно долго продержатся. — Я тоже. Комфорт от присутствия Бокуто, его горячая кожа, запах, энергетика, надежность, ― даже после первого оргазма это до жути опьяняет так, что не хочется останавливаться. — Иди сюда. Вытерев руки, Бокуто подзывает жестом, и Акааши, на автомате, ложится ему на плечо: его бережно обнимают, целуют в лоб, между бровей, в спинку носа, и Кейджи рад, что не достают до губ, — им обоим надо передохнуть, а он уже чувствует, что этот поцелуй плавно перетечет в секс. Они лежат так какое-то время: пока Котаро перебирает темные волосы, их разморенное состояние медленно потухает. — Мне сказать, что ты был великолепен? Потому что это так и есть. — Вы так говорите, — бормочет Акааши, — потому что хотите слышать от меня то же самое, когда трахнули меня. — Акааши! — возмущенно лепечет Котаро, не веря своим ушам: к прямолинейности Кейджи, наверно, никогда не привыкнешь. — Мне можно этого не говорить, ведь я и так хорош. — Это правда, — машинально поддакивает Акааши, ничуть не соврав. Бокуто улыбается — счастливо, смущенно. Влюбленно. Между ягодиц засыхает сперма Кейджи, дырочку чуть саднит, предвкушение еще одного секса однозначно щекочет нервы. Ведь близость с Акааши… всегда привлекает: каждый раз он будто открывается с новой стороны, стирая привычные грани и заполняя собой весь окружающий мир. Удивительный, чуткий, страстный — это чертовски возбуждает, как и осознание, что, скорее всего, он таит в себе намного больше, больше чем то, что показывает на виду. Черт бы побрал эту обычную немногословность! Это Бокуто можно читать, как открытую книгу. — Пойду пока сложу вещи, — уже ответив на непроизнесенный вопрос, поднимается Кейджи. — Ну Акаа-аши, — ноет Котаро и надувает губы. Так вот что у него в голове! — Мы и так каждую ночь спим в обнимку. — Мне этого мало! Кейджи прекрасно это знает — ему просто захотелось размять расслабленные мышцы и в конце концов действительно сложить брошенные ими вещи. Некий педантизм всё-таки не позволяет видеть мятые рубашки и брюки. — Тем более ты сейчас ходишь и меня соблазняешь… — бурчит Бокуто, лишь бы еще пожаловаться. Кейджи усмехается. — Что в этом такого? — недоумевает он, беря со стула рубашки и идя к шкафу. — Я в любом случае скоро буду Ваш. Не вижу никаких минусов. Бегущий по телу заинтересованный импульс заставляет сжать челюсти. Бокуто думает, что его дразнят, тогда как у Кейджи совсем нет подобных намерений. Вещи собрать надо, и одеваться для этого нет смысла. Акааши, выйдя в коридор, еще какое-то время занят, вынуждая Бокуто заскучать, загрустить и даже решить про себя, что он передумал об еще одном разе. Однако тот, напротив, мысленно для него настраивался и лишь ждал, когда тело окончательно придет в форму. Вернулся Кейджи почти готовым, чем заинтересовал привставшего на локтях Котаро. — А ты зря времени не терял, — поддевает он, оглядывая идущего к нему Акааши снизу-вверх. — Я, вообще-то, мог бы помочь. — Я не трогал себя, — чувствуя спертый запах секса и забираясь на кровать, честно говорит Кейджи. — Тогда дай я это сделаю. От прежней грусти не осталось и следа: при виде Акааши она сменилась совершенно другими, недетскими намерениями — Котаро смотрит с плотоядной, жуткой улыбкой, привставая и утягивая его к себе. Кладет ладони на шею и целует в губы сразу, не давая одуматься; воздух выбивается из легких, вынуждая пытаться вдохнуть: у Акааши голова идет кругом и захватывает дух, будто он уже летит с места в карьер. Бокуто раздвигает его губы ртом и скользнувшим вниз по подбородку большим пальцем, целует медленно, но не лениво — со вкусом, чтобы завести сильнее. И Кейджи правда, находясь у него между ног и отвечая, теряется в пространстве. Особенно когда ладони скользят вниз, не торопясь огибая лопатки, ребра, талию, и останавливаются над задницей перед тем, как двинуться вниз и сжать половинки. — Бокуто-сан, — отрываясь и заглядывая в потемневшие янтарные глаза, ошалело шепчет Акааши — от нахлынувшего возбуждения во всем теле резко слабеет; кровь импульсом приливает в пах. Когда Котаро целуется так в то время, пока его руки ниже пояса, — это уже точка невозврата и в какой-то мере грязный козырь, которым он пользуется всегда, когда хочет секса. Изучив Акааши буквально с ног до головы, Бокуто мог бы с легкостью за ничтожно короткое время довести его до исступления — и несмотря на то, что сейчас не его очередь это делать, он приподнимается с ним, чтобы было удобнее, и следует губами вниз от уголка челюсти до ключицы, придерживая рукой за шею; Акааши чуть сжимает крепкие надплечья, стараясь ровно дышать. — Ложись, — тихо просит Бокуто, отрываясь и заглядывая в помутненные глаза снизу-вверх. — Или ты хочешь стоя, чтобы я был на коленях? Акааши понимает, о чем говорит Бокуто, — оттого к щекам стремительно приливает видимый жар, от которого пересыхают губы. — Сидя, — говорит он ощутимо понизившимся голосом, — и чтобы Вы были на коленях. — Понял, — Бокуто улыбается, кивает и напоследок мягко шлепает его по ягодице перед тем, как соскользнуть с кровати. Акааши дышит заметно глубже, в животе всё ворочается; на грудь будто что-то надавили, когда он садится, свесив ноги, и Бокуто, смотря на его румянец и быстро облизываясь, кладет горячие ладони на бедра. — Скажешь, когда остановиться, — шепчет он последнее перед тем, как склониться и без прелюдий взять в рот — неглубоко, но сильно втягивая щеки. Кейджи заметно напрягается, шипит и, упираясь одной рукой в матрас, а другую кладя на белый затылок, пытается не толкнуться. Было в Бокуто что-то совершенно извращенческое тогда, когда он отсасывал. Может быть, Кейджи сам это выдумал или ему просто всё ещё не верилось, что его капитан и семпай с непринужденностью берет у него в рот. Даже когда он просто облизывает ствол от основания до головки или берет в рот одно из яиц сразу бросает в представления образов, в которых его лицо исчерчено хаотичными полосками спермы. Сперма, черт… Кейджи сразу вспоминает тот случай, когда Котаро напился из-за проигрыша их команды и полез прямо в клубе к нему целоваться с очевидными недвусмысленными намерениями. Акааши отнекивался, — в конце концов ему не была приятна алкогольная неуклюжесть машины в виде его лица, — пока Бокуто не начал шептать на ухо пошлости, а потом не полез в штаны. Тут вся неуклюжесть исчезла, оставляя за собой головокружительные пьяные поцелуи и неплохой минет. Последний как раз запомнится Кейджи на всю жизнь. Котаро позволил кончить ему на язык, — собрав сперму во рту, он поднялся и поцеловал Акааши, раздвигая его губы и ощущая, как она течет по их подбородкам. Акааши вздрогнул, от неожиданности прикусил Бокуто за губу, не поняв, что произошло, и отстранился. На лице того красовались шальной взгляд, безвинная улыбка из блестящих губ и белые дорожки, отвлекая внимание от дернувшегося кадыка, — Котаро проглотил остатки, пока Кейджи, смотря на него во все глаза, вытирал подбородок тыльной стороной ладони. Такого больше не повторялось ― скорее всего потому, что Бокуто обо всем забыл. И хорошо ― Акааши не пережил бы подобного во второй раз. В хорошем смысле. Котаро, действительно ничего не помнивший о том случае, поступательно двигает головой, ощущая, как значительно твердеет во рту член и пульсируют венки. Акааши перебирает волосы на чувствительном затылке, приятно щекоча до дрожи, бегущей вниз по позвоночнику. Головка увеличивается, наверняка краснеет — Бокуто уделяет ей внимание, сначала прижимая к уздечке язык, а затем губами останавливаясь на крайней плоти, чтобы лизнуть ее и подтянуть вверх. Акааши, прикрывая глаза, срывается на тихое «ох» и слышит, с каким смачным чмоканьем Котаро вынимает его член изо рта, чтобы зафиксировать тремя пальцами и пару раз ударить о высунутый язык. Кейджи шумно выдыхает через нос, смачивает зудящие от желания целоваться губы и практически гладит его затылок перед тем, как открыть глаза и склонить голову набок, чтобы лучше рассмотреть покрасневшее лицо, вновь исчезающий во рту член и дрожащие ресницы. Бокуто чувствует, что буквально тает от этой любимой незамысловатой ласки — главное, не нужно торопиться, чтобы заполучить ее еще раз. Вынув, он медленно спускается припухшими губами по стволу, к яйцам, втягивает запах, влажно целует одно из них и добивается своего — Акааши взъерошивает его волосы, зарываясь в них глубже, и Котаро готов поклясться, что чуть от этого не стонет. Кейджи тоже, когда большие глаза смотрят на него из-под ресниц перед тем, как горячий рот снова порывисто вбирает головку, в этот раз двигаясь намного дальше. — Достаточно, Бокуто-сан, — хрипит Акааши и теперь сжимает волосы у корней, подтверждая серьезность своих слов. Котаро чуть не давится от возмущения, с хлюпаньем вынимая член. — Уже?! Я только разогрелся! — Знаю, — спокойно говорит он, пытаясь стереть из памяти разорванную в секунду ниточку слюны, соединяющей головку с губами, — но я уже готов. Бокуто вновь обидчиво надувает губы и по-детски сердито сводит густые брови. — Лучше поцелуйте меня, — просит Кейджи и в извинении снова гладит его затылок. Лицо Котаро преображается, он чуть улыбается и мурчит от удовольствия, глядя Акааши в глаза и притираясь к его руке. И скоро преобразуется снова, когда он неожиданно-быстро привстает и целует в губы — горько, мягко и без напора. Акааши этого мало, но как только он входит во вкус и отвечает более жадно, притягивая Котаро к себе, — тот, в конец заведенный, отстраняется, нетерпеливо шепча. — Как ты хочешь? У Акааши снова мозг отключен: он не сразу понимает сказанного, лишь размышляя, чего хочет больше: трахнуть Бокуто или бесконечно с ним целоваться. — Лягте, я снова Вас растяну. Котаро удивленно приподнимает брови, будто совсем не это ожидал услышать; темные от расширившихся зрачков глаза смотрят на него прямо, осмысленно и завораживающе, заставляя время застыть, — от такого Акааши дико сводит низ живота. Кейджи забывает то, о чем просил, зачарованно глядя в ответ: дыхание Котаро на своей коже чувствуется ударом плети, как и каждое моргание глубоких янтарных глаз. Бокуто опускается обратно, не отрывая взгляда, чтобы кое-что в чем убедиться. Да, ему действительно нравится стоять на коленях перед Акааши. Нравится, когда тот, утыкаясь большим пальцем за ушной раковиной, а другими поглаживая загривок, смотрит сверху с привычным невозмутимым выражением — в такой момент хочется сделать для него всё, что он скажет. Кейджи тем временем усиленно пытается не представлять Котаро в ошейнике, когда мягко очерчивает подушечкой большого линию челюсти и переходит на влажную губу. Бокуто податливо приоткрывает рот, и Акааши раньше, чем думает, скользит внутрь, чтобы пробежаться по кромке зубов. Язык тут же высовывается внутрь, кладя палец на себя, и рот неожиданно вбирает его почти весь. Кейджи глубоко вздыхает, ошалело-быстро моргая. Что-то неизвестное ранее руководит им, когда он высовывает его, переглядываясь с Бокуто, и заменяет указательным со средним. Котаро с готовностью берет их в рот, умеренно-тонкие, длинные, не по-девичьи узловатые, и посасывает, вбирая по костяшки. Кейджи сглатывает вязкую слюну, медленно выдыхает — Котаро именно такой, каким он его хочет видеть: подчиненным, тихим, но в то же время живым и дерзким. Хотя, казалось бы, прочувствовать такого Бокуто было бы нереально, ведь именно он долгое время не позволял собой руководить и был во всем инициатором. Именно до того момента, пока Акааши не перехватил его поцелуй и не проник пальцами под шорты, над наколенниками, чтобы сжать ягодицы. Так к Котаро пришло осознание, что Кейджи тоже парень. Он хочет быть сверху. У них был, на удивление, беспечный и даже забавный разговор на тему этого. Котаро легко принял желание Акааши и не стал ему препятствовать, с настоящим энтузиазмом задавая всевозможные вопросы об анальном сексе. А после первого оргазма от стимуляции простаты и вовсе в шутку поклялся, что отныне всегда будет снизу. Кейджи юмор не оценил, однако некое приятное чувство всё равно осталось в нем осадком от того, что ему понравилось. Возвращаясь в реальность, Акааши вынимает пальцы и ими, мокрыми, проводит вниз от губ по подбородку; они неотрывно смотрят друг на друга, и Бокуто вновь высовывает язык, — большой, широкий ― слюна течет вниз по фалангам, напрямую к костяшкам. Кейджи снова поднимает пальцы к его рту, и Котаро облизывает их одним длинным мазком, ничуть не стесняясь. У Акааши колотится сердце от желания, от жара, резко облившего тело, от пошлых мыслей: он хочет Бокуто всего и сразу — так, чтобы их было бы не отсоединить. — Хочу Вас, — на выдохе шепчет он, убирая пальцы. — Так возьми, — на чистом серьезе выдает Котаро; его глаза пугают решительностью — в них нет ни капли обычной легкомысленности. Именно таким он бывает в сексе, стирая чужие грани контроля над собой. Именно такой, даже когда встает, ложится головой на подушку и раздвигает ноги. У Акааши пересыхает в горле, когда он устраивается между них, переворачивает ладонь и, глядя Бокуто в лицо, проводит слюнявыми пальцами вниз по липкому от спермы отверстию. Котаро сжимается, шумно выдыхает и закидывает руки за голову, ерзая. Кейджи на это снова, но нежнее, — как на пробу — проводит подушечками вверх, и проникает средним внутрь, на фалангу. Бокуто снова ерзает, желваки беспокойно ходят на покрасневших щеках, и взгляд устремлен промеж ног — Акааши вдруг понимает, что ему некомфортно лежать вот так, ему невтерпеж, и он хочет большего: дырочка втягивается, расслабляется, голова склонена вбок, губы поджаты. Котаро явно не готов озвучивать свои мысли вслух. Кейджи кивает сам себе и берет смазку, — Бокуто практически с надеждой следит за его движениями, — выдавливает ее на пальцы и медленно вталкивает два, несмотря на сопротивление, настолько глубоко, насколько может. Лицо Котаро расслабляется, хотя широкие брови всё ещё сведены и губа закушена, ― но уже точно от удовольствия. Кейджи сейчас прекрасно его понимает, поэтому, проворачивая, вытягивая и сгибая пальцы, касается простаты; Бокуто вмиг содрогается, жмурится, подбрасывает бедра; из горла доносится короткое «а», и Акааши думает, что если бы Котаро был зверем, ему бы никогда не удалось его приручить. Хотя он, скорее, как дикая птица, не будет подчиняться, лишь иногда позволяя покормить себя из руки. Эта мысль заводит Акааши сильнее; он, протискивая, добавляет третий, и поясница Бокуто мелко прогибается, а из легких вырывается судорожный выдох. Кейджи осознает, и его торкает: они оба хотят того же — без нежностей, с легкой болью и как можно скорее. Несколько грубо он вытаскивает пальцы, заставляя жечься края ануса, быстро вытирает их о покрывало, берет Бокуто под колени и складывает его пополам, нависая сверху и прижимаясь пахом к его. Котаро хватает времени, чтобы понять, что произошло; он смотрит на Акааши и изнывает от желания грязно поцеловаться в этой позе. — Вы не против, если я… — Нет, — перебивает его Бокуто и притягивает к себе, надавливая на заднюю часть шеи для нетерпеливого поцелуя. Это в конец распаляет Акааши: он отвечает, но хочет вырваться из этого плена, — а Котаро не пускает, чуть ли не насилуя его рот. Тогда, Кейджи забрасывает ноги Бокуто себе на поясницу, больно прикусывает его за губу, и это срабатывает: тот отрывается, смотрит непонятно, смешанно — им обоим не очень нравится такой расклад, но если Акааши… Акааши выпрямляется, снова берет Бокуто под колени, на этот раз поднимая выше, так, что он лежит практически на одних лопатках, и, направляя влажную головку, давит ею на упругое влажное колечко. Живот скручивает от одного этого чувства, от притока крови дергается член — взгляд у Акааши уверенный, решительный; прямые широкие плечи и подтянутая грудь на фоне разведенных ног придают нешуточный, устрашающий вид, и Бокуто понимает, что ему нравится то, что он видит. Кейджи действительно совершенно не хрупкий — он настоящий взрослый мужчина, от которого у него восторженно, как у влюбленной девчонки, колотится сердце. Акааши входит медленно, — в Бокуто стало туже — и тому действительно немного больно и неприятно, но это ничуть не меняет желания быть трахнутым здесь и сейчас. Кейджи уже собирается приласкать его член, но Котаро опережает; грудь розовеет, и когда в него входят до конца, на шее выступают крупные жилы. Акааши пытается ровно дышать, — его уже бросает в пот, мутит в голове; он неотрывно наблюдает за прикрывшим глаза Бокуто, откинувшим руки назад, и делает толчок, за которым незамедлительно идет следующий. Мешанина из шлепков, периодических мокрых поцелуев и шумного дыхания вынуждает Котаро несколько раз пережать член: он уверен в том, что в какой-то момент позорно кончит, и всё придется начинать сначала, а этого совсем не хотелось ― ему нравится это сумасшедшее яркое чувство, пульсирующее сейчас между ними, — в особенности член его бойфренда, а в будущем, наверняка, мужа и отца его детей, черт побери. Акааши умеренно-мощно толкается и сексуально, почти изящно вытирает пот, выглядя при этом так, словно переплюнул самого бога Аполлона. Бокуто плавится под его горячим, как летние солнечные лучи, светом, и забывает о своем имени, когда ноги оказываются на плечах, ― Кейджи устает их держать, небрежно перекладывая и не переставая при этом двигаться. Котаро под ним жаркий, узкий, эфемерно красивый и запредельно открытый — невольно вспоминается старшая школа, когда он был для него далеким и недоступным. И только когда у Бокуто была последняя тренировка при школе — они играли тогда командой весь день — между ними что-то изменилось. Проскочило ― проскакивало и раньше, конечно, но в этот раз очень ощутимо. Они остались одни, был вечер, — все уже разошлись по домам, тысячу раз обнявшись и попрощавшись с третьегодками — и молча сидели на скамейке. Бокуто чувствовал себя не в своей тарелке, ему было грустно, и никакая поддержка Акааши уже совсем не помогала. Кейджи снова его позвал, но Котаро, погруженный в свои мысли, никак не отреагировал. — Мы больше не сможем сыграть, — обреченно говорит он, упираясь локтями о колени и смотря в пол. — Ты лучший связующий. Взгляд янтарных глаз, проникновенный, затягивающий, был долгий и непривычный. Акааши не успел сообразить, когда между ними стало так много неудобного напряжения и когда Бокуто умудрился поцеловать его в губы ― одним слитным движением, мягко, но напористо. Кейджи ошарашено вдохнул, и когда Котаро начал отстраняться, притянул его к себе за ворот майки и изменил настрой поцелуя в совершенно другое русло. Живое, безвинное и насыщенное. Это внезапно распалило Бокуто, и тот без всяких вопросов потащил его в раздевалку, прижал к скрипнувшим шкафчикам и толкнул колено между ног, отрывисто дыша на кожу. Кейджи явно не был против, всё сильнее краснея и лапая своего капитана за бедра и грудь, как давно хотел. Всё закончилось необыкновенно горячей взаимной дрочкой — пахло соленым крепким потом вперемешку с дезодорантом, смазкой и шампунем, когда нос зарывался в черные волосы за ухом; Кейджи не переставал шептать его по фамилии. — Акааши, — теперь выстанывает Котаро, сжимая свой сосок между первыми фалангами и не переставая дрочить. Кейджи кусает губу, пытаясь привести себя в чувства, и со временем замедляется — Бокуто мысленно благодарит и проклинает его всей душой. Он аккуратно выходит, отпускает его ноги — за ним всё также следят, — и склоняется, чтобы заменить пальцы на соске своими губами: целует ореолу с внешней стороны, обводит края твердой горошины кончиком языка, перекатывая ее, и подцепляет зубами. Изумленный происходящим, Бокуто держит его за волосы и не может поверить, что губы внезапно движутся ниже; до последнего надеется, что Акааши не возьмет в рот, ― он более чем уверен, что из них двоих он отсасывает гораздо лучше. По крайней мере, его член в этом убежден. — Кейджи, — надрывно шипит Котаро и низко, с рыком стонет, когда головка всё-таки попадает в глубокий рот. У Акааши звенит в ушах: Бокуто довольно редко называет его по имени, что в постели, что вне ее; это отзывается теплом, трепетом в груди и тяжестью в животе оттого, как оно прозвучало. Акааши отчаянно наслаждается этим и вкусом на языке, беря глубоко, — сейчас он отсасывает Котаро только поэтому, мучая и изводя, но в то же время грамотно рассчитывая свои действия, чтобы сделать умеренно приятно. Однако Бокуто совсем так не считает: смотря на мерное движение черной макушки, он сдерживает себя не засадить пожестче, — это настоящая пытка, ― и только недавний оргазм помогает ему оставаться относительно на плаву. Акааши слышит, как громко сглатывает напрягшийся Котаро, поэтому тут же вытаскивает член изо рта и нежно, слюняво целует головку прежде, чем приподняться и длинной дорожкой лизнуть кожу сбоку от пупка. — Бокуто-сан, — шепчет он, мысленно кайфуя от знакомой горечи и приближаясь к его лицу, чтобы поцеловать в уголок губ; и Бокуто тянется за ним, а Кейджи избегает: он не договорил. — Я хочу попробовать на боку. — Как в порно? — спрашивает первое, что пришло на ум, и испытывает стыд: у них, конечно же, была эта поза, но только в других позициях и… почему сразу «как в порно»?.. — Как в порно, — подтверждает Акааши, и Бокуто, смотрящий на него во все глаза, забывает, что хотел его поцеловать. Кейджи, впрочем, тоже, когда Котаро покорно переворачивается на бок. Акааши ложится сзади, приподнимает его бедро и в принципе не до конца понимает, что происходит, стоит ткнуться во влажный анус. А Бокуто, кажется, инстинктивно подстраивается под ситуацию, поднимая ногу выше, двигаясь к Кейджи ближе и бессознательно вытягивая шею. Акааши скользит внутрь и, оценивая готовность Бокуто ко всему, сознательно позволяет себе нечто большее, о чем впоследствии жалеет: кусает за надплечье, сжимает пальцы на коже и начинает двигаться сразу так, как ему бы хотелось. Котаро уже скоро тихо, надломленно скулит, закрывая глаза, погружаясь в ощущения и ловя никогда не испытываемый ранее кайф. Ему кажется, что он будто лишается девственности снова, когда Кейджи ускоряется, шлепается о его кожу и впервые смыкает зубы на шее ― с концентрацией этого, стимуляции простаты и собственной скользнувшей к члену руке скулеж плавно перетекает в беззастенчивые стоны. Что Акааши делает… Другая рука сжимает покрывало, стараясь удержать сознание в реальности, и рот к тому времени уверенно движется выше; Котаро поворачивает голову для поцелуя, но его кусают за мочку, опаляя выдохами. Он вдруг чувствует себя комком чувствительных нервов, обласканным со всех сторон; Бокуто и раньше знал, что ему чертовски хорошо с Акааши, но с тех пор, как они поменялись, это убеждение усиливалось раз за разом и достигло сейчас космической отметки. Кейджи в какой-то момент замечает, что больше не контролирует ситуацию и его крышу попросту срывает, — и раньше срывало, но тогда он был снизу, а сейчас… ему становится не по себе оттого, что он не может остановиться при всем желании: кусать Бокуто за ухо, а теперь и, не стесняясь, оставлять засос на шее, скользить рукой по бедру, чтобы сжать ягодицу и потрогать кончиками пальцев натянувшиеся вокруг его члена края ануса. Нет, так не может больше продолжаться, Акааши уводит куда-то не туда: это неправильно, жутко, и, черт возьми, до ненормальности потрясающе; тело сводит от восторга, как и мысли, переключившиеся лишь на физические желания. Кейджи на грани кончить, на грани впервые излиться Котаро внутрь, и только одна-единственная безумная мысль, появившаяся острым наваждением, останавливает его сделать это. — Оседлайте меня, — шепчет он, не прекращая двигаться, и отмечает, что озвученные слова всё-таки приводят его в чувства. Котаро не верит своим ушам, пребывая в оглушающе-пьяной нирване, но всё же затихает — его перестают кусать и движения ожидаемо замедляются. — Оседлать? — тупо переспрашивает он, хотя прекрасно понимает, что от него хотят. Акааши не отвечает, так как всё ещё находится в прострации от увиденных им укусов и одного засоса, несильно яркого, но достаточно крупного — ещё и на видном месте. Половина их товарищей по команде наверняка промолчит, другая шутливо подстегнет, но тренер точно вынесет мозги. Он останавливается, отрезвленно вздыхает; Бокуто смотрит на него, не совсем понимая, что не так. Неужели переживает из-за всех этих меток?.. Кейджи переводит на него полупустой взгляд. — Акааши? «Кажется, его закоротило», — думает Котаро, сопоставляя поведение Кейджи с его взглядом, и принимает решение взять всё в свои руки. В конце концов, как бы ему ни было хорошо и так, если Акааши чего-то просит — он не может противиться. Тем более, ему самому интересно, что из этого выйдет. Бокуто сам выползает из-под Кейджи, морщась, когда член выскальзывает из задницы, и перекидывает через него ногу. — Сядь, — говорит он, немного придя в себя; Акааши моргает, привстает, подставляет подушку и опирается об изголовье кровати спиной. Оглядывая Котаро со стояком почти во весь рост, он вдруг понимает, что всё скоро кончится. Бокуто тем временем сдерживает себя от неуместной шутки про ковбоев, чтобы разрядить ею ситуацию и свое чувство неловкости, но оказывается, когда он самостоятельно направляет член в себя и садится на него, в ней больше нет необходимости. Ладони Акааши снова на его бедрах, затуманенный, но острый взгляд не прекращает осматривать тело, подстегивая пошалить. Кейджи мысленно умоляет его этого не делать, но Бокуто, к сожалению, не телепат: поэтому садится до конца и, чуть откидываясь назад, опирается руками о матрас. Затем плавно поднимает бедра, берет в ладонь свой член и также, не торопясь, опускается обратно. Акааши облизывает сухие губы, дышит тяжелее и восхищенно гладит его перед тем, как обогнуть ладонями неузкую талию. Бокуто на нем гибкий, пластичный, изящный, будто седлает не первый раз — возможно, использует увиденное благодаря ему, когда ласкает себя, так похабно смотрит сверху-вниз и дышит грудью, поднимая ее и опуская. Кейджи не верит своим глазам, не верит ощущениям и ведет ладонями выше, пока не достигает сосков, чтобы большими пальцами их потеребить и вырвать из горла низкий рваный стон. Бокуто, поддаваясь чувствам и начиная беспорядочно насаживаться, тут же срывается с медленного ритма и теряет маску человека, держащего себя под контролем. От возбуждения, продолжительного, мучительного терпения и развратного на нем Бокуто, отдающего себя целиком, Акааши не выдерживает и спускается ниже, опирается ногами и трахает его сам, достаточно сильно, но не жестко: хватит на сегодня экспериментов — он больше не вынесет вида его тела, шеи с этими метками, дикой энергетики, лихорадочно блестящих глаз, маняще-приоткрытого рта и этой ужасно откровенной позы. Сорвавшийся во всех смыслах, Кейджи притягивает его к себе, и Бокуто чуть не давится от этого напора: его крепко, жадно целуют в губы, почти собственнически кладут руки на задницу и снова касаются кончиками пальцев краев ануса — по копчику проходит разряд; Котаро накрывает его ладони и разводит ими ягодицы в стороны, подмахивая бедрами. — Кончи в меня, — отрываясь от губ, на всем собственном помешательстве шепчет он, действительно чертовски желая этого прямо сейчас. Кейджи теряется, жар душит и практически слепит, хотя он просто закрывает глаза и вдыхает запах вспотевшего разгоряченного Бокуто: Котаро пользуется этим и толкает Акааши в обратное положение, позволяя снова перехватить инициативу. И всё — душная, сумасшедшая катастрофа, заполненная шлепками, заполненная Бокуто: Акааши опирается затылком, судорожно, со стоном, выдыхает; Котаро не убирает его рук со своей задницы, сжимая ее; крупный тяжелый член подскакивает вслед движениям, он туго сжимается, становится громким и жмурится сам, близкий к оргазму. — Акааши, — будучи на грани, стонет он, вновь беря свой член и начиная быстро надрачивать; и когда Кейджи впивается ногтями в его кожу, вдруг пульсирует в нем, толкается особенно жестко и наполняет горячей спермой, тут же кончает. Перед глазами темнеет, тело прошивает ярким, долгожданным и долгим оргазмом; он дрожит, сокращается вокруг Кейджи и заливает спермой его грудь, не прекращая с каждой струей рвано стонать и ругаться; Акааши выпадает из реальности и различает только колоссальное облегчение. Они пытаются отдышаться и, когда их немного отпускает и Кейджи с осторожностью вынимает, думают об одном и том же: сперма вытекает из Бокуто и чертит дорожку вниз по промежности. Акааши перемещает пальцы с ягодиц и касается тяжелых поджавшихся яиц, бессознательно собирая ее. — Хочешь посмотреть? — со смешком и почти с энтузиазмом сипло спрашивает Котаро, удерживая себя от того, чтобы не завалиться, уставшим и вымотанным, рядом. Кейджи видит хитрые, почти наглые глаза, в которых несмотря на второй оргазм всё ещё плещет энергия, и кивает, не в силах что-либо сказать. Бокуто, будто ожидавший услышать именно это, с готовностью, но слегка небрежно, поворачивается спиной и встает на четвереньки. Глядя на отпечатки ладоней на ягодицах, блестящую дорожку и покрасневший, наверняка болезненно-воспаленный анус, Акааши ловит себя на мысли, которую тут же озвучивает вслух. ― Вы хотите, чтобы я Вас вылизал? Бокуто молчит; сильно бьющееся сердце пропускает особенный удар, будто его поймали с поличным. ― Черт, да. Акааши, недолго думая и притягивая за бедра ближе, склоняется к яйцам и с самого конца дорожки собирает языком свою сперму, двигаясь вверх и останавливаясь на чувствительном анусе. Бокуто дергается, но не отстраняется, отчетливо ощущая, как приятно облизывают несколькими движениями зудящее растянутое отверстие и два раза мягко целуют в ягодицу. — Что же Вы делаете со мной, Бокуто-сан, — сам у себя спрашивает Кейджи, разглядывая проделанную работу. — Всего лишь следую твоим указаниям, — весело отвечает Котаро, которого, похоже, после всего произошедшего теперь вообще ничего не смущает. — Ну и я просто мастер соблазнения. — Вы всего лишь сказали, что почистились, — по привычке отбивает Кейджи, — но Вы правы. Этого было достаточно, чтобы свести меня с ума. — Похоже на то! В любом случае было обалденно, и мне всё понравилось, — Бокуто глядит на Акааши из-за плеча с улыбкой, от которой любовью трепещет сердце. — Мне тоже, — улыбается он, пытаясь не переводить взгляд на бледную шею со следами зубов и тем самым засосом. — Кстати! — по новой оживает Бокуто и наконец разворачивается, чтобы как ни в чем ни бывало рухнуть рядом с Кейджи. — Давай посмотрим тот сериал, — Котаро смотрит на прикроватную тумбочку, на которой стоит циферблат, — он вот-вот начнется. Кейджи не удивился бы, если бы узнал, что Бокуто еще во время секса вспоминал об этом сериале. — Я хочу помыться, — не разделяя радости, но и не вставая, говорит он. — Ну Акааши! — снова протестует Котаро, глядя страдальчески-умоляющим взглядом в непоколебимые глаза. — Я успею до начала, — приподнимаясь на локте, уверяет тот и склоняется для примирительного поцелуя в губы. Бокуто улыбается шире, и глаза его искрятся счастьем. — Если поцелуешь еще раз, я даже не обижусь, если ты не успеешь, — мурчит он, и Акааши без сомнений целует его еще раз прежде, чем встать, взять всё необходимое, и пойти в душ. По времени он действительно укладывается — и даже успевает сделать больше, чем хотел. Бокуто, включив телевизор, полежал какое-то время, но как только заскучал, сразу покинул пригретое место. Акааши застал его одетым в трусы и майку с большой тарелкой попкорна. — Ты быстро! Но ты бы всё равно поцеловал меня во второй раз, правда? — Да. Не удивляясь привычной нечистоплотности и ясно ощущая усилившийся запах секса, Кейджи одевается в комнате, сериал начинается, и он ложится рядом с Бокуто, тут же обнимающим его и целующим в висок. — Люблю тебя, — говорит он на полтона ниже, выдающим его серьезность, и вдыхает запах чистых, слегка влажных волос. — Я тоже Вас люблю, — искренне-мягко отвечает Кейджи, укладываясь на плече и вдруг удрученно вздыхая. — Простите за засос и укусы. — Шутишь? — недоумевает Бокуто, глядя на черную макушку: он под всеми углами и не раз рассмотрел свою шею в зеркале прихожей, обещая, что как-нибудь на нее подрочит. — Когда ты ставил засос и кусал меня, это, вообще-то, было горячо, и клянусь, я чуть не кончил, стоило почувствовать, как ты… — Тренер будет ругаться, — перебивает его Кейджи: Бокуто понесло совсем не туда. — Он просто завидует, — кивает сам себе Котаро. — Эти следы смотрятся на моей шее бомбезно, тем более, когда принадлежат тебе. Акааши улыбается, переполненный приятным чувством, и ничего не отвечает. Он и раньше ставил засосы на Бокуто, но тогда у них был отпуск. А когда сам Кейджи приходил на тренировки и один раз на матч весь в отметинах, и ему не было за это стыдно, тренер такие лекции зачитывал… В этот раз и Котаро прилетит. Но это всё будет потом и даже не завтра. Сейчас Акааши в этом мареве близкого тепла, удовлетворенности и безопасности тянет в сон, который он всячески отгоняет, пока не убедится по легкому храпу и расслабленной руке, что Бокуто уснул первый.