kokoronashi

Вечер тридцать первого декабря, и в кармане черного пальто настойчиво звонит телефон. Назойливая вибрация, которую Леви постоянно забывает отключить, пытается добиться внимания от хмурого мужчины, спешащего к своей машине после завершенного рабочего дня. В его офисе всю последнюю неделю витала особая атмосфера, ведь каждый второй работник предвкушал приход нескольких дней запоя, стараясь поскорее закончить возню и бумажную волокиту. Не сказать, что Аккермана это сильно волновало, ведь главное правило работы с ним – не трепать лишний раз нервы. Рабочий состав отдела продаж, начальник которого уже около пары месяцев грозится испепелить каждого, кто обратится к нему не по делу, только уважительно трепещет и за глаза жалеет выглядящего вечно уставшим, не выспавшимся и крайне несчастным невысокого мужчину, время от времени заказывая ему успокаивающий чай из местных кафе. Леви этих взглядов не замечал, или же игнорировал, честно стараясь не мешать работу с личной жизнью. Поэтому сейчас, захлопывая дверцу автомобиля, облегченно вздыхает и тянется к разрывающемуся телефону, на экране которого высвечивается незнакомый номер. По-видимому, звонящий точно знал, чей номер набирал, раз так настойчив. Остается лишь ответить. – Что... говорить? Почему я?! Ой... Здравствуйте, это Леви? – доносится странно знакомый голос, заглушающий играющую на фоне новогоднюю песню. – Да, это я. Чем обязан? – Я Эрен, брат Микасы, помните меня? – дальше мужчина слышит чью-то ругань, звук хлопка и, сказанное женским голосом, резкое «заткнись». – Извините, что беспокою, но эта дурочка выпила с нами вина и уснула, а такси не вызвать из-за праздника. Поэтому не могли бы Вы помочь... – Мы расстались, – глухо, сухо, по делу. Стоило парню упомянуть ее имя, все чувства смешались в комок, мешая звучать более непринужденно. – Я знаю, она в пьяном бреду только об этом и говорила. Так Вы приедете? «Такой же прямолинейный, как сестра. Разве я в праве отказать?» – Вышли геолокацию.

* * *

Леви отчетливо помнит тот ненавистный, но в то же время дорогой сердцу вечер четыре месяца назад. Оба думали, что это обычная ссора, и закончится она также быстро, как началась. Но одно слово цеплялось за другое, шаг за шагом, злость за усталостью, и вот он оказывается за порогом их квартиры с вещами в руках. Каждый раз воспоминания превращаются в скверное настроение, грусть и сеанс саморазрушения, однако выкинуть их из головы и похоронить под ворохом оправданий он не может. Забыть хоть один момент, проведенный рядом с Микасой, ему не под силу. И сейчас, спустя столько несказанных слов, сожалений, порывов позвонить и расставить все по местам, упущенных шансов и одиноких вечеров он увидит ее, наплевав на гордость, неуверенность и страх быть посланным к черту.

* * *

Возвращаться в их квартиру с ней на руках – это совсем не то, как Леви предполагал провести новогоднюю ночь, но бесстыдно солжёт, если скажет, что совсем не скучал по ощущению ее теплого тела, прижатого к собственному. Что хочет поскорее убраться из этого полного воспоминаниями дома и забыть о прошедшем дне. Что ему совсем не стыдно и не больно видеть похудевшие черты лица и вдыхать запах ее парфюма в прихожей. «Глупец», – горчит на кончике языка не сказанное «я дома». Их спальня совершенно не изменилась. Хотя зная Микасу, она бы сменила полностью весь интерьер, или же переехала отсюда подальше, дабы не видеть вокруг ни единого напоминания о нем. Но девушка не сделала ни того, ни другого. «Почему?», – застряло в горле сдержанное все это время «я скучал». С неохотой опустив девушку на кровать, перед этим осторожно стянув с нее накинутое, словно одеяло, зимнее пальто и каблуки, Леви садится на край постели и впивается взглядом в до боли родную комнату. В мыслях сразу всплывает встревоженное лицо ее брата и низенькой блондинки, буквально «из рук в руки» передающие Микасу ему, поочередно извиняясь и благодаря по прежнему хмурого мужчину. – Какой адрес? – уложив спящую брюнетку на заднее сидение, спросил Леви, ожидая услышать незнакомое название улицы. – Вы знаете. Внезапно всплывшее воспоминание быстро улетучилось, возвращая Аккермана обратно в освещенную лишь уличными фонарями комнату. Он гадает, было бы больнее, поменяй она здесь хоть что-нибудь? Забавно, и одновременно с этим трогательно, что они могли ссориться в любом из уголков этой квартиры, но только не в спальне. Сюда они приходили только остывшие, только спокойные, только за любовью. Микаса очень беспокоилась насчет его проблем со сном, поэтому тщательно следила за тем, чтобы ему было комфортно, пусть Леви и говорил, что это необязательно. «Только моя забота поможет тебе выспаться», – отвечала она с улыбкой. Погрузившись в воспоминания, он не заметил, что занимающая все его мысли девушка не спит уже около нескольких минут. – Леви? Ты...снова мне снишься? Видеть его ненастоящим стало для Микасы обыденной привычкой за прошедшие месяцы. С жадностью впитывая каждую мелочь неустойчивого мужского образа, она подметила, что взгляд брюнета стал тяжелее, чем раньше. Он все также любит носить классику и пользоваться дорогим одеколоном. Хотя, это ведь лишь ее фантазия, о каких ароматах может идти речь? «Совсем с ума схожу, что даже его запах чувствую». Узнав о том, что девушка проснулась, мужчина решил побыстрее уйти, дабы избежать неловких разговоров, объяснений, или же наоборот, скандала. Но впервые за столько дней слышать свое имя, произнесенное ее хриплым после сна голосом, казалось бесценным подарком. – Нет...не уходи... Леви чувствует, как Микаса прижимается к его спине, положив свои ладони на чужие плечи, чтобы остановить. Зарывается носом в изгиб шеи мужчины, вдохнув терпкий запах кожи, что отзывается мурашками по всему телу. Он понимает, что должен уехать, должен оставить ее и не дать наутро пожалеть о своих действиях. Но все, чего Леви по-настоящему хочет в этот момент – это повернуться и заглянуть ей в глаза. Он примет любую эмоцию, что будет в них отражена, пусть даже злость или презрение. – Пожалуйста, побудь со мной еще немного. Микаса протягивает руку к его лицу, с нежностью проводя пальцами по гладкой коже. Всего одно движение, и любимые ею голубые глаза в нескольких сантиметрах от собственных серых омутов. Надо же, сколько лет они были вместе, а трепет и волнение унять не получается, стоит увидеть столько дней сдерживаемую тоску, разливающуюся в его взгляде. Если бы это было реальностью, то смотрел бы он на нее точно также, без безразличия и холода? И если происходящее – сон, то в праве ли Микаса позволить себе такую наглость, как поцелуй? Мысль, что вскоре эта иллюзия может развеяться, оставив после себя шлейф сожалений и грусти, разрывала на части, и девушка поняла, что пора отбросить остатки совести, в следующее мгновение прижавшись к чужим губам. Ответить на ее ласку кажется самым безвольным и странным решением за весь вечер, но одновременно с этим невероятно правильным. Кого он обманывает? Ощущение мягких прикосновений и мимолетно пробежавшего по его губам языка разрушает весь запас выдержки мужчины, что расположил руки на талии Микасы, отвечая на поцелуй с большим напором. Может быть утром она пожалеет обо всех своих словах и действиях, но Леви хочет побыть эгоистом хотя бы этой ночью. И даже если его снова выставят за дверь, ни одного укола совести в груди Аккерман не почувствует. Никаких просьб вслух более не прозвучало, стоило им опуститься на холодные простыни, обжигающе контрастирующие с раскаленной кожей. Бессловесно касаться друг друга кажется единственным верным вариантом; только чужое имя в голове и буря из сожалений, безмолвных извинений и вожделения выражается в укусах, рассыпанных по шее и ключицам поцелуях и горячем дыхании. С каждой торопливо расстёгнутой дрожащими пальцами пуговицей на мужской рубашке, оглаживающим движением ладоней по бедрам, стягивающие ее джинсы, и звуком выходящего из петель ремня к Микасе приходило осознание реальности происходящего. Неправильно, но желанно, необдуманно, но так чертовски приятно, что ни одна мысль не заставит ее остановиться. Если спросить Леви, какие места на теле его женщины являются самыми чувствительными, он и вспомнить ничего не сможет. Будто карта удовольствия проявляется только при виде ее обнаженной кожи и румяных щек, при накаляющейся в глазах страсти и первом не сдержанном стоне, издаваемый припухлыми от жадных поцелуев губами. Жарко, влажно, до сжатых в кулаке простыней хорошо – их близость всегда ощущалась, как омут нежности и самого сокровенного между ними. Бояться быть чересчур открытой, а от этого уязвимой для Микасы не ново, в силу замкнутости и страха быть сломленной. Но закрываться от Леви, руками и волосами прикрывая голову с грудью, чтобы скрыть смятение и стыдный в этот момент румянец наслаждения, выходит неосознанно. Пока одна нога закинута ему на плечо, девушка повернута телом в сторону, принимая позу, которая защитит мужчину от вида ее бессовестности. Как смотреть в ответ на сочащуюся из взгляда ласку того, кого ранила, грубо оттолкнув, и даже извиниться внятно не смогла? – Микаса... – хрипло произносит Леви и протягивает к ее лицу свою руку. – Не закрывайся. Теплая ладонь убирает черные пряди с щек и век, заставляя взглянуть на себя. Смотрит ласково, с долго удерживаемой под замком тоской и внезапно разгоревшимся желанием. Осторожно берет ее запястье и тянет на другую сторону кровати, отчего Микасе приходится лечь на спину и вновь оказаться беззащитной и хрупкой перед ним. После недель разлуки это действие кажется особенно ярким откровением. – Все в порядке, – твердо произносит мужчина, огладив сначала линию подбородка, а затем шею и грудь. – Мы поговорим потом, а сейчас...расслабься. Слезы подкатывают к горлу, но углубиться в мысли ей не дает плавный толчок его бедер и приглушенный стон, что Микаса топит в его плече и опаляющем ухо дыхании.

* * *

Нега распространяется по телу, приятно тянущееся послевкусие их близости выражается в сбитом дыхании и прикрытых веках. Однако брюнетке от этого легче не становится. Не осмелившись прикоснуться к лежащему рядом с ней Леви, она отвернулась к стене и сейчас чувствует, как слезы предательски текут одна за другой. «Ты все испортила». – Микаса. Шорох постельного белья, откинутых в спешке вещей, и вот пара пальцев легонько касаются ее плеча. Но от этих ощущений только хуже, больнее, невыносимее, и плач грозится перерасти в рыдания. – Почему ты остался? Голос дрожит, вот-вот сорвется. Пальцы оказываются заменены губами, и кажется, что место его поцелуя начинает жечь. – Лучше это буду я...чем кто-то другой. Последняя ниточка самоконтроля и терпения с треском разрывается, и Микаса резко поворачивается к Леви и поднимается с развороченной кровати. В следующее мгновение ее нога оказывается перекинутой через его пояс, и девушке становится все равно на свой внешний вид. Голая? Плевать. Вся в слезах? Тоже неважно. Сейчас она хочет руководить ситуацией, быть услышанной, понятой им, и это положение дает хоть какую-то иллюзию уверенности и самообладания. Чужие ладони ложатся ей на бедра, что должно действовать успокаивающе, но выходит наоборот. Поэтому эти руки оказываются прижаты к постели, а Микаса нависает над неудоуменным взглядом Леви. – Кто другой?! – выпаливает она. – Ты...ты дурак. Дурак! Сколько ни увиливай, а боль не прекращается с той самой ссоры, и все, что так давно копилось, нужно сказать сейчас. – Прости...прости меня. Я ведь...давно не злюсь. Я ужасна, вместо извинений снова тащу тебя в постель, хотя это ничего не исправит. Твой день рождения прошел, а я даже не позвонила. Прости, прости, прости меня! – из сдавленного шепота ее голос грозится перерасти в крик, а чужая щека становится влажной из-за падающих на нее слез. – Я столько раз хотела позвонить, придти к тебе, но всегда сдавалась...ненавижу это. Ненавижу, что все так криво кончилось, ненавижу, что увидела тебя однажды с кем-то и ревела потом всю ночь, ненавижу то, как ты нежен со мной после всего, что я наговорила! Леви чувствует, как его запястья сжимают ее пальцы, и от выплеснутых на него эмоций ком встает в горле. Хочется опровергнуть что-то, объяснить, успокоить, но все, что он может – это смотреть, как слезы все падают и падают из таких красивых серых глаз, а губы сжимаются от злости на саму себя. – Знаю, это эгоистично, но... – ладони отпускают прижатые к простыням кисти, а голова ложится ему на грудь. Так он не увидит ее стыда. Так будет легче закончить. – ...я люблю тебя. Микаса ощущает странную облегченность, будто дышать стало свободнее в несколько раз. Она чувствует, как ее аккуратно кладут обратно на кровать, не выпуская из крепких объятий. Рука Леви зарывается в ее волосы, а подбородок ложится на макушку, перед этим оставив легкий поцелуй на темных прядях. – Ты права, я дурак. Это я должен извиняться, что бросил все, не попробовал ничего выяснить, не смог быть увереннее. Подумал, зачем тебе кто-то вроде меня: неотесанный, саркастичный, педант, помешанный на чистоте, да и взгляни на нашу разницу в возрасте, – рука в ее волосах замирает, а дыхание становится тяжелее. – Ты ведь такая независимая, уверенная, сильная. Всех защищаешь, а за брата своего – горой с детства. Леви чувствует, как ее щипают за руку, и довольно хмыкает, стирая соленые дорожки с лица. – Я не хотел тебя ранить, и отдавать никому не намерен. Прости за все, – отстраняется, желая взглянуть на девушку в этот момент. Она уже не плачет, только красные уголки глаз и кончик носа выдают вышедшие наружу чувства. Обворожительна, думает он, собирая подушечкой пальца остатки влаги на ее лице. – Я ведь...люблю тебя. Телефоны обоих стали разрываться от пришедших сообщений и поздравлений с новым годом от друзей и семьи, а за окном начался сильный снегопад. И им предстоит еще долгий путь сближения: новые свидания, много поцелуев, трудности, объятия, разлуки и встречи. Но сейчас они счастливы, и это все, что имеет значение.

* * *

*четыре часа назад* – Уснула? – Да, но это странно, она же пила только чай... – Потому что всю неделю не спала и писала отчет. Это наш шанс. – Звони Леви, пора им уже помириться.