Невеста приключений

      Принцесса Корделия.       Энн видит ее в блестящих доспехах.       В волосы шелковыми лентами вплетены проклятия величавых господ, которым отвратительны ее манеры и сила голоса, а в ее золотистых глазах хрустальным сиянием отражается мир, к которому всем сердцем нараспашку, но не забывая о тяжести клинка в ножнах; будь осторожна, предупреждает он.       Недруг всегда там, где ты.       — Да я бы не стал танцевать с ней, даже если бы она осталась единственной девчонкой на земле!       Она бы тоже не стала танцевать — в доспехах ведь совсем неудобно.       — А ты чему улыбаешься, Блайт?       — Удивительно, но я подумал почти о том же самом, — Энн вздрагивает, разобрав знакомый мягкий тембр.       Дышать в доспехах тоже оказывается нелегко; раздаются одобрительные смешки, но Гилберт спокойно обрывает их:       — Я хотел сказать, что Энн Ширли-Катберт — единственная девчонка на земле, с которой я стал бы танцевать.       — Ты шутишь! — фыркает Билли Эндрюс, подбадриваемый смешками друзей.       — Вовсе нет, — Гилберт слегка пожимает плечами.       И улыбается.       Принцесса Корделия гордо возденет подбородок вверх, и прохладный сизый сумрак разнесет перезвон ее смеха по лесу.       Энн Ширли-Катберт роняет коробку с елочными игрушками на пол.       — Энн!       Диана в ужасе округляет глаза. В тревожном звоне разбивающегося стекла Энн улавливает эхо далекого смеха.       Пронзительная тишина окутывает зал. Она ловит обжигающий взгляд Гилберта, который замирает на стремянке с гирляндой в руках. Губы растерянно приоткрыты, в глазах — тысячи погребенных в толще молчания слов.       Глупая ошибка.       Глупая Энн.       — Ох, Энн... — вздыхает мисс Стэйси, с горечью разглядывая россыпь разноцветных осколков.       Принцесса Корделия терпит поражение.       — Я... Я... Простите, я... — Энн зажмуривается и мгновенно вспархивает с места.       На холоде слезы больно разъедают глаза.

***

      Он издевается. Он просто-напросто издевается надо мной!       Так думает Энн, яростно надраивая пол щеткой; мыльная вода пузырится на досках и размачивает чулки, но она тут же выливает остатки из ведра и принимается натирать с еще более пылким остервенением, словно дощатый пол повинен в том, что она чувствует.       Как странно, что в одном сердце с кулак размером вмещается столько пламени, способного учинить пожар на пшеничных посевах на горе всем жителям Эйвонли!       — Это похвально, что ты так ответственно подходишь к выполнению своих домашних обязанностей, Энн, — говорит Марилла, вытирая руки о передник, — но могу ли я узнать, почему ты решила стереть весь оставшийся лак с паркета?       — Я бы... предпочла... стереть... этой щеткой... злосчастную улыбку с его лица! — тяжело дыша, рычит Энн. Она оседает на колени и устало проводит запястьем по взмокшему от пота лбу.       — О ком ты говоришь?       — О самом бестолковом мальчишке на земле.       — Гилберт совсем не бестолковый, Энн! — вдруг вспыхивает Марилла, и Энн резко вскидывает голову, чтобы в ужасе взглянуть на нее.       — Однако ты сразу поняла, кто это!       — Потому что только на него ты можешь злиться так, будто он, прости Господь, убийца!       — Разве что надежд... — тихо выдыхает Энн и чувствует легкое прикосновение ладони к волосам. Марилла присаживается на пол рядом с ней.       — Вы вместе идете на рождественский бал?       — Я не иду на бал, — фыркает Энн. — Не думаю, что меня захотят видеть после... — Она запинается и осторожно косится на Мариллу. — В смысле, я не хочу. Что мне там делать?       — Танцевать! — улыбается Марилла. — И радоваться вместе со всеми! Это же сочельник, в сочельник не может произойти ничего плохого.       — Это ты так думаешь, — Энн едва сдерживает себя, чтобы не закатить глаза. — Этот бал послужит мне лишь наказанием за то, что я существую... такая, какая есть!       — Что ты имеешь в виду? — непонимающе хмурится Марилла.       — А то, что никто не станет со мной танцевать. — Энн сама удивляется тому, как смиренно звучит ее голос. — Это же очевидно. Я все еще рыжая и веснушчатая. Говорю то, о чем не думаю, и думаю о том, о чем никогда бы не сказала... Но я скажу, — вдруг уверенно тараторит она. — Гилберт Блайт издевается надо мной, а я не в силах больше это терпеть.       — Но вы же друзья, Энн! Гилберт — замечательный юноша, и он очень ценит тебя и твою дружбу. Он так повзрослел за последнее время, он совсем не похож на невоспитанных мальчишек! — Марилла глубоко вздыхает. — По правде говоря, он все больше и больше напоминает мне своего отца.       — Ты знала его? — спрашивает Энн, внимательно изучая Мариллу взглядом.       — Благородный человек с невероятно добрым и храбрым сердцем, — в ее глазах вдруг вспыхивает влажный отблеск от огня в камине, и Энн невольно сжимает ее руку в своей. — И он всегда говорил то, в чем ни на минуту не сомневался. — Она мягко улыбается. — Удивительное качество.       Энн чувствует, как по ее коже ползут мурашки, хотя от усердной работы и жара камина ее кожа пламенеет в поту.       — Должно быть, — шелестит она отрешенно, — в этом вы с ним были похожи.       — Я была такой же, как ты, Энн, — с болью в голосе говорит Марилла, глядя на неё. — Глупой настолько, чтобы впоследствии жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.       — Марилла! — возмущенно восклицает Энн, и Марилла ласково треплет ее по плечу.       — Бросай уже свои щетки! Пойдем наверх и посмотрим, что можно сделать с твоими волосами. У меня есть гребень, который достался мне от матери, и я думаю, что с ним ты будешь выглядеть просто очаровательно на балу!

***

      Энн вздыхает и возвращается к зеркалу, чтобы снова оглядеть себя.       Одолженное у Дианы кремовое платье с оборками и рукавами-буфами, изящно забранные гребнем локоны, легкая улыбка на губах — принцесса Корделия довольна своим внешним видом и потому с невиданной доселе решимостью оставляет доспехи и клинок.       Остаться безоружной на один только вечер — в самом деле, что может произойти в сочельник, когда сам воздух пропитан теплом коричной выпечки, терпкостью ладана и сладостным предвкушением чуда, что зажжется первой рождественской звездой на небосклоне? Рыжая юная особа искренне верит, что теперь в зеркале на нее смотрит не неказистая Энн Ширли-Катберт, с которой никто не станет танцевать, а сама принцесса Корделия, ради которой каждому придется постараться, чтобы заполучить ее драгоценное внимание.       — И только благородному принцу Вистерии удастся покорить ее сердце, — зачарованно шепчет Энн и расплывается в улыбке, медленно закружившись; складки платья взлетают с легкостью последнего осеннего листа, следуя за каждым ее движением. Она проводит кончиками пальцев по кружевному вороту и, сделав глубокий вдох, выскакивает из комнаты.       С кухни доносятся звуки суеты, и Энн, чувствуя, как в груди пузырится жаркое чувство предвкушения грядущего праздника и ее особого выхода в свет (который, несомненно, никого не оставит равнодушным!), заливисто смеется, быстро преодолевает ступени лестницы и в изумлении охает:       — Баш! Как я рада тебя видеть! — Она взлетает к порогу и чмокает мужчину в холодную с улицы щеку. — Какой чудесный день, чтобы собраться всей семьей, правда? Я очень надеюсь, что вы не будете сильно скучать обо мне, ведь Марилла приготовила необыкновенный ужин, и, поверьте мне, вы вознесетесь прямиком к небесам, вкушая ее неповторимый...       — Энн, — Марилла прерывает ее, и Энн в ее голосе улавливает неприкрытую горечь. В ее потухших глазах узнается боль, и Энн натужно звенит в ответ:       — Что такое? Что-то случилось? — Она оборачивается к Башу.       — Гилберт болен, — говорит он, из-за тревоги его голос кажется ломким и более явственно выдается акцент. — И боюсь, что серьезно.       Энн мотает головой, не веря сказанному.       — Чт- что с ним?!       — У него сильный жар, он бредит и ни на что не отзывается. Я собираюсь съездить в Шарлоттаун за доктором Уордом и лучше это сделать как можно скорее, поэтому я прошу вас о помощи... Мисс Катберт, — он умоляюще смотрит на Мариллу, — Мэри и Дэлфин остались с ним-       — Конечно, Баш, мы отправимся к ним немедленно! — Марилла тут же снимает с крючка пальто.       — Будет лучше, если мы поедем вместе, — Мэттью кивает Башу, надевая шляпу. — Думаю, мы обернемся за несколько часов.       — Я очень признателен вам, мистер-       — ЭНН!       Слезы мгновенно сковывает холодом, но принцесса Корделия клянется себе не проронить ни одной, пока остается надежда.       Впопыхах накинув пальто на плечи, Энн вихрем бежит к конюшне; рыхлый снег подводит ноги, несколько раз ее притягивает к земле, но она резво поднимается и снова бросается вскачь.       — Прости, Белль, — выдыхает она, распахивая калитку, — прости меня, но нельзя терять ни минуты, ни единой минуты на промедление!       Энн ловко запрягает лошадь, подскакивает и седлает ее; она поджимает каблуками по бокам, приговаривая: «Давай же, милая», и Белль пускается галопом.       Морозный воздух нещадно режет по ушам и лицу, но Энн чувствует только то, как болезненно стиснуто в груди сердце, бесконечно рвущееся к ферме Блайтов. Волосы распускаются, и от изысканной прически не остается и следа; платье и чулки мокрые от снега, и знала бы ранее Энн, что впредь ее нисколько не будет волновать то, что волосы у нее пронзительно рыжие, а платье теперь не годится для гордого выхода в свет; знала бы принцесса Корделия, что она забудет о величии и самодурости господ и тщеславии своем и своего клинка — забудет, потому что в затерявшемся между укрытыми снегом деревьями дуновении ветра она будет слышать только его имя.       Энн влетает в дом, коронованная инеем на волосах.       — О Энн! — Мэри сбегает с лестницы и хватает девочку за руки. — Моя милая верная Энн!       — Мэри, — с трудом выдыхает она, скидывая пальто.       — Как хорошо, что ты здесь-       — Как Гилберт?       — Нужно сбить жар, он не может уснуть из-за этого. Мается в бреду, не узнает никого.       — Отвар, — выпаливает Энн, подскакивая к шкафам на кухне, — что у тебя есть из трав, Мэри?       — Я давала ему отвар базилика с медом, — тараторит Мэри, — пару часов назад. Думаю, ему можно выпить еще.       — Базилик?..       — Жаропонижающее. Ему сейчас необходимо обильное питье, чтобы вывести болезнь из организма.       Энн кивает и хватает полупустой бутылек с уксусом из шкафчика.       — Есть еще?       — Что?       — Уксус. Нужно еще, Мэри, пожалуйста, посмотри, пока-       Тишину вдруг разрывает громкий плач.       — О нет, Дэлфин! — стонет Мэри, с ужасом глядя на Энн.       — Не беспокойся, я справлюсь, — Энн пытается говорить спокойным бархатистым тоном.       — Энн, я-       — Отправляйся к ней, Мэри, живо! — У Энн искрятся глаза, и пару мгновений Мэри мнется на месте, но все же скрывается в комнате, чтобы успокоить Дэлфин. Энн глубоко вздыхает, заправляет вылезшие пряди волос за уши и принимается за дело.       На приготовление уксусного раствора уходит совсем немного времени, но Энн бережет каждую утраченную секунду и ненароком бьется бедрами об углы стола, чуть не сносит керосиновую лампу на пол, мечется по кухне волчком в поисках луковиц, которые она разрезает на несколько крупных колец на доске, затем она проверяет содержимое дымящегося котелка на печи, наливает травяного отвара в стакан и, нагрузившись полотенцами, взлетает по лестнице на второй этаж.       Он дышит слишком часто, надрывно, что-то бормоча — Энн различает это еще на ступенях и ускоряет шаг, чтобы оказаться рядом как можно быстрее.       Волосы разметаны, лицо бледное, заострившееся почти до неузнаваемости, и эта невозможная, страшная беззащитность, что держит его в плену, так режет глаза своей неправдоподобностью, что Энн невольно охает, вдруг ясно понимая, что она может потерять Гилберта Блайта.       — Гилберт! — Энн старается не медлить и тут же обмачивает полотенца в растворе. — Гилберт, я здесь- ничего страшного, Гилберт, все будет хорошо... Ты слышишь меня? — Она бережно обтирает его разгоряченное лицо полотенцем, пытаясь перехватить его мутный взгляд. — Держись, Гилберт, мы обязательно тебя вылечим. Вот так... Тебе полегчает, я обещаю, нужно просто немного подождать... Сейчас я, — она мешкает на секунду, но тут же берется расстегивать рубашку, — оботру тебя- Боже мой, ты весь горишь... Ничего, я знаю, я знаю, как тебе помочь, Гилберт, а совсем скоро приедет доктор Уорд, и он вылечит тебя, обязательно вылечит...       Она обтирает ему шею, грудь, живот, руки, затем, забравшись на кровать с ногами, помогает ему приподняться, чтобы напоить отваром; Гилберт едва ли предпринимает какие-либо усилия, чтобы сесть, настолько он ослаб, но Энн удается напоить его и снова уложить на подушку. Она кладет ему в шерстяные носки кольца лука, продолжая приговаривать:       — Ты поправишься, вот увидишь, Гилберт! До чего же горько болеть на Рождество, но я знаю, что молитвы в рождественскую ночь наполнены особенной силой, — Энн снова протирает лоб полотенцем и расправляет слежавшуюся челку. — И я буду молиться о тебе, Гилберт. Я буду молиться о тебе всю ночь, — ее голос надрывается, и она затихает, прислушиваясь к ставшему размеренным дыханию Гилберта. Его глаза закрыты, и только ресницы чуть дрожат — до смешного длинные, чуть завитые на концах.       Почему она раньше этого не замечала?       — Я попрошу у Бога помощи, — шепчет она, гладя Гилберта по щеке. — И Он поможет, я знаю. Когда зажигаются первые звезды на небесах, это значит, что Он улыбается. А когда ты поправишься, я тебя приглашу в Зеленые Крыши. Ты просто обязан попробовать пудинг Мариллы! — Энн с трудом переводит дыхание, чувствуя, как болезненно сковывает грудь от подступающих рыданий. — Все будет хорошо, вот увидишь... Все будет хорошо.       Гилберт тихо стонет, шелохнувшись, но глаз не открывает.       — Н... — Он разлепляет губы, ворочаясь в постели. — Энн...       — Гилберт, — ее пальцы — в его необыкновенно мягких волосах, — я здесь, слышишь, я-       — Ради всего святого, Энн, слезь с кровати! — Девочка не оборачивается на голос вошедшей Мариллы, так и застывает взглядом на подрагивающих длинных ресницах и обескровленных губах, что беззвучно выводят ее имя как заклинание. — Ох, бедный мальчик...       — Марилла, что нам делать? — Энн вскидывает голову. — Что мы можем еще сделать, Марилла?       — Только доктор скажет, что следует предпринимать в таких случаях, — вздыхает Марилла, накрывая лоб Гилберта ладонью. — Нужно лишь немного подождать-       — Должен же быть еще какой-то выход!       — Не кричи, Энн, Гилберту сейчас нужен покой.       Она переводит на него растерянный взгляд.       На его губах все еще пылает ее имя.       — Энн...

***

      Принцесса Корделия опускается на колени.       — Всемилостивый Отец Небесный, — шепчет она, закрыв глаза. — Я была тщеславна и глупа, упрашивая тебя даровать мне то, чего лишена. Я была слепа, не ведая о том, что у меня уже есть... И всегда было.       Я прошу простить меня и прислушаться ко мне, потому что я молюсь не о себе, а о близком друге... Который мне очень дорог. Он сильно болен, и я хочу, чтобы он поскорее поправился... Пожалуйста, помоги ему! Избавь его от недуга, что мучает его! И прости меня за все, что я говорила о нем и мою злость на него, клевету и невежество... Прости меня! Гилберт Блайт — мой сердечный друг, которого я очень ценю и... и... — Ее голос вздрагивает. — Пожалуйста, помоги ему выздороветь. Это все, о чем я прошу...       Она отчаянно верит в силу каждого слова — если ей удавалось сразить им своего противника на поле боя во имя справедливого звания самого умного ученика в классе, неужели она не сможет добиться милости Всевышнего во благо ему же, отныне не врагу, а дражайшему другу, который оказался гораздо сильнее ее в словесном мастерстве?       Энн повторяет свою молитву до тех пор, пока не слышит шаги, и подрывается с колен, чтобы оказаться лицом к лицу с доктором Уордом.       — Доктор-       — Что ж, — говорит он с горечью, — должен сказать, положение довольно тяжелое. Вирусная лихорадка сшибает с ног даже таких сильных молодых людей как мистер Блайт. Но вовремя оказанное лечение позволит предотвратить неблагоприятные последствия. Сейчас он спит, жар понемногу спадает. Ему необходим покой. Я прослежу за его состоянием завтра утром.       Энн машинально кивает в ответ, рвано дыша; она силится что-то сказать, но горло перехватывает, и Марилла, заметив это, мягко касается ее плеча и отвечает:       — Благодарим вас, доктор Уорд, мы стольким обязаны вам.       — Признаюсь откровенно, это я обязан вам многим. Мистер Блайт находится в надежных руках, и я не сомневаюсь, что он совсем скоро пойдет на поправку, — доктор Уорд бросает многозначительный взгляд на Энн. — Он невероятно способный ученик, с которым я не намерен так скоро расставаться.       — Не расстанетесь, — сухо говорит Энн. — Смею предположить, что он еще успеет вам надоесть.       Доктор Уорд коротко смеется и надевает шляпу.       — Ваша стойкость принесет свет надежды даже в самый пасмурный день, мисс Ширли-Катберт. Уверен, мистер Блайт высоко ценит это в вас.       Энн не находит слов для ответа и лишь в растерянности протягивает доктору руку для пожатия. Попрощавшись, она замирает на пороге, застыв взглядом на грациозно вальсирующих снежинках в воздухе, а затем уносится к лестнице, подхватив керосиновую лампу с обеденного стола.       — Куда?! — Марилла в возмущении хватает девочку за локоть, и той приходится остановиться, схватившись за перила. — Тебе нельзя к нему! Ты разве не слышала, что сказал доктор Уорд?       — Если я не пойду, я буду жалеть об этом до конца своих дней, Марилла! — звонко щебечет Энн. — Я буду следить за ним до возвращения доктора. Я буду рядом.       Марилла осекается, но руку опускает; в ее глазах таится тень призрачного воспоминания, отчего у Энн сжимается сердце. На мгновение ей кажется, будто Марилла горько сожалеет о какой-то давней, невыразимо важной ошибке, которая в итоге перевернула всю ее жизнь.       — Это, — у нее дрожит голос, — это может быть заразно, Энн...       — И смертельно опасно, — парирует она. — Но сейчас я должна быть с ним, чего бы мне это ни стоило.       Марилла тяжело вздыхает, качая головой.       — Я помолюсь о вас обоих...       — Помолись о Гилберте! — Энн уже подпрыгивает вверх по ступеням. — Пускай все силы небес будут направлены на его благополучие!       Вся решимость, что клокотала у нее груди, вмиг рассеивается перед дверью в его комнату. Энн судорожно втягивает ртом воздух; все внутри трепещет перед невидимым врагом, которого не сразить клинком в одночасье, потому что принцесса Корделия знает: это не поле битвы, в котором остается один победитель.       Это страх о том, что больше не последует гордых поединков, и заржавеет обнищавшая сталь клинка, и останется только один — не победитель и не пораженный; только тень былых побед и отважных походов, писем через океан о мнимом золоте, рук на ящике с лампочками, «я должна извиниться», «я был груб».       И никаких драконов в лесу. Только странное, терпкое чувство к мальчишке, который прикован к постели.       В комнате царит душный аромат травяных настоек. Энн тихонько ставит лампу на письменный стол; в потрепанной книге по анатомии столько заметок карандашом, каждый выверт штриха она знает наизусть.       Только он напишет ее имя так, чтобы заставить ее почувствовать свою значимость. Уверенно. Не сомневаясь ни на толику.       Энн опускается перед постелью Гилберта, изучая его точеный профиль в полумраке спальни. У принца тихое дыхание, шелковистые завитки волос над взопревшим лбом и грубая от работы кожа пальцев; случайно ли, но Энн резко убирает ладонь и со вздохом кладет голову на край кровати.       Принцесса Корделия стережет его покой до самого рассвета.

***

      Свет точно мечом режет глаза, когда Гилберт пытается их открыть.       Мутно. Ярко. Настолько неправдоподобно, что скорее поверишь путаным бредовым снам, чем реальности, что беспощадно впивается в тебя когтями.       Громкий трезвон ранних птиц радостно оповещает о рождении нового дня, жаждущего наполниться до самых краев, точно пустой холодный сосуд, бока которых совсем скоро нагреются от парного молока. Гилберт и впрямь чувствует, как его морозит, и тяжело вздыхает, пытаясь шевельнуться занемевшим телом.       Огненно-рыжий бьет почти наотмашь; Гилберту требуется полминуты, чтобы понять, кому он принадлежит.       И все же его охватывает полнейшее недоумение: почему ее волосы разметаны на его постели?       Он осторожно протягивает руку, уже предвкушая горечь разочарования, которое его постигнет, когда он убедится, что это ничто иное как очередной бред его воспаленного болезнью сознания.       Но невыразимая мягкость ее волос мгновенно зачаровывает пальцы, и Гилберт судорожно выдыхает, понимая, что Энн — настоящая.       Как и всегда.       Она мгновенно вскидывает голову, словно не спала, а лишь притворялась, — на щеке остается трогательно розовый отпечаток от складки простыни, лицо осунулось, но глаза все такие же ясные... Она смотрит.       — Гилберт, — хрипит она, часто-часто хлопает ресницами, дышит, дышит, точно загнанный зверек, и хрупкость эта в ее тонких запястьях, что неловко жмутся к нему, и дрожь на губах, к правому уху сполз гребешок, что еще придерживает пряди на честном слове, замявшиеся оборки на нарядном платье... Кто ее только выдумал, чтобы быть чудесным видением ему, чтобы быть с ним рядом и спасать безоружной; в груди что-то колет, да так сильно, что слезятся глаза, он бы преклонил колено не задумываясь, но она сама на коленях перед ним и глядит почти умоляюще:       — Гилберт?       — Как, — Гилберт чувствует, как его губы вдруг вспоминают улыбку, что легонько растягивает уголки, — как ты здесь оказалась?       Энн прыскает со смеху, и из ее глаз вдруг потоком брызжут слезы, заливая щеки.       — Не такой уж ты и умный, Гилберт Блайт, раз не придумал ничего лучше, чем задать такой нелепый вопрос, — восклицает она, шмыгая носом, и ее голос искрится от радости и облегчения. Гилберт слабо смеется в ответ, смущаясь.       — Ты снилась мне, — говорит он тихо, — и я знал это.       — Знал?       — Не думал, что ты будешь со мной... Вот так. По-настоящему.       Энн замирает, пристально глядя ему в глаза.       — Я... — Она с трудом подбирает слова. — Я испугалась. По-настоящему.       Воздух будто ватный. Гилберта пробирает дрожь, и он силится приподняться на подушках, морщась, но Энн тут же подскакивает к нему.       — Сначала доктор Уорд должен осмотреть тебя-       — Он здесь?       — Будет с минуты на минуту. Не делай ничего, пока он не велит тебе сам.       Ее ладони на его груди. У Гилберта кружится голова, и так страшно оттого, что она может почувствовать биение его сердца совсем рядом, которое скачет прямо к ней в руки, так быстро и легко.       Энн неловко отстраняется, оседая на постели, быстро вытирает мокрое лицо. Гилберт не отрывает от нее взгляда.       Плачет. О нем ли? Принцесса Корделия обещала себе быть сильной, но что если сердце ее оказалось сильнее?       Что если сердце ее — единственно верная сталь? Оружие, против которого бессильны сомнения и бредовые кошмары самой темной из ночей?       — Как ты себя чувствуешь? — сипло спрашивает Энн.       — Лучше, чем можно себе вообразить, — честно отвечает Гилберт, глядя ей в глаза. — Хотя, надо признаться, не каждое Рождество я встречаю прикованным к постели.       Ее ладонь ненароком касается его бедра, когда она поправляет одеяло.       И мне совсем не жаль.       — Жизнь не терпит однообразия.       — В таком случае я мог бы попасть на праздник, — хмыкает он. — Мисс Стэйси была необычайно вдохновленной. Должно быть, бал и впрямь удался. Надеюсь, в этот раз все осталось в целости?       — Честно говоря, я не знаю, — Энн, смешавшись, взволнованно облизывает губы. — Меня там не было. Впрочем, — она усмехается, — не стоит беспокоиться. Все шары, что она принесла для украшения, я разбила еще до сочельника.       Гилберт хрипло смеется.       — Она не сердилась на тебя, — мягко добавляет он. — Мисс Стэйси.       — В отличие от меня, — вздыхает Энн.       — Что?       — То есть, не на себя, а... на кое-кого другого.       Гилберт молчит, осмысливая сказанное, и хмурит брови, застыв взглядом на всклокоченных оборках на ее платье.       — Ты не пошла на бал... из-за этого?       Гилберт почти уверен, Энн прекрасно чувствует пульсацию громовых ударов в воздухе, рвущихся из его груди.       Она замирает, а затем крепко жмурится и делает глубокий вдох, будто перед прыжком в воду.       — Я не пошла на бал, потому что единственный мальчик на земле, с которым я согласилась бы танцевать, не смог бы пригласить меня на танец, — выпаливает она на одном дыхании.       Гилберту кажется, что он все еще бредит, а Энн вдруг густо заливается румянцем из-за собственной неожиданной прямоты.       — А если бы, — у него перехватывает дыхание, — если бы он пригласил тебя сейчас, ты бы согласилась?       Принцесса Корделия счастливо улыбается в ответ.       Энн Ширли-Катберт сияет ярче тысячи солнц.