Невеста приключений

      В кружевных снах морозным узором она рисовала знакомые черты.       Его имя — печатью на ее губах, чернильной строкой на листе, но процарапано намного, намного глубже; Энн бы признала, что это совсем даже не больно.       — Я бы никогда не отказалась от любви, — сказала она как-то Мэттью. — Даже от трагической и безответной.       Что может быть романтичнее, чем история с печальным концом, достойным всех пролитых слез?       Энн напишет письмо, в котором не будет ничего романтического. Чернила сплетут слова, что протянут мосты через океан и осторожно коснутся его пальцев, испачканных в угле. В этом действительно нет ничего особенного, но ее сердце встрепенется в груди от мысли о том, что эти самые строки, которые она так бережно и кропотливо нанизывала на острие пера, каждую секунду сверяясь с черновиком, чтобы ненароком не допустить ошибку, — они доберутся до ее далекого, почти призрачного, адресата.       Она не узнает, что каждая из них оставит узорные следы царапин где-то глубоко у него внутри, когда Гилберт разорвет конверт.       Она не узнает, что ошибки, которые она так старательно избегала, иногда совершаются намеренно, чтобы сказать нечто настолько важное, что нельзя выразить в простых словах.       — Он написал «неопределенно» с одной «н»! — фыркает Энн. — Просто удивительно, что в моем имени он не допустил ошибки.       — Может быть, он сделал это намеренно. — У Дианы кристально ясный взгляд. — Может, он хочет быть с тобой друзьями по переписке?       Энн упрямо мотает головой.       Это совсем неромантично. Это абсолютно, невообразимо безграмотно!       Энн улыбнулась, потянувшись в кровати. Воспоминания особенно сладки светлым ранним утром, когда под ногтями все еще темнеет полоска застывших чернил — за последние месяцы она исписала столько писем, что хватило бы на целый эпистолярный роман.       — Порой любовь... она значит больше, чем... гораздо больше, чем трагедия, — ответил ей Мэттью растерянно. — И умещается она в незаметных глазу мелочах. Ты просто... можешь не знать об этом. Даже если она размером с пуговицу.       Или размером с недостающую волнистую «н» чернилами.       Энн пишет письма в Торонто, в которых каждый изгиб буквы предельно романтичен и говорит о любви прямо, не боясь этого. В конце концов, они стали друзьями по переписке не по ошибке, а потому что так было правильно. Потому что он ждал ответа, а она поцеловала его, не допустив ни одной ошибки в словах.       Их попросту не было.       — Энн!       Она откинула одеяло, когда щелкнула задвижка, и дверь отворилась.       — Доброе утро, Марилла! — Энн широко улыбнулась, подскочив к ней, чтобы ткнуться губами в щеку. — Как чудесно встречать такое дивное утро в Эйвонли! Мне так не хватает прекрасной Снежной королевы в Куинсе, что всегда мила и приветлива со мной, и даже сейчас, — она вспорхнула к окну, что было расписано изящными холодными узорами, — она рада нашей встрече, как и я!       Марилла вздохнула, расплывшись в улыбке.       — Думаю, встреча с Гилбертом Блайтом тебя обрадует не меньше.       Энн резко повернулась к ней, поперхнувшись воздухом. «Я скучаю», «с любовью, твой», «сердцем я всегда с тобой» — вдруг зажгло в груди, глубокие царапины вспыхнули с новой силой, и Энн едва не вскрикнула от внезапной сладостной боли.       — Гилберт? — словно бы не веря, словно бы он так и остался тем далеким призраком за океаном, которому она писала еще совсем неромантичные письма.       — Он приехал сегодня на рассвете-       — Ох, Марилла!       — ...и первым делом отправился сюда, но я сказала, что-       Энн задержала дыхание, уставившись на нее.       — Ты не могла ему отказать.       — Я сказала, что ты еще отдыхаешь с дороги и предложила ему подождать тебя у нас, но он-       — О Боже мой, как же... — Она вдруг залилась смехом и вихрем выскочила из комнаты.       — Энн?!       Энн слетела с лестницы и пронеслась мимо удивленного Мэттью, который сидел за еще не накрытым к завтраку столом.       — Больше никаких трагедий! — весело прокричала ему она, смеясь, набросила пальто на ночную сорочку и выбежала из дома.       Энн восторженно ахнула, окунувшись в утренний морозец, что мигом уколол щеки, но даже не посмела повернуть назад — так и неслась в распахнутом пальто и расшнурованных ботинках, не чувствуя холода, что пробирался под легкую сорочку; ей казалось, что у нее вдруг выросли крылья, которые повели бы ее и через океан, если бы она им приказала, потому что отныне ее сердце было свободно от страха, предубеждений и истершихся от времени обид.       Ее сердце было до краев наполнено одной лишь любовью, и это было так же ясно, как прозрачное снежное утро, что встретило ее улыбкой солнца в окне, добрым приветствием давней подруги Снежной королевы и радостной вестью.       Энн взлетела на крыльцо, дернула ручку, и дверь поддалась; от хлынувшего в лицо тепла дома с пряными ароматами специй мигом защипало в глазах.       На кухне никого не было.       — Гилберт! — позвала Энн и, не дождавшись отклика, последовала в гостиную. — Гилберт!       Покружив по одиноким и непривычно тихим комнатам, она поднялась по лестнице и чуть не распласталась на ступенях, наступив на развязанные шнурки. Энн схватилась за перила, прыснула со смеху и вскрикнула снова:       — Гилберт! Себастиан!       Дыша часто и отрывисто, Энн заглянула в его спальню, застыла взглядом на всклокоченных стопках одежды на постели и раскрытый чемодан и улыбнулась.       — Может быть, я ошиблась, — отрешенно прошептала она, — и стоит начать сначала, — и бросилась прочь, чтобы спуститься по лестнице, снова взяться за ручку парадной двери...       И уткнуться лицом в грудь Гилберта Блайта, застывшего на пороге.       Раздался грохот, с которым колотые дрова полетели на пол, и он удержал ее обнимающим кольцом рук, благодаря чему ей удалось сохранить равновесие.       Но только не самообладание. Энн оторвалась, как ошпаренная, и широко раскрыла глаза, будто видела его впервые в жизни.       Должно быть, истина — в их новой жизни, в которой больше не было места ошибкам.       Но ей все еще нужно было в этом убедиться. Не призрак. Не трагический роман.       — Гил- Гилберт, — дрожащим голосом задребезжала она, но ведь это и правда он: темные завитки густых кудрей, сочный румянец на щеках, теплые бархатистые глаза цвета всего того, что больше всего на свете любила Энн, — опавших листьев под ногами по дороге в школу, пряной корицы от Мэри для шарлотки и...       — Энн.       Всепоглощающая нежность.       Это был он, он! такой живой, такой близкий, она взлетела к нему в одно мгновение, обхватила руками, прижалась тесно — на нем толстый свитер и медовый запах, Энн не сдержала радостного смеха и ахнула, когда почувствовала, как он, снова окружив ее руками, крепко-крепко прижал к себе. Энн могла бы ущипнуть себя, чтобы убедиться в истине происходящего, но объятия Гилберта были такими крепкими, что ей того и не требовалось; дышать было трудно, но и незачем, слезы застили глаза, и она судорожно прохрипела ему в шею:       — Могу ли я быть счастливее, чем сейчас? — Не размыкая рук, Энн чуть отдалилась, чтобы посмотреть на него. — Кстати, насчет твоего последнего письма. К твоему сведению, в слове «бесконечно» пишется одна «н».       Гилберт улыбнулся ей так тепло, как никто никогда не улыбался ей на ее памяти.       — Я тоже безумно скучал по тебе, — произнес он и горячо поцеловал ее.