Невеста приключений

      Жаром огня крадется под ребра, и крылья едва ли способны держать.       Икар, конечно, глупец, но Гилберт падает.       Он — тоже.       Перед взором — только она, пляшет и кружится, и с треском разваливается сердце. Энн была пьяна, но дурман ударял в голову именно ему; свет костра разбрызгивал кровавый багрянец на ее волосы, и можно было подумать, что коварные языки уже подхватили ее, чтобы завлечь в свои объятия, но Гилберт понимал, что это она правила стихией — и той, что бурлила в его венах.       В какой-то момент Гилберта охватил настоящий ужас, потому что знание оказалось таким колючим и ясным, что все внутри обрывалось в мгновение, точно в падении, когда пустота раззевается широким ртом, чтобы проглотить наживу.       Это всегда была она.       С самого начала — когда в сизом тумане леса хрупко треснуло стекло ее небесно-голубых глаз. Мало ли что мог натворить Билли Эндрюс, если бы Гилберт не оказался в ту минуту рядом — минуту поистине роковую для них обоих.       Она не видела его. Прошмыгнула тенью так, словно бы он — не Гилберт Блайт, а лишь одно из множества деревьев, что жмутся друг к другу золотистыми кронами.       Пощечина по мальчишескому самолюбию. А у нее еще удивительно рыжие волосы.       Ведь говорят: она — чудачка, каких только стоит поискать, но Гилберту вдруг тепло в груди оттого, что ему удалось ее такую найти, в этом еще сонном в холодном утре лесу, словно затерянную дриаду.       — Кто ты? — бросит вслед с облачком пара, но не получит ответа.       Он — снова! — найдет его сам, когда внутри будет слишком горячо, а перо с легкостью выведет вязь:       Моя Энн с двумя «н».       Говорят: она некрасивая. Дикая, словно неприрученный зверек, не знающий ласковых ладоней. С ней нелегко, она острее стрел, она — волчья ягода на язык; она щедро выплеснет столько яда, что хватит и до конца жизни — а ему все мало.       — Оставь меня в покое, Гилберт Блайт!       Ну вот еще — из вредности. Из мысли о том, что покой — не для их мятежных душ, что рвутся к огню, а не от него.       Гилберт сам рвется к ней — и следом, и за руку в танце — к себе в ряд, и никто даже не заметит, будто бы так правильно; только не оставляй меня в покое... Моя.       Казалось, лишь тогда, на репетиции этого глупого танца она впервые увидела его, а он впервые был простым, до одури влюбленным мальчишкой — влачить оседлые на плечах грузные года, что принесли смерть и разлуку с теми, кого он любил больше жизни, не было сил. Сил не было, чтобы отвести от нее взгляда.       Почему он решил, что ему удастся взлететь, распустив крылья? Вкусить свободы как приторного вина, что опьянит и сердце поведет туда, где за широкой спиной океана гнездятся незнакомые земли; где чья-то легкая рука скользнет осторожно, но не обожжет; где исполняются призрачные мечты о лаврах и Сорбоннах — где-то там, высоко, далеко, пока она, его лесная дриада, оставалась здесь, кружась в танце и разливаясь звонким смехом.       Она ахнула и вдруг замерла, качнувшись. Взгляд был предельно открытый, глаза лихорадочно блестели в жарком сумраке. Далеким эхом раздавался трезвон голосов одноклассников, белели лунным сиянием измятые передники, громоздко билось сердце в груди.       — Энн.       Почему он все еще надеялся, зная, что нисколько не достоин ее?       — Мы можем поговорить? Пожалуйста.       Гилберт дышал глубоко — ночной воздух был по-летнему свеж и прозрачен. Энн пристально глядела на него и спустя запоздалое мгновение кивнула, шагнула к нему; Гилберт подал ей руку.       И в эту минуту, когда она, сжав его ладонь, приблизилась к нему, обдав жаром дыхания и кожи и пряным ароматом волос, он понял, что ничего не скажет, что он весь сейчас к ней нараспашку, отдан, протянут ей, как на ладони — только возьми и сожми в кулаке или выбрось вон, воля твоя, бери всего, я не жалею, так горячо и страшно, но ты всегда, всегда была и остаешься моей, и если только быть твоим тебе, только укажи, и я последую, ты только...       — Что случилось, Гилберт? — отрывисто дыша, выпалила Энн. Казалось, даже воздух между ними дрожал волной; но она смотрела на него так невинно и просто, что Гилберт не мог подобрать слов, которыми бы мог выразить то необъятное, что томилось в груди, словно бы все они разом истратили свой смысл и предназначение, и только и мог, что смотреть в бессилии, признавая участь своего трагического романа.       И ответом ей на вопрос был только этот безнадежный взгляд, в котором и моя, и люблю, и еще так много-много, что больше и сильнее слов, сильнее любых высот и грез, пока в нем жила мечта, которую он не загадывал, но нашел однажды в лесу, укрытом периной утреннего тумана.       Когда с ним случилась Энн с двумя «н».