Невеста приключений

      Опускает взгляд, ресницами подхвачено солнце, а чувство такое, будто сердце его — в капкане, до крови, надежно. Погнаться и вслед, и наперекор здравому смыслу, но Марилла кивает: "Проследи, чтобы она не нарвалась на приключения".       Босая невеста, вместо фаты — цветы. У суженого, должно быть, характер дурной, потому что Гилберт заметит синяки на колючих коленях и свежую царапину на виске — вроде без ножа, но разрывает именно его, Гилберта, когда он видит ее такой.       В школе она никогда не покажет свои боевые ранения — выпрямится струной, туго затянет косы и голосом-клинком перережет недоброжелателям глотки без сожаления.       Но то ведь лето, последнее лето их детства, когда на пальцах остаются следы цветочной пыльцы, а не мела; Энн самозабвенно плетет венок. Гилберт рассеянно путается взглядом где-то между рассыпанными прядями ее волос.       Добровольный акт самосожжения.       Пикник прекрасен, уверяет Энн, улыбается Башу и Мэри, и взлетает подол, — прекрасен для того, чтобы наконец-то его покинуть.       Крылья жаждали полета.       — Хочу посмотреть на уток.       — Гилберт пойдет с тобой.       Энн недовольно поджимает губы, Гилберт едва сжевывает улыбку. Не к месту, а то еще рассердится.       Но она все равно сердится — ей попутчики не нужны... А влюбленные — тем более.       Трагичный роман с нескладным финалом. Гилберт насмешливо изгибает бровь, мол, ну что ж теперь, она хочет так, она сама говорила.       Романтика.       — Дышат, — шепотом в воздухе — легкий цветочный аромат, и бьет в голову с такой силой, что Гилберт невольно застывает на месте.       — Что?..       — Кроны шелестят, будто дышат... Вдох и выдох, и снова вдох... — Энн задирает голову, а на ее волосах багряными всполохами жжется солнечное пламя, рвущееся сквозь листву. — Так легко.       Любить. Какая трагедия.       Мне бы так, да чтобы полной грудью, и не кровоточа, не разрываясь на ошметки, — под кронами взлетая и распевая о тебе, потому что молчание спирает дыхание, и я больше не могу, не могу, не могу...       — Знаешь, тебе совсем не обязательно...       — Я думал, мы друзья.       Она будто на секунду останавливается — секунда, когда жизнь, что кипит в каждой клетке ее тела, вдруг замирает. Дыра во времени, густая пауза между ударами сердца.       — Это так, — бормочет Энн, оборачиваясь к нему. — Но здесь драконы не водятся.       — Разве друзья нужны лишь для того, чтобы сражаться с драконами?       Гилберт улыбается. Их первая встреча вышита в памяти — две рыжие косички, испуганные хрустальные глаза, перетянутые ремешком учебники. Мгновение, когда его сердце пропускает удар и в эту же паузу между сердцебиением врывается она.       — Меня зовут Энн. Энн с двумя «н».       Подчеркнуто и обведено множество раз. Пальцы горят от сильного нажатия.       — Это не любовное письмо!       — Совсем нет, — в улыбке Баша скрыты ответы, от которых Гилберт отворачивается, чтобы погрузиться в слепую синеву бесконечных вод.       Ее глаза. Даже океан восхваляет ее. Что уж говорить о каком-то мальчишке.       — Незачем, — она улыбается в ответ, — они бы не причинили мне никакого вреда.       — Я знаю. Ты бы нашла с ними общий язык. Подружилась бы.       С ветки срывается птица, встревоженная вторжением незнакомцев в лес, и Гилберт следует взглядом за ней, оставаясь прикованным на месте. Энн смотрит на него бесстрашно прямо.       — Почему ты так думаешь?       Гилберт щурится, когда переводит на нее взгляд.       — Потому что каждое, даже самое страшное, приключение любит тебя.       И знает, что его любят в ответ.       — Драконы совсем не страшны, — парирует Энн, перебираясь на поваленное бревно старого дерева; руки вширь, балансирует, а Гилберт почти уверен: заблудший ветер тотчас подхватит ее и унесет прочь.       — Есть вещи гораздо страшнее. — Энн босиком, но ловко перебирает ногами, уверенно и совсем не думая о возможных занозах, что легко вонзаются в нежную кожу. — Реальнее.       Гилберт дышит спокойно и ровно. Только сердце гулко выстраивает дикий ритм, и каждая «н» больно бьется о ребра.       — Ох!..       — Энн, — с выдохом, машинально — таков рефлекс, когда он приближается, чтобы подхватить за руку; тело само бросается к ней, ведомое древним чувством. Оно сильнее его, и Гилберт это знает.       На долю секунды Энн теряет равновесие, но Гилберт вовремя оказывается рядом. Одной рукой к талии, чуть поддев подол, сердцевиной ладони угождая в ее заточенную тазобедренную косточку — верная стрела; второй же к ее руке — у нее прохладная, легкая, как крыло. Исчезнет, и не заметишь.       — Спасибо, Гилберт, — и даже не огрызается. Не отскакивает, руку не вынимает. Держит, смотрит, губы чуть приоткрыты. На тонких трещинках Гилберт задерживает взгляд чуть дольше положенного.       А ему ли положено?..       Бревно направляет к озеру и обрывается уже над водой; Энн спрыгивать не спешит. Доходит до конца. Готова взлететь и оставить Эйвонли далеко позади.       Гилберт смотрит на воду, что переливается серебром на свету. Очертания уток точно причудливые мазки темной охрой на залитом полотне — там и тут, ныряют, пьют, машут крыльями или спокойно рассекают водную гладь по кругу; Энн приближается к самому краю бревна, и пара уток устремляется прямиком к ней, в надежде заполучить угощение.       — А лебеди боятся, — задумчиво говорит Гилберт, и Энн вздрагивает.       — Лебеди?       — Вон там. Видишь двоих? У того берега.       Он мгновенно оборачивается, услышав всплеск — Энн роняет оставшийся кусочек хлеба в воду и резво вскакивает с колен.       — Из-за охотников, — выплевывает она с желчью — Гилберт наконец узнает ее: голос в металле, губы дрожат. Кажется, даже волосы горят ярче в такие минуты, диким костровым огнем — если и прыгать, то только в его объятия.       Она не пощадит никого.       Два изогнутых молочно-белых силуэта сказочным сном скользят на грани зеркальной реальности; лебеди не обращают внимание на встрепенувшихся в ребячестве уток, возбужденные аппетитом; гордая осанка и мягкое пружинистое движение — и впрямь словно не от мира сего.       — Какое величие, — шелестит Энн, и Гилберт чутко улавливает хрустальный излом в ее голосе. — Обособленность от мира, чтобы остаться в своем, где бьется только родное сердце. Ничто другое не имеет значение. Ты же знаешь, что лебеди выбирают себе пару на всю оставшуюся жизнь? — Она не ждет ответа. — Связать нити судьбы в единый крепкий узел... Это так храбро и трогательно и... Как, как можно знать, кто именно разделит с тобой и радость, и горе всей жизни, кто останется с тобой в самую последнюю минуту? Чьи крылья будут расправлены, чтобы отправиться к тебе?       Гилберт чувствует, что задыхается — так крепко спирает грудь. Должно быть, какой-то звук все же срывается с его губ, потому что Энн резко поворачивается к нему и, будто крючком, перехватывает взгляд.       Ее лицо мгновенно покрывается алыми пятнами.       Так Гилберт смотрел в синее океанское око и мысленно спрашивал его: что ты видишь перед собой, о великий? Пустоту небес? Носы кораблей? Или же лица блудных путников, чьи сердца объяты пламенем желания прыгнуть и забыться под колючим одеялом волн, где хранятся самые сокровенные сны?       Бездна его звала, и он решился не думая — то был прыжок или падение, да какая разница, она просто разбивает о его голову дощечку для письма, а он едва ли не хохочет от облегчения.       Вдох и выдох. Так легко... И совсем не чувствуешь боли — горят не легкие, не голова, горит кожа ладони, которой подхватил огненную косу так осторожно.       Горит в нем что-то необузданно сильное, когда он рассказывает отцу об этом видении.       — Катберты удочерили девочку... Сегодня я впервые встретил ее.       — Как ее зовут?       — Энн. С двумя «н».       Он рассказывает отцу все, потому что отец любит его слушать, и Гилберт надеется, что долгими увлеченными разговорами можно оттянуть то промозглое время, когда их больше не станет.       — У нее рыжие волосы. И все лицо в веснушках.       — Должно быть, она очаровательная юная леди.       Гилберт усмехается.       — Она ударила меня по голове.       Слышать веселый хриплый смех отца кажется дарованным блаженством с небес. Гилберту так хорошо, что он едва сдерживает слезы.       — Как дурно с твоей стороны произвести такое неблагоприятное впечатление о себе!       — Я предложил ей яблоко! — смеется он. — А она не хотела со мной говорить.       — Я бы тоже не стал разговаривать с теми, кто предлагает угощение с рук! — Лучистые морщинки в уголках глаз словно бы стирают тень болезни с его лица. — Помнишь сказку о Белоснежке?       Гилберт закатывает глаза.       — Она совсем не похожа на героиню из сказок, — хмыкает он.       — И поэтому, я вижу, она тебе понравилась.       Гилберт складывает руки на груди. В его молчании уже сказано так много, что отец даже не пытается его разговорить.       Должно быть, Энн тоже это чувствует, потому что ее глаза вдруг проясняются, становятся кристально-прозрачными, а губы подрагивают от невысказанных слов, что рвутся наружу. Она неуклюже разворачивается, чтобы пройти по бревну обратно, и вдруг вскрикивает.       Гилберт подскакивает к ней мгновенно, но руки почему-то срываются, хватая воздух, он поскальзывается, и в следующую секунду раздается громкий всплеск. Они шлепаются на илистое дно, вода на мгновение накрывает Энн с головой, но она тут же шумно выныривает и хватается за его плечи. Гилберт приподнимается на руках, понимая, что придавливает ее своим весом, и смотрит.       Смотрит.       Румянец на щеках не смоешь, но в глазах все та же пронзительная чистота. Волосы влажными лентами облепили лоб, и Гилберт поддается желанию аккуратно провести по нему большим пальцем, чтобы смахнуть.       Тягуче долгое мгновение, когда больше ничего не остается, и кажется, будто весь мир сузился до размера зрачка в глазах напротив.       Прыгай.       — Ты сама их находишь, — хрипло говорит он. — Приключения.       — Тебя я не искала, — Энн вдруг щетинится, отталкивает его. — Слезь с меня!       Гилберт отсаживается в сторону на колени; вода глупо хлюпает в ботинках. Энн оправляет облепившую тело ткань платья и приподнимается, но тут же с оханьем плюхается обратно. Хватается за лодыжку и морщится.       — Больно? — с подозрением спрашивает Гилберт и подползает ближе.       — Нет.       — Дай посмотреть.       — Просто ушиблась и все, не н-       — Тут, похоже, растяжение.       Энн протестующе вздыхает, пока Гилберт мягко щупает ее ногу.       — Так и есть, — кивает он. — Подвернула.       — И перепугала всех уток, — огорченно добавляет она, оглядываясь на озеро; кажется, это единственное, что ее действительно беспокоит. Утки отплыли подальше от берега, а от лебедей и вовсе след простыл.       Словно ничего и не было.       — Не только их, — Гилберт поправляет мокрую челку, которая лезла в глаза. — Марилла будет просто в восторге.       — Зато она убедится, что твое сопровождение мне больше не понадобится, — усмехается Энн. — Не так уж и хорошо ты справляешься со своими обязанностями.       — Что ж, твоя правда. Мне очень жаль разочаровывать твою семью.       Энн насмешливо вздыхает и смахивает капли с виска тыльной стороной ладони.       — Но у меня есть шанс искупить свою вину, — Гилберт кривит улыбку, возвращая сползшую с плеча подтяжку на место. — Ближайший перевязочный пункт находится на моей ферме.       — Доктор Гилберт Блайт? — Энн приподнимает брови.       — Он самый. — Гилберт говорит деланно серьезным тоном. — Специализируется на приключениях и переносит пострадавших от них на собственных руках без дополнительной платы за транспортировку. — С этими словами он протягивает одну руку ей под колени, а другую кладет на спину, прекрасно понимая, что ей это не понравится и она тут же начнет вырываться и кричать, но он вдруг застывает и поворачивается к ней.       Вода их обезоруживает — они и впрямь так нелепы друг перед другом в своей откровенности: налипшие к коже мокрая ткань и волосы, пронзительный взгляд, дрожь на синеватых губах; у Энн теплое шелестящее дыхание прямо ему в щеку и оголенные синяки на коленках, что прижимаются к его груди.       — Если у пациента отсутствуют возражения по данному вопросу, — судорожно выдыхает Гилберт, — то доктор Блайт рекомендует довериться ему и обхватить за плечи для обоюдного удобства.       Энн вздергивает нос, старательно пряча улыбку, и послушно сцепляет руки у него на шее.       — Ваше право, доктор Блайт, — ей определенно нравится эта игра, и она смотрит на Гилберта почти даже с гордостью — тот явно не обделен хорошим воображением. — Вверяю вашим рукам свою жизнь в надежде, что вы сможете оказать мне должную помощь.       Гилберт поднимает ее на руках и выходит из воды. Кожа его становится гусиной, но явно не от холода — в руках печет, а в груди сильнее.       О подобном мыслить даже не приходилось — такова трагедия, глупая и без счастливого конца. Она легкая, а ресницы у нее золотистые, на губах досконально изученные маршруты трещинок; интересно, чувствует ли она, как бубном пляшет сердце в его груди, как под ее пальцами закипает кровь в жиле у него на разгоряченной шее, как он держит ее бережно, и в руках его не безразличие врача, а вся душа человека, который любит на полную силу своего сердца?..       — СТОП! — вдруг вскрикивает Энн, и Гилберт недоуменно косится на нее.       — Прости?       — Что за плата? — Она широко раскрывает глаза.       — Плата?!       — Ты сказал, что дополнительная плата не потребуется за то, что ты... доставишь меня. Это значит, что в любом случае я должна буду заплатить тебе за оказанные медицинские услуги, так?       Гилберт улыбается и продолжает идти; под тенью деревьев становится чуть легче дышать.       — Так, — кивает он. — Например, твоим разрешением на мои ежедневные визиты в Зеленые Крыши... Для наблюдения, разумеется.       — Разве это не полагается делать докторам в порядке вещей?       — Полагается, — Гилберт бросает на нее внимательный взгляд. — Я просто подумал, что ты мне откажешь.       Энн расплывается в светлой улыбке. Под ее руками так горячо.       — Как ты мог подумать, что я откажусь от такого приключения?