Жизнь жизнью делает смерть

Гу Цзы был замечательным ребёнком — с пытливым умом и добрым сердцем. Он смотрел своими широко распахнутыми глазами так, словно готов был поверить в любую чушь, что ему скажут. Впрочем, так оно и было. Он всё продолжал цепляться пальцами за подол одеяний Лан Цяньцю, плача и прося вернуть папу. Вот уж чего никто точно не ожидал, так это что Лазурный Демон Ци Жун окажется кому-то хорошим отцом. Его Высочество Тайхуа не знал, куда деть глаза и руки, молча в ответ на безутешные рыдания ребёнка. В конечном счёте, Ши Цинсюаню ничего больше не оставалось, кроме как взять малыша на руки и начать ласково успокаивать. Его бедствующий вид привёл небожителей в ужас, но всё это не имело значения, пока он был единственным способным успокоить плачущее дитя. Гу Цзы доверчиво жался к человеческому теплу, которое так отличалось от мертвецки холодной кожи его отца, и утыкался мокрым от слёз лицом в плечо, не стараясь скрыть свои всхлипы. Богов не существует — к такому выводу в итоге пришёл Ши Цинсюань. Все они — лишь посмешище, шутка судьбы. Влача бессмертное существование, они по-настоящему не имеют никакого отношения к жизни. Наверное, жизнь жизнью делает именно смерть. Беспомощные, как слепые котята, перед одним-единственным безумцем, способным сравнять все три мира с землёй. Какой смысл молиться богам, если они не могут защитить даже сами себя? Маленькому Гу Цзы обо всём этом знать совершенно не обязательно. Он плакал до сорванного голоса, а потом заснул у Цинсюаня на руках. Держать ребёнка лишь одной здоровой рукой довольно тяжело, но он скорее свалился бы от усталости, чем отпустил мальчика. Один из немногочисленных богов-целителей милостиво залечил его переломы, так что больше не приходится хромать при ходьбе и подволакивать ногу. Двумя здоровыми руками держать ребёнка намного легче, а обнимать — и вовсе одно удовольствие. Цинсюань отмыл Гу Цзы от сажи в звонком ручье, сбегавшем с вершины Тайцан, и с удивлением обнаружил, что мальчик не только умён и по-детски доверчив, но ещё и недурен собой. Вполне мог бы сойти за его сына, если не позволять никому вдаваться в подробности. Лан Цяньцю вырос перед ними немым препятствием, едва они собрались покинуть гору. Переминаясь с ноги на ногу и не находя нужных слов, он в итоге одарил их обоих защитными амулетами и простился скупым кивком головы. Кто бы знал, что ты станешь так печься о сыне — пусть и мнимом — Лазурного Демона, да, Тайхуа? Ши Цинсюань вежливо кивнул в ответ и, перехватив мальчика поудобнее, продолжил спускаться с горы. Гу Цзы всё щебечет и щебечет о мусорном гэ-гэ, хотя Ши Цинсюань уже стёр язык, пытаясь отучить его от этой ужасной привычки. В итоге они отправляются в место, хорошо знакомое им обоим. От монастыря Водных каштанов осталось плачевно мало: развалившиеся стены и упавшая крыша. Но теперь у Ши Цинсюаня по две рабочих ноги и руки и в итоге он — не без помощи жителей деревни — справляется с этим недоразумением, обеспечив их с Гу Цзы кровом и очагом. Его Высочество возвращается приблизительно через месяц, когда все небожители окончательно покинули временный лагерь на горе Тайцан. Всё-таки, это его дом. Ши Цинсюаню становится неуютно от того, что он вот так без спроса вломился в чужую обитель, словно вор. Но Его Высочество такой человек — никогда не обидит и не прогонит. И их не прогнал. Для себя Ши Цинсюань старался объяснить это странной привязанностью Его Высочества к ребёнку, но уж точно не к себе самому. В нынешнем положении Его Высочества — прошу, просто Се Лянь, ха-ха — он мог бы отправиться куда угодно, но остался в монастыре с Ши Цинсюанем и Гу Цзы, потому что взять двух смертных в Небесную столицу не мог, а вести бывшего Повелителя Ветров в Призрачный Город было всё равно, что нарисовать мишень у него на груди. Да и пребывание в подобном месте едва ли было бы на пользу маленькому ребёнку. В итоге они как-то уживаются друг с другом, став странной семьёй на троих. Если бы только в Цинсюане осталась хоть капля духовных сил, он бы обернулся женщиной, и они бы выглядели, как нормальная семья. Хотя, конечно, Его Высочеству — Се Ляню — не было до его тела никакого дела, будь оно мужским или женским — выбранный им путь самосовершенствования требовал целибата. Цинсюань был бы и рад отплатить дорогому другу за щедрость хотя бы так, но одна даже мысль об этом словно марала честь наследного принца. Хуа Чэн не появился ни через год, ни через два, а Се Лянь всё ждал. Гу Цзы уже подрос достаточно для того, чтобы можно было начинать учить его самосовершенствованию. Кто знает, быть может, при должном усердии этот ребёнок смог бы стать заклинателем или даже вознестись хотя бы на Средние Небеса. Хотя, они оба прекрасно знали, что вознесение — это всегда палка о двух концах. И пусть у Гу Цзы уже не осталось никого, кого он мог бы потерять, заполучив бессмертную жизнь, но, с другой стороны, лишать его возможности обрести такого человека вновь было бы слишком жестоко. В конце концов, он мог встретить прекрасную деву, влюбиться и жениться на ней, прожив счастливую земную жизнь. «Долго и счастливо» — это тоже не для небожителей. Для них оно обычно превращалось в «долго и несчастно», а иногда даже в «коротко и несчастно». Взять хотя бы Инь Юя. Про Ши Уду думать не хотелось. Образ брата стоял перед глазами круглыми сутками, и невозможно было его сморгнуть, но самое главное — не хотелось. Злые языки могли тысячу раз сказать Ши Цинсюаню, что бывший Повелитель Вод был лжецом и бюрократом, жестоко отнявшим чужую судьбу, лишь бы выгородить братца. Но все их слова не имели значения, потому что Ши Уду трижды просил Хозяина чёрных вод помиловать его брата. Он унизился перед демоном ради него, был готов убить себя ради него и даже убить его самого ради избавления от горькой судьбы. Если его брат не был самым любящим человеком на свете, то кто был? Пожалуй, разве что Его Высочество. В этом существе любви было столько, словно одному лишь ему доступен некий неиссякаемый её источник. Он любил здоровых и калек, смертных и бессмертных, даже низших тварей вроде призраков или демонов. И, конечно, в его огромном сердце нашлось место и для Ши Цинсюаня с Гу Цзы. Сам Цинсюань, ко всему продолжавший относиться с присущей беспечностью, точно так же без оглядки влюбился и порос этой любовью, точно плющом. Бесплодным, впрочем. — Гэ-гэ, я веток набрал! — крикнул Гу Цзы, сбрасывая свою ношу в общую кучу. — Не бери слишком много, а-Цзы, ты ещё маленький, — Цинсюань отряхнул ладошки ребёнка от мелкого сора и, не устояв перед его мило надутыми щеками, поднял на руки. Се Лянь смотрел на них со своего места у костра. Не то чтобы эти двое вытеснили Хуа Чэна из его сердца — на такое едва ли кто-то был способен — но заняли своё собственное место, довольно просторное и тёплое. При взгляде на них внутри всё сладко сжималось, и хотелось провести так всю жизнь, хотя «вся жизнь» для Се Ляня была понятием весьма растяжимым. Неизвестно, когда вернётся Хуа Чэн и каким. А Цинсюань и Гу Цзы — рядом здесь и сейчас. Он верил, что Сань Лан простит ему его слабость, когда узнает. — Гэ-гэ, скажи ему! — отпихивая от себя лицо Ши Цинсюаня, который безуспешно пытался чмокнуть мальчика в щёку, заканючил Гу Цзы. Се Лянь поднялся с насиженного места и, подойдя к ним, сначала поймал искрящийся смехом взгляд Ши Цинсюаня, а затем ласково прижался губами к его щеке.