tell me

Слава тяжело дышит, пока вставшее дыбом тело постепенно оседает на сидение. Широко распахнутые глаза постепенно сужаются, свинцовые веки просятся вниз. Запах жженой резины вызывает липкую тошноту, напоминающую ту, которую он чувствовал на балконе благотворительного концерта. — Выйди из машины, — железным голосом давит Азиз. Марлов будто в тумане берется за ручку. — Да не ты, блять. Алишер. Туманная рука возвращается на колени. Алишер подчиняется и выходит на улицу. Боковым зрением Слава видит его трясущиеся руки, напоминающие собственные. На сидении, в которое Моргенштерн только что сам себя вдавливал, остается флёр безумия, и его могут увидеть лишь те, кто с этим безумием по-настоящему хорошо знакомы. «— Хочешь жить без меня — пожалуйста. Но жить ты, сука, будешь». Его бедро по-прежнему отпечатано на ладони. В гробовой тишине трое возвращаются к домикам, которые в начале вечера казались лучшим местом на Земле, а теперь, как и полагается, жутко претят. Слава снова нем, а сердце его больше не бьется.

🧠✈️🫀

😶‍🌫️ [ «Секрет Полишинеля» — мнимая тайна; секрет, который всем и так прекрасно известен. ] 😶‍🌫️

🧠✈️🫀

15.06.2025

08:30am

— Он же, вроде, оставался спать! — Он сказал, пойдет в ваш домик... — В нашем домике его не было. Озадаченные Узенюки, Азиз и Алишер собрались в круг на дворе. Они совсем недавно проснулись, и вот уже двадцать минут все ходят из угла в угол, пытаясь найти Славу или хотя бы что-то, с ним связанное. Леша курит третью сигарету и шлифуется кофе, Аня и Даня то и дело уединяются в углах, чтобы о чем-то перешептаться, а Азиз с Алишером с мрачным видом заглядывают в Бентли в пятый или шестой раз. Вот-вот приедет любимая рок-группа, с которой так хотелось провести несколько прекрасных высокогорных дней. Андрей упаковал в чехлы и свалил на заднем сидении любимые акустические гитары — безумно хотелось поиграть с видом на благородный Казбек. Однако планы вот-вот с треском разрушатся. Все окончательно убеждаются в факте того, что Марлов бесследно свинтил, а потом ситуация усугубляется нервным телефонным между Ладой Готлиб и Даней. — Его мама звонила. Сказала, он не у них, — загробным голосом объявляет Узенюк. Все присутствующие многозначительно переглядываются. — Что ж, этот еблан опять ломает драму, — заключает Леша. Он отмахивается от оставшихся взглядов и тянется за четвертой сигаретой. — Ну, может быть, он уехал утром, и еще в пути... — робко предполагает Аня. — Если бы он уехал утром, я бы его встретил, — мотает головой Азиз. — Я вставал в туалет часов в пять. Его не было. Алишер становится все мрачнее. Заметив это, Нуриллаев хватает его под руку и уводит в тень изумрудных деревьев. — Мы так и не будем посвящать их в твою гонку со смертью? — тихо спрашивает Аминович. — Нахуя? — Ты ведь понимаешь, что он поэтому испарился? — Понимаю. Они устало переглядываются. Утренняя Звезда глубоко вздыхает и виновато потупляет взгляд на кедах. — И снова я сделал какую-то хуйню. Азиз негодующе пихает его в плечо. — Ты? А он, ебать? Вечно врывается в твою жизнь ураганом. И так же сваливает, к слову. — Я вчера чуть не убил тебя. — Тут ты прав. Ведешься ты на него знатно, вот что. Алишер согласно кивает, пока уголки грустных губ просятся вверх. — Ведусь, сука. Он бесцельно взбалтывает шоколадные кудри. — Давай посмотрим правде в глаза: он снова привлекает внимание, — размышляет вслух Нуриллаев. — Это уже второй раз за эту поездку. В тот раз он нарвался на скандал, в этот раз он исчез. Один Бог знает, что у него в голове, конечно, но вряд ли он убился или типа того. — А вдруг. Они многозначительно переглядываются. — Какие, нахуй, вдруг, — отмахивается Азиз. — Согласен. Почерк типичного пубертатного подростка. И все же пиздец страшно. — Звонил? — тихо интересуется Нуриллаев. — Звонил. — И как? — В чс до сих пор. Он меня только в инсте разблокировал. — Меня тоже. Не придя ни к чему однородному, они возвращаются к Узенюкам, принявшимся за завтрак. Пока Леша, спокойный как удав, разбирается со сливочным маслом и авокадо, Аня с Даней копаются в переписках, надеясь, кажется, на чудо. — Где же он может быть? — грустно тянет Узенюк-младший, ища глазами подошедшего Алишера. Если бы я только знал. — Вариантов не так много, — Азиз продавливает соседний от Дани стул. — Либо он вернулся в отель и выключил телефон, либо он снял что-то еще, чтобы его не нашла мама, либо он гуляет, либо... — Азиз, нахуй. — Либо на студии он. Может, пишет что? Между прочим, мысль. Алишер цепляется за нее и, присаживаясь на последний свободный стул, пытается вспомнить, отдавал ли ему Слава ключи. — По-моему, ключи остались у него, — вывод. — Ну вот, — Азиз уже жует укропную галушку. — Ну вот, — вторит набитый рот Лехи. — Успокойтесь вы, пригладьте шерстку. Лишняя суета нам зачем? Ахуенно сидим. Алишер устало вздыхает, без особо интереса потягиваясь за кофе. — Мои пацаны уже на полпути сюда, — печально заявляет он. — Они не смогут проверить. — Да ты смеешься? Никуда он не делся, нахуй. Либо пишет свою ебаную музыку, либо спит в своем ебаном отеле. — А если... — А что если? Умер — похороним. — Лех, — осуждающе смотрит Утренняя Звезда. — Сорян. Не люблю нытье вот это просто. Ему двадцать пять или два? Посреди молчаливого завтрака Алишер принимает вполне очевидное решение. — Надо ей помочь. — Кому? — Элджей недовольно сводит брови. — Маме. Все-таки это и моя ответственность тоже. Леша немедленно раскидывает негодующие руки, пока младшие рефлекторно вжимают головы в плечи. — Да схуяли баня загорелась? Этот малолетний дебил свинтил, никому ничего не сказав, а ответственность твоя? — Ну... — Он вообще ворвался в наши планы и все перехуевертил! И так вчера вас ждали тут до ишачьей Пасхи, в итоге вы приехали, ты пошел спать, нахуй, а сегодня вообще хочешь съебаться. Заебись съездили на Казбек! А вдруг он все-таки что-то с собой сделал... Нельзя давать эмоциям брать верх. Нельзя. Вчерашнее — очередное тому доказательство.

🧠✈️🫀

Нахуя вот он косплеит «Я не могу тебя найти»? Вроде не хотел исполнять. Алишер долетает до Тбилиси за рекордное время. Бентли не до конца оправилась после вчерашнего: из выхлопной трубы валит слишком много дыма, а педаль газа периодически западает. Предстоит долгий разговор с арендодателем... Вопрос дней следующих. Марлова нигде нет. Правда, Моргенштерн плохо разбирается в его нынешних местах обитания, поэтому ищет почти вслепую. Сначала переворачивает студию и убеждается, что Славы тут не было. Потом катается по ресторанам, свиду похожих на те, что понравились бы или Славе, или Артему... Болтается по площадям, проспектам, набережным. Сам не знает, на что надеется. Делает то, что, кажется, должен. Не особо ясно, кому. Ситуация не меняется до самого вечера. К этому вечеру обстановка в голове накаляется — чувство вины становится таким сильным, что начинает хотеться курить. Каждая сигарета, замеченная в чужих руках, притягивает, будто магнит. Приходится позвонить куратору трижды. А еще он позвонил славиной маме. Сам не понял, как пришел к этому. Задумался об этом, когда проверял очередное место на предмет несносного мальчишки и параллельно переписывался с Даней. Последний согласился, что идея поговорить с Ладой Готлиб имеет смысл, ведь можно обменяться показаниями. Трубку подняли неохотно. Видимо, она догадалась, кто ей может звонить с израильского номера. Они скомканно договорились о встрече в скромном кафе. В это кафе Алишер приехал заранее — в желудке пустовало с завтрака. И все равно ничего не влезло. Масла в огонь подливали тревожные новости: любимый Тель-Авив подвергся бомбардировке со стороны Ирана. По меньшей мере двенадцать человек погибли, около шестисот были причислены к пострадавшим. Были зафиксированы сильные повреждения драгоценной инфраструктуры в определенных районах... Кругом сплошные войны. В назначенное время показывается Лада. Высокая и худая, облаченная в простую одежду, она сразу выделяется из толпы — не столько образом, сколько парочкой схожих черт. Они видятся впервые. Алишер торопится подняться с насиженного места и вежливо выдвинуть стул. Дождавшись, когда Лада подойдет ближе, он кивает в знаке приветствия. Его оглядывают с ног до головы, будто сканер или металлодетектор. — В жизни ты еще более пугающий, — первое, что прилетает в свой адрес. Утренняя Звезда неопределенно улыбается. — Почему? — Огромный. Полмира заслоняешь. Лада присаживается и, уложив сумочку, позволяет пододвинуть за собой стул. — Блудный сын нашелся, — заявляет она в тот миг, когда Алишер возвращается за стол. Тот немедленно оживляется: облегченно загораются глаза за янтарными линзами. — Слава Богу, — выдыхает Алишер. Лада равнодушно ведет взглядом по меню. — Будете кофе? — Я ненадолго. Напря-яг. Моргенштерн пожимает плечами и возвращается за еду. Аппетит стремительно усиливается: судя по всему, самое страшное позади. Обстоятельства волнуют, но не особенно сильно. Сейчас времена кардинально другие: раз живой, значит, все прекрасно. Большего и не надо. — Он улетел в Москву, — Лада пристально наблюдает за тем, как хомячит Алишер. — Сегодня утром. Вот как. Далеко же смылся. Неужели настолько испугался? — Даже вещи свои не забрал. Не сказал никому, — продолжает женщина. Тон ее голоса становится все холоднее. — Поступил очень импульсивно. Ему это не свойственно. Алишер перестает жевать; застывает с торчащим изо рта стебельком рукколы. — Вы клоните к тому, что это из-за меня? Вместо ответа — пренебрежительный взгляд исподлобья. — Клоните или нет? — Я ни к чему не клоню. — Мне кажется, вы врете. Блядский аппетит качается туда-сюда. Почувствовав тошноту, Алишер откладывает вилку. Он опускается на подушки за спиной, изо всех сил сдерживая все то, что ни с того ни с сего забурлило. Лада снова заговаривает. — Скажу тебе честно: я не рада встрече с тобой и тем более не рада, что ты пересекся с моим сыном. Как мать, я не могу не переживать за своего ребенка. — Ему двадцать пять лет. — Именно поэтому свои переживания я стараюсь умалять либо не высказывать вовсе. Она берет короткую паузу. — В отношении происходящего между вами я вынуждена признать, что у меня выходит плохо. Сердце болезненно екает. Морщинистые глаза напротив все больше смахивают на чайные, особенно на их новую версию. На первый взгляд пустые, они прячут в себе целый букет эмоций, обращенных на зрителя, и этого зрителя вновь презирают и боятся одновременно. Эхо прошлого. И это она еще не знала его лично. — Я понимаю, — покорно кивает Алишер. Он прячет смятение и боль в глотке кофе. В рехабе много говорили о подобных последствиях. О тенях, которые будут годами преследовать на каждому шагу, диктовать устаревшие планы и ценности. Это большое испытание для любого человека — разговаривать с тем, кто знал только прошлую версию, а новую знать, кажется, не хочет. Выхода здесь два — бежать или быть храбрым. Бежать некуда и незачем. — Могу сказать вам вот что. Алишер налаживает спокойный зрительный контакт. — Раньше я и вправду был катастрофой. Это все знают, и мне всю жизнь будет за это жаль и стыдно. Но сегодня я уже... Я не тот, короче. То, что произошло на том концерте... Я бы назвал это стечением обстоятельств, в которых я, как мне кажется, не виноват. Возможно, я отреагировал слишком импульсивно, конечно, но могу вас заверить — я не трогал вашего сына. Я не пытался втянуть его в те игры, которые вел тогда... — Тогда — это когда? — ведет бровью Лада. — Когда мы были вместе. Они недолго молчат, и Лада все же позволяет заказать себе кофе. Сделав хоть и крохотное, но доброе дело, Алишер чувствует себя чуточку лучше. — А что произошло вчера? — спрашивает женщина, принявшись за угощение. — Когда именно? Лада смотрит ему за спину. — Это ведь твоя машина у входа? Алишер прослеживает ее взгляд. Через окно кофейни прекрасно видно белоснежную Бентли, кривовато брошенную на парковке. Ну, остается только признать. — Суть в том, что он обратился за помощью, — объясняется Алишер. — В своей манере, конечно... Но обратился. Я согласился помочь. — И какая же ему была нужна помощь? С чего бы начать. Насколько корректно говорить о Славе за его спиной? Спорный вопрос, и все ответы неправильные. Моргенштерн неопределенно хмыкает, а во взгляде появляются крупицы вызова. — Вы знаете, что он не любит солнце? Он вообще жару не очень. Постоянно бежит от нее в горы. — Все я знаю, — тут же одергивает Лада. — Ну вот. Вот такая помощь ему и была нужна. Мы просто поехали в горы и просто гуляли. — Вот как. Напряженно молчат. Стены кофейни начинают характерно давить. — Вы вообще знаете, что ему нужна помощь в целом? Алишер сам не замечает, как произносит это. — Конечно же, знаю. Но не тебе... — И не вам, — перебивает Утренняя Звезда. — Не нам с вами его спасать. Помолчав, Лада вынужденно кивает. Ее взгляд постепенно смягчается, и, кажется, она начинает пить кофе с большим удовольствием. — Я ему вообще, вроде как, никто. Нет запроса — нет помощи. И все же... Не для ее ушей все это, наверное. Зря они сейчас сидят и обсуждают взрослого человека, не просившего подобного... Впрочем, на войне, как на войне. Кто знает, какие именно средства окажутся хороши. Кажется, Моргенштерн стал слишком хорош в этом околомузыкальном дерьме. У них со Славой будто сформировался особый язык запросов, и на день сегодняшний уровень Алишера близится к С1. Нейтив спикер. Посреди ставшего молчаливым завтрака Лада вдруг разражается на вопрос. — И что, правда не употребляешь? От этого вопроса не разит ни вызовом, ни издевкой. Похоже на искренность. — Да, — кивает Алишер, еле заметно улыбаясь. — Почти полгода уже. — Вообще ничего? — Кофе только. Лада медленно кивает. — Поздравляю. Похвально. Хуя себе. — Большое спасибо, — искренне благодарит Моргенштерн. — Как дошел до рехаба? Если не секрет. Какие тут секреты. Все в теме, все свои. — Ну, дошел до дна. Встал выбор: либо рехаб, либо могила... Захотел жить. — Жаль, что это не произошло раньше, — вздыхает Лада. — Знаете, я предпочитаю думать, что все происходит тогда, когда это нужно Господу. Все всегда происходит вовремя. Святая мысль, помогающая идти дальше. Всем бы ее в головы. Особенно ему. Наверное, теперь Слава не вернется. Он добился, чего хотел: доказал себе, что Алишер все такой же злой, опасный, импульсивный. Уцепился за срыв... Он обязательно интерпретирует его как стойкую тенденцию, а не короткий шаг назад… «— Я тебя ненавижу.» ...Ну, либо прогремит новая бомба, и там одному Богу будет известно, как выбраться из воронки живым и здоровым. Распрощавшись с Ладой на чуть менее напряженной ноте, Алишер еще надолго остается в кафе. Сербает кофе, переписывается с друзьями. Пытается есть. Испытания, испытания, испытания... Таков крест.

🧠✈️🫀

18.08.2025

05:40pm

— Если ты еще раз назовешь меня Славой, я тебе ебальник снесу. Ресторан класса люкс, расположенный на крыше небоскреба в Дубае, собирает самых разных, но таких одинаковых гостей. На открытой террасе рассыпались белоснежные и сливочные диваны, а внутренний интерьер выдержан в более смелом стиле — тут вам и неон, и акцентные стены, и контрастная мебель. Огромная лаундж-зона с кальянами пользуется почти такой же повышенной популярностью, как просторный танцпол. Тут и там разливается веселье: у сверкающей барной стойки, за столиками, забитыми закусками к пенному и игристому, в объятиях прозрачных перил. Захватывающий вид на небоскребы залит ярким солнцем; он постепенно окрашивается в золотистые тона. Дубай. Мираж, ставший реальностью, где из безжалостных песков Аравийской пустыни однажды выросли стеклянные джунгли, пронзающие небо. Странное место — здесь удивительным образом нашли общий язык древние традиции Востока и безудержная футуристическая дерзость. Прохлада Персидского залива, гордая Бурдж-Халифа, тянущаяся, кажется, к самому Солнцу, искусственный архипелаг Палм-Джумейра... Верблюды уступили место суперкарам, которые теперь со свистом проносятся по многополосным эстакадам мимо тысяч торговых центров. Вечный праздник изобилия. Каждый закат превращает город в расплавленное золото. Невозможное здесь — лишь вопрос цены. Когда-то это место Артему нравилось. А потом он узнал про второй трэп-дом и лица, его населявшие, и стало как-то пластмассово. — Я могу спутаться, — жмет плечами Эльдар, с которым они поднимаются в стальном лифте. — Ну, не путайся. — Ты снова без настроения? — Ошибаешься. Я в полной норме. Шаровары, зипка со стразами, огромная шапка, скрывающая две трети янтарных очков. Артем внимательно разглядывает себя в зеркале, раскладывая складки одежды так, чтобы устраивал каждый миллиметр. Сегодня он снова нажрется, а потом... Кто знает? В лучшем случае — напишет новый хит. В худшем — кого-нибудь снимет. Пентхаус встречает оглушительной музыкой, неоновым зеленым свечением и запахом кальяна. Стройные официантки выстроились в струнку у входа: они раздают аперитивы и морепродукты в симпатичных тарталетках. Присвоив рюмку и креветку, Готлиб первым просачивается внутрь. Два месяца он нормально не развлекался, не общался с людьми и не расслаблялся по-настоящему. Как-то не вышло, хотя казалось, что только этим он заниматься и будет. На деле было много работы — сначала долгожданные представления «Эльфа» в Москве и Петербурге, поездка в Германию, миллионы диджей-сетов. Потом — работа взахлеб в Алматы. Любимая студия вдохновила до невозможности; в стол написались десятки треков, все поступившие заказы были выполнены в срок и максимально качественно. Отключившись от реального мира, Артем отдал всего себя любимым хай-хэтам, снейрам и кикам. Он яро жонглировал экспериментальными звучаниями, и в один момент даже словил себя на мысли, что пытается найти что-то новое. То, чего никто не делал, хотя это и глупо: любой мало-мальски разбирающийся в музыке человек знает, что все уже когда-то было спето. Но помечтать-то можно. Одним прекрасным днем в миллионах попыток и экспериментов родился «aromat». Этот трек ни капельки не был похож на то, чем занимался Артем предыдущие несколько лет. На трон, который так долго был занят хип-хоп битами, влезли электроника, альтернативный поп, синти-звучание и автотюн. Он вышел под псевдонимом «gotlibgotlibgotlib». Получилось круто. Нужно обязательно продолжать в том же духе. — Твое здоровье, — догнавший Джарахов тянется рюмкой к рюмке друга. Они чокаются и, расплескав четверть, переворачивают первую жарящую горло порцию. Почувствовав характерное тепло в животе, Артем начинает приятно расслабляться. Беспокойства дня вчерашнего в лучших традициях задавливаются градусом — коварным, но все-таки другом. Глаза в янтарных линзах бегут по макушкам попутчиков этого вечера. Здесь должно быть много знакомых: он списывался с Кридом и Глюкозой, а еще видел истории Хазяев. И Дилары. Наконец-то они увидятся. Приятный музыкальный мотив воздействует на плечи и бедра: они сами пускаются качаться в такт. Посмеявшись над какой-то глупостью, Готлиб берет Эльдара под руку, и они принимаются шататься от одной компании к другой, обмениваясь приветствиями. Артем собирает приличное количество комплиментов — «aromat» публике понравился, и это чувствуется. Не все, правда, в теме. — У тебя в карточке не было ничего нового, — удивленно выдает Егор. В компании Артема и едва знакомых девушек они облепили кальян. — У меня было огромное промо, — ругает его Готлиб. — И он в другой карточке. — А зачем тебе другая карточка? Чтоб ты спросил. — Новое альтер-эго. — Да? По какому поводу? — Да по приколу, — губы обхватывают мундштук и тянут персиковый пар. — Новый звук, новый персонаж. Хочу быть Артемом Готлибом. — Ну, прикольно. Но мне, если честно, Слава Мэрлоу роднее. — Понятно. Похуй. — Что еще нового? — Крид поудобнее разваливается на подушках. — Ничего интересного. Визу израильскую сделал. Пусть будет. Такие вещи, несмотря на кое-какие обстоятельства, лишними не бывают. Да и мама настояла... Она, кстати, стала куда тревожнее. Странное у них вышло лето. В последнее время Артем стал общаться с ней многим меньше — не хотел влияния на свои релизы, а еще она стала подозрительно много спрашивать про то, нужна ли помощь и не расценивает ли он ее заботу как что-то, навязанное сверху. Странно. Тусовка затягивает сходу. Настрой боевой — Артем не пил почти два месяца. Детоксился. Где же развязаться, если не в Дубае? Тут кроме тусовок и спорного качества творчества ничему нет места... Дубайский вопрос — вообще штука интересная. Происходящее ощущается чем-то нереальным — будто ивент в Симсе. Кругом НПС с пустыми историями, без какого-либо прошлого и будущего. Есть только оно — пластмассовое настоящее. И оно не так плохо, если подумать. Сегодня, например, этот пластмассовый мир победил. У Артема были мысли приурочить тусовку к «Аромату» — промо нового «Я» лишним не бывает... А потом Эльдар предложил смотаться в Дубай, и стало как-то похуй. Зачем рекламировать свое «Я»? Этим «Я» нужно в первую очередь быть, а особенно круто делать это, когда контрастируешь с несчастной пластмассой. И все-таки в России тусовки круче. Завиральнее. Там хоть дебаты о Шамане можно закатить, а то и с ним самим пересечься. Можно поссориться на миллионе почв, наговорить на пять статей, а потом добрый месяц жить с паранойей на эту тему. Крид, Джарахов, Нюша, Глюкоза. Вино, коктейли, сырные шарики, креветки, сигареты с ментоловым фильтром. Тупые песни из каких-то там чартов. Тупые заезженные шутки и туалетные подколы. ...Пластмассовый мир.

🧠✈️🫀

Артем хватает с барной стойки третий полусладкий бокал и присаживается на круглый стул. С удовольствием вытянув маленькие ноги, он рассматривает переливы Рик Овенсов и качает головой в такт въедливого бита. Он пьян. Чувствуется прекрасно. Сегодняшнее опьянение классное — конкретное, облегчающее, теплое. Все вокруг в три раза ярче и привлекательнее, практически ничего не заботит. Как спел Леша, дела цветут, проблемы мелочи. Это ли не счастье? — Слава? Готлиб резко вскидывает голову. Перед ним та, кто до этого момента на глаза не попадался. Та, кого он прекрасно и совсем не знает одновременно. Та, к которой давным-давно накопилось столько вопросов... Средиземноморская утонченность с налетом модельной холодности. Лицо с мягкими чертами дарит взгляд возбужденных светлых глаз. Пухлые, естественно очерченные губы сложены в легкую улыбку. Карамельные волосы естественно вьются в прокуренном воздухе; облегающая футболка и джинсы, с первого взгляда привлекающие внимание, подчеркивают ее стройный шарм. — Лиза. Замерев, они молча улыбаются и пялятся друг на друга. Лиза застыла с бокалом игристого, Готлиб сжал полусладкий. — Привет? — Василенко улыбается чуть шире. — Привет... — Рада встрече! Помедлив, она все-таки ставит сумочку на стойку и занимает соседний стул. Смущенный Артем поворачивается в ее сторону, и дубайский хаос остается за парой маленьких спин. Вот это встреча. Мечты, получается, сбываются. — Классно выглядишь, — Лиза просит оливок и поудобнее устраивается на стуле. — Этот твой новый стиль — бомба! — Спасибо, ты тоже прекрасно выглядишь... В жизни ты даже красивее. — Правда? — смеются из-за карамельных прядей. — Конечно. — Спасибо, Слав. — Зови меня Артем. Они пускаются в болтовню о повседневных глупостях, каждая из которых сейчас почему-то интересна. Сложив руки на сверкающей стойке, Готлиб забывает о друзьях и еде и слушает Лизу. Она без всякого стеснения рассказывает о своей жизни — об учебе, Лондоне, блоге и моделинге. Ее худые ноги свободно болтаются в воздухе, а пьяные глаза пленительно горят, с каждой секундой притягивая к себе все больше. В ее компании вдруг тоже хочется делиться. Улучив момент, Артем разворачивает тему музыки и с ярким энтузиазмом рассказывает о своих летних релизах и пути к ним. Сначала ему кажется, что Лизе подобное не интересно, но та ведет себя настолько вовлеченно, что вскоре сомнений не остается. Она вдруг кажется ему так на себя похожей. — Ты тоже любишь оливки, — заключает Готлиб, когда Лиза приканчивает третью мисочку. — Безумно! Хихикнув, она берет одну из них в руку и тянет к сердцевидным губам Артема. Короткий миг: он уверенно принимает угощение. Женские пальцы коротко касаются губ, и в теле что-то екает. — А Дубай ты любишь? — жует Готлиб. — Ну... Как тебе сказать, — крутит бокал Лиза. — Не сказала бы, что сильно. Здесь все странное, очень дорогое, кругом либо тусовки, либо трэп-хаты. — Ага... Это правда. Они коротко переглядываются. — Была тут одна трэп-хата, — Василенко кивает в сторону танцпола за их спинами. В эпицентре сверкающих плиток отрывается Даня Милохин. — У меня тоже, — хмыкает Артем. — Была одна. Они вместе наблюдают за танцполом. Пьяные девушки жмутся к пьяным парням, и сейчас это вдруг не кажется глупым, не раздражает, не вызывает смеха. Это вдруг вызывает... Зависть. Артему бы тоже хотелось, если бы к нему прижалась какая-нибудь пьяная девочка. В последний раз телесное тепло он получал лет сто назад. Пьяный мозг просит, а скоро будет требовать. Сегодня он обязательно уйдет с девчонкой под руку. Это железно. А пока... — Ты с Даней пришла? — интересуется Готлиб. — Что? Нет! — морщится Лиза, отворачиваясь к стойке. — Давай выпьем. Он тянется за ней, будто на поводке. — За что? — За нас. Будем. Наполовину полные бокалы становятся пустыми, и они тут же просят добавки. Артем двигается чуть ближе. — Мы с ним не общаемся, — объясняет Василенко, протерев губы. — Ни с ним, ни с остальными, кто жили там. — Давно? — Как расстались. Это так странно. — Странно пиздец, — озвучивает Лиза его мысли. Она тоже двигается ближе. Оперевшись виском в руку, девушка подозрительно щурится и позволяет себе ткнуть Артема в плечо. — Мы поговорим об этом или и дальше будем делать вид, что нас ничего не объединяет? Готлиб ненадолго теряется. Он улыбается и не смущается, но в чайном взгляде рождается неопределенность. Рука ищет бокал. — А что нас объединяет? — рискует спросить он. И слышит благословенный Богом ответ. — Ненависть, надеюсь. — Лиз, я тебя люблю. Они громко смеются. В секунду расслабившись, Артем присваивает себе чужие оливки и с готовностью приосанивается. — Ну, и как оно было? — смело спрашивает он, вскинув подбородок. — Отвратительно, — тут же отвечает Лиза. — Самая большая глупость в моей жизни. Самая! Она протягивает предплечье и демонстрирует ту самую татуировку ферзя, о которой Артем краем уха услышал от Азиза. — Один из его подарков, — скривив улыбчивые губы, тянет Василенко. — Что еще подарил? — Диабет и депрессию. — В его стиле. — А как же. Пьют. — Сколько вы были вместе? — Артем вытягивает руки и укладывается на стойку. Шапка забавно сползает с уха. — Прилично. Расставались, сходились, снова расставались. Это были самые долгие качели в моей жизни, — Лиза тянется к телефону. — Я не знаю, что было у меня в голове. — Влюбленность, — подсказывает Артем. На экране чужого айфона открывается инстаграм. Василенко лезет в архив и находит несчастное «morgen_shtern» на беззвучном режиме. — У меня он так же лежит, — хихикает Артем. — Да? Рада слышать. После тех видео из Грузии я думала, что вы помирились. — Как такое можно подумать? Он просто весь концерт меня доебывал. — А потом врезал Лехе. — Придурок потому что. — Это точно. Лиза листает переписку вверх и останавливается на череде прошлогодних сообщений. — «Лизонька, мне очень жаль, ты ведь знаешь, что это был не я, а моя болезнь», — торжественным голосом зачитывает Василенко. — «Ты не заслужила всей той боли, что я тебе принес, и если бы я мог отмотать время вспять, я бы никогда не ворвался в твою жизнь со своими демонами...» Как тебе? Честно говоря, саднит. Сука. — В его стиле, — пожимает плечами Артем. — Ты не представляешь, как он надо мной издевался, — серьезнеет Василенко. Их взгляды встречаются и долго друг друга испытывают. — Он выгонял меня из дома, прикинь? — Меня он наоборот не пускал. Однажды полтора часа на морозе сидел. — Оскорблял, посудой швырялся. Однажды бокал запустил, почти попал. — …Меня под кокаином драли. — Меня тоже. — Однажды нож к горлу приставил. — Пиздец. Его кокаиновые загулы — это просто пиздец. — Не говори. Пьют. — Еще и денег не давал, — нервно смеется Лиза. — Мне так хотелось не показаться меркантильной, что в итоге осталась ни с чем... Едва знакомая песня на фоне сменяется удивительно ироничной. Громогласно вступает «Последняя Любовь». Они одновременно округляют глаза и, разомкнув губы, во весь голос смеются. — Блядский ты Алишер Моргенштерн! — сквозь хохот кричит Лиза. — Моя фраза, — цокает ухахатывающийся Готлиб. Они качают головами в такт. Что-то скребет по легким — дышать становится чуть тяжелее. Жарко. Пьяно. Играет блядский Алишер Моргенштерн. Он тянет к Лизе бессовестную руку. Забыв обо всем, они переплетают пальцы и несутся на танцпол. Ни на миг не переставая смеяться, они уносятся в сумасшедший танец. Карамельные волосы летают в горячем воздухе; руки Артема не оставляют лизины ни на секунду. — ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ! ПЕПЕЛ НА ПРОСТЫНЯХ! Бери все мои вещи, выкидывай из окна... Артем сдается и подпевает. Сгибая и разгибая руки, он то притягивает, то отталкивает знойную Василенко, отчаянно избегающую поворотов в сторону явно озадаченного Милохина. Происходящее в очередной раз напоминает дурной сон... — В инсту, в инсту, в инсту! — просит Готлиб. — Чего? — кричит Лиза. — Сторис хочу! — Газ! Дрожащая рука вылавливает из шароваров айфон. Инстаграм встречает блядской лентой со скучными блогерами — да все сейчас скучно. С трудом попадая по кнопкам, Готлиб заносит телефон над их с Лизой головами — последняя умалишенно скачет, даря белоснежную улыбку танцполу. — И я нормальным быть пытался, но я заебался, я рожден уебком, не достойным любви... — в унисон. Они переглядываются; он хватает Лизу за шею. Дроп. Сталкиваются молочные щеки; бывшие кричат припев, срывая голос. Вся энергия, скопившаяся за посиделки у стойки, разворачивается и выплескивается на всеобщее обозрение — очень и очень похуй, кто и что подумает. Родная ненависть, которая в очередной раз расцвела в груди, подпитывает азарт и желание страшно сиять. Дай Бог Милохин смотрит. Пусть расскажет. Докричав песню до самых последних нот, они с Лизой сгибаются напополам и, уперевшись в колени, пытаются отдышаться. Задыхаясь и смеясь, они теряют всякий интерес к танцполу и, взявшись за руки, возвращаются к бокалам. — …А теперь он праведник, — глотнув игристого, Василенко тянется к Артему. Она по-хозяйски расправляет ему сбившуюся шапку. — Святой, — ядовитое слово. — Ты ведь знаешь, — Готлиб льнет к горячим рукам. — Что он нихуя не святой? Он не изменился... — Без понятия, изменился ли он, но старых грехов не отменяет. — Не изменился, — упрямо. — Думаешь? — Знаешь, что было в Грузии? — Весь интернет знает. — Да нет, потом. Брови Лизы преломляются в любопытстве. Отстав от шапки, она скрещивает ноги и навостряет ушки. — Мы... Отдыхали в одной компании, — начинает Артем. — Так вышло, что Лёшу Элджея без него не выловить. — Они же поссорились? — Как поссорились, так и помирились. Его друзья все ему прощают, лишь бы не забухал, — морщится Готлиб. — Придурки. — Мое слово. Так вот, мы отдыхали в горах. Должен признаться, было даже неплохо. Он прилично себя вел, нормально разговаривал, ну... Более-менее. А потом, короче, что-то ему в моих словах не понравилось. Я сам не до конца понял, что. Нервно. Глоток полусладкого. — Короче, приезжает Азиз. Он нахуй выкидывает его с водительского сидения, садится сам. Мы, короче, садимся, все, вроде, нормально, и он просто берет... И давит на газ, нахуй! — возмущение летит в бар. — По ебаному серпантину, вокруг обрывы, ни асфальта, нихуя, мы с Азизом в ахуе полном, а он летит, ему вообще поебать на все! Он просто хотел нас убить. — С нихуя? — подается ошарашенная Лиза. Артем таращит глаза и часто кивает. — С нихуя! — Вообще с нихуя! — сзади. Чужая ладонь со всей дури бьет по шапке. Готлиб чуть приступ не ловит. Он чудом не роняет сжатый было бокал и затравленно оборачивается на голос. Вечерняя хищница, обладающая осязаемым весом. Острые скулы и подбородок, густые шоколадные волосы, змеей спадающие на плечо, томные кошачьи глаза, пухлые губы, в которых соблазн граничит с надменностью, молочное платье с ажурным черным декольте... Ну, вы знаете. — Слава, нахуй! — Дилара возмущенно заряжает по шапке снова. Она намеревается сделать это и в третий раз, но Готлиб в последний момент уворачивается. — Какого хуя? — скандалит он, протягивая защищающиеся руки. — Никакого, ебать! Привет, Лиз. — ...Привет. Молчат. Диля делает медленный вдох и еще более медленный выдох. С долей отвращения покосившись на стойку, забрызганную липким алкоголем, девушка вклинивается между Лизой и Артемом. Она просит шампанского и, закинув волосы за спину, ведет взглядом по притихшим спутникам. — Давно не виделись, — кошачий взгляд останавливается на мальчике. Это правда. Они одно время плотно общались... Это был двадцать второй год. Время после небезызвестного развода. Потом все скатилось до «привет-пока» и «как дела», хотя они продолжали пересекаться на московских мероприятиях. Эти «привет-пока», впрочем, полностью Артема устраивали: Дилара всегда ему нравилась, а особенно круто было с ней напиваться и Алишера хуесосить. Продлилось это недолго. С течением лет девушка сначала перестала вспоминать о большинстве его косяков, а потом сменила негативный тон на нейтральный. Что она думает о рехабе и его следствиях — загадка, но, судя по ебучей оплеухе, вайбово засрать Утреннюю Звезду Артему светит только с Василенко. Не зря он о ней вспомнил в ебучем «Параграфе»... Дилара морщится. — Странный прикид, Слав. — Я Артем. — Ты-то? Фыркнув, она забирает игристое. Развернувшись, девушка упирается в стойку лопатками и с вызовом скрещивает на груди руки. — О чем болтаете? — О нем, о ком же еще, — хихикает Василенко, вежливо чокаясь с Зинатуллиной. — Обсуждаем его послужной список. Кому, как не тебе... — Странная же вещь нас объединяет. Пока девушки отвлекаются на какие-то скучные женские темы, Артем утыкается в телефон. Психологически оправившись от оплеух, он не без удовольствия пересматривает бешеную историю с танцпола и бегло листает просмотревших. Даня с Азизом уже завалили директ, Леша удостоил реакции какашки, а менеджеры наставили сердечек и огоньков. Он не смотрел. Ясно все. — ...Прекрасный салон, короче, — заканчивает какую-то тему Лиза. — Мне только там могут нормально уложить волосы. Чтоб держалось все это. Эти стекловидные... — Жаль, что твой салон закрылся, — почему-то выдает Готлиб. Диля хмурит ровные брови. — Да ладно, было и было. Это просто бизнес. Василенко неопределенно фыркает. — Здорово, когда после него остается хотя бы бизнес, а не только пустота. О, снова интересная тема. — Ну почему, — лыбится Артем. — Еще психологические травмы, депрессия, тревожность, кошмары... — Напомни, на каком ты проценте роялти с «Кадиллака»? — безжалостно обрывает Дилара. Дура что ли. — А с «Легендарной пыли»? «Янг Хефнера»? «Проблемы», что там еще у вас было? — Это тут причем? — бурчит Готлиб, пригубляя вино. — Сам начал. Повисает напряженная тишина. Василенко смущенно прячется в телефон, а вот Артем... Сначала он тоже смущается, а потом вспоминает, как каша дома пахнет. И щетинится. — Защищаешь своего малыша? — с удовольствием цитируются блядские строки. Дилара возмущенно давится воздухом. — Где я защищаю? Я пиздеж твой прерываю, а не защищаю! — Пиздеж? — таращится Готлиб. — И где же, интересно, я пизжу? Может, когда говорю, что он бессовестный ублюдок? Может, когда рассказываю, как он меня абьюзил? Обзывал? Унижал? Морозил? Бухал и торчал! Вел себя, как... — У тебя все? — ...Как хуесос последний! Ты сама сколько после него рыдала, напомнить? Настроение усаживается на качели и отталкивается от мокрой земли. Вечеринка вокруг начинает неприятно давить, а в голове всплывает его образ. Яркий и насыщенный, он врезается в мягкие ткани и немедленно их прокалывает своим блядским моргенштерном. Льется первая кровь. Дилара переглядывается с Лизой. — Нормально мэн разнылся, а? — подмигивает Зинатуллина, получая в ответ неуверенный кивок. — В твоем стиле, Славик. Она ахуела. — Я Артем. — Ты пиздабол. Артем так ждал с ней встречи... Лучше бы она не приходила. — Я наслышана о твоих косяках, — безжалостно продолжает Зинатуллина. — Так что мне ты голову не надуришь. — Это каких таких, нахуй, косяках? — вино заканчивается слишком быстро. — Выключи блядского Бога. — О чем ты?! — Ничего не хочешь добавить к рассказу о Тбилиси? На этих словах Лиза снова оживляется. Она подается ближе к Диларе и вытягивает шею, заглядывая в кошачьи глаза. А Готлибу становится страшно. Бестия об этом не узнает. — Например? — вызов. — Например то, что ты его чуть не зарезал. Блядский хэдшот. — Чего? — не верит Лиза. — Какое зарезал? — торопится защититься Артем. — Это он тебе так сказал? Я баловал- — У него рана осталась от твоей бутылки ебаной. Конечно он повезет тебя как бешеный, ты чего еще хотел? — Он с- — Да помолчи ты уже, а. Не позорься. Диля глотает игристое и, помахав каким-то ребятам в другом конце зала, возвращается к пресловутой теме. — Что еще добавим? Пожалуй, то, что ты человеку в завязке вино почти подливаешь. — Не было такого. — Конечно, не было. И пожелания смерти тоже не было. Сука. Какая же Алишер ябеда. — Вы заебали, — давным-давно избитая языком фраза. — Я сказал это на эмоциях. Один блядский раз. — У всех бывает, — согласно кивает Дилара. — Не спорю. Только вот если у самого рыльце в пуху, какое право ты имеешь судить другого? — Грехи одного не отменяют грехи другого, — осторожно встревает Василенко. — Я тоже делала хуйню, но он от этого не перестает быть гондоном. Дилара оборачивается к стойке и бесцеремонно присваивает оливки. — Ну, за вашу историю я ничего сказать не могу, — она крутит ягодку на языке. — А вот за их... — Тебя не было в Тбилиси, — злостно давит Готлиб. Чайные глаза стреляют в Дилю исподлобья. — Что? — Тебя не было в Тбилиси. — А тебя не было в его жизни четыре года. И снова этот тейк. — Самому не надоело? — Зинатуллина наклоняется ближе. Она требовательно берется за дужку очков и поднимает их на лоб, сминая шапку. Пара воздушных кудрей выбирается наружу и укладывается на лоб. — Не знаю, что говорят тебе на все это другие, но я скажу только одно. Если ты не веришь в то, что люди меняются и идут дальше, значит, ты и сам все тот же. С этими словами Дилара оставляет Артема в одиночестве. Она поворачивается спиной и отнимает Лизу, с которой было так легко и весело. Девушки, кажется, снова находят общий язык и сцепляются языками на долгие минуты... Артем молча пялится на дилины лопатки и думает. Ему уже в третий раз трахнули мозги на эту тему. Сначала Леша со своим «Он реально изменился, так что не занимайся провокациями». Потом Азиз со своим «Ты не был с ним все эти годы». Теперь она. Все трое верят в него, будто в Бога. Если он попросит, они все, что у них есть, на «зеро», походу, поставят. И ведь Леша получил от него по ебалу. И ведь Азиз делил все его проблемы. И ведь Дилара была его женой. Как такие посвященные люди могут так страшно ошибаться? Что же такого он им наплел? Как заставил их забыть? Какие такие привороты заказал, чтобы запудрить им головы? «— Алишер. Милый.» О, нет. Нет. Нет, сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Два месяца против одного разговора — победитель снова очевиден. Снова в голове он. Ладони морозит, в груди горячо. Артем из тумана наблюдает за тем, как Дилара прощается с Лизой и уходит на танцпол. Улыбчивая Лиза снова к нему двигается, но он уже ее не видит. Смотрит сквозь. «Если ты не веришь в то, что люди меняются и идут дальше, значит, ты и сам все тот же». — Нормально она на нас наехала, да? — смеется Лиза, провожая взглядом фигуру Зинатуллиной. Артем поднимает затравленный взгляд. — Спорим, она все еще по нему сохнет? Конечно, как не скучать по такому кошельку. Да и не страдала она с ним так сильно, это точно. Она его первая любовь, как ни крути, — морщится лизин нос. — С первой любовью ведь нельзя быть жестоким, только ошибаться можно. Повезло ей, правда. Не она. — Давай пока закроем тему, — тяжело сглатывает Артем. — Почему? Хорошо обсуждали. — Да как-то... Нечего больше. — Неправда. У меня для тебя есть тысячи ахуевших историй, — качает головой Лиза. Рука тянется к телефону. Он просмотрел и прислал огонек. — Я пойду. Пора на воздух. Подобрав бокал и полы шароваров, Артем оставляет растерянную Лизу в одиночестве.

🧠✈️🫀

Тактически обойдя Дилару за километр, Готлиб выходит на просторную террасу. В отличие от тбилисской, она забита людьми практически до отказа — свободных диванов нет, кальянов тоже. Облаченные в броские бренды отдыхающие живо разговаривают про биток, ламбы и недвижимость, кто-то курит у перил и бросается окурками. Стройные официантки курсируют меж самых разных плеч, разнося закуски и игристое. Музыка с танцпола дерется со стеной и оттого доносится глухо. В голове вязко. Опьянение немного отступило, потому что понадобилось место для мыслей. Сегодня почему-то появилось настроение думать. «Жаль, что ему больше нельзя в Дубай» — первая такая странная мысль... «Что значит этот блядский огонек?» — вторая. Одиночество то и дело прерывается. Сначала подходит давно потерявшийся Эльдар — они пытаются обсудить интересные теории создания Мира, но Артем быстро сдувается. Сюжеты альтернативных реальностей сейчас тянут далеко не так сильно, как нынешние. Потом подходит заботливая Глюкоза — кто, если не она, похвалит альбом и не задаст глупых вопросов. Еще подбегают тиктокеры с размытыми просьбами снять что-нибудь под «Большие диски» и «Не забыл»... Через лишние полчаса Готлиб отправляется за добавкой навстречу официантке. Он ловит ее у одного из заполненных диванчиков, забирает бокал и даже вежливо улыбается. И даже тянет чаевую купюру. И даже чувствует легкость. А потом, короче... — Слава, что ты сделал? Голова поворачивается к дивану. Арут, Ашер, Милохин, Палагин. Фулл-хаус. Гуччи и дольче-тапы, золотые цепи, черные солнечные очки. Такие же черные бороды, унитазные виниры, русые волосы и нос картошкой, тиктоковская улыбка, расстегнутые наполовину рубашки. Ухмылки сгрудились в одну большую кучу. Зубы сжимаются до скрипа. — Я Артем. — Это была цитата, — хмыкает Даня. Засунь ее себе в жопу. — Вы что-то хотели? — вместо скандала. Цыганская империя парней из перехода самодовольно переглядывается. Ашер играючи толкает в плечо Арута, а Даня берет со столика бокал с голубым коктейлем. — За тебя, — он тянется чокаться. Слава смотрит на него пустым взглядом. — Ты чего, Артем? Интересно, Артем сейчас злится потому, что они в свое время смогли его заменить или потому, что все они тут, а он нет? Впрочем, какая разница. — Рад видеть! Классный релиз, — пластмассовым голосом говорит Арут. Он поднимается с дивана и тянет руку, которая нехотя пожимается. — «Эльф» или «Аромат»? — Пожалуй, «Кадиллак». Лучшая твоя работа. Да вы угораете. Брови презрительно вскидываются. — Все сказал? — Да ты не кипятись, — встревает Ашер, отвлекаясь от кальяна. — А то ты снова пьяный, злой. Мне не хотелось бы получить по ебалу... — От кого? — заходится смехом Арут. — Алишера здесь нет. Суки. — Почему ты вечно злишься, а? — подключается Милохин, отдавая свой кальян Палагину. Влад странно молчалив. — Что еще остается Гнойному? Вечно троллить, да вечно против быть... — давят и давят. — Потому что меня вечно волнуют со странными, друзья, вещами, — раскидывает руки Готлиб. — Просто спрашиваем, как дела. — Как твои бизнесы, Арут? Как он только уживался с этими рузиками? Дурацкие инфо-крипто-мульти-долбоебы. У них что за душой-то, кроме темок и пыли в глаза? — А твои родственники в России, Дань? Как у них дела? Они бы подрались. Определенно бы хорошо сцепились, если бы Влад, прихватив свой зеленый стакан, не поднялся с дивана. — Тебе до моих бизнесов как- — А тебе до моих трек- — Эй, — Палагин подходит сбоку и касается маленького плеча. — Тихо, тихо. Он увлекает Готлиба назад. — Пойдем, пройдемся, а? Ощетинившийся Артем затравленно заглядывает в чужое лицо. — Зачем? — Пойдем. Влад обнимает его плечи, и вдвоем они медленно отдаляются от злополучного дивана. Они шагают мимо цветастых спин и зашпиленных волос, и вдруг начинает казаться, что все остальные здесь неживые. — Меня Алишер все время Славой Мэрлоу называл, — вдруг вспоминает Влад. — М, — хмыкает Артем, постепенно остывая. Ашер с Арутом никогда не были ему близки, и почему же их слова смогли его задеть? — Не злись на них, они придурки полные, — миролюбиво продолжает Палагин. — Лишь бы сказать и не подумать. Они сегодня так всех подряд доебывают. — Да мне все равно. — Как ты? Что за вопрос. — Отлично, — не задумываясь, отвечает Артем. — Здорово. Поздравляю с релизами. Насыщенное у тебя лето. — Спасибо. А ты чем сейчас занимаешься? — Да я... Как обычно, всем и ничем сразу. Странное это дело — музыка. От Влада веет странным спокойствием и скукой. Эти два чувства давным-давно не стояли в соседнем ряду описывающих человека слов. Все какие-то бешеные, суетные, торопящиеся к. Доказывающие. Убеждающие. Сопротивляющиеся. Даже он таким в итоге стал. Тогда, в блядской машине. ... Но был-то... — Вы общаетесь с Алишером? — почему-то спрашивает Готлиб. Влад ведет его прочь от перилы, в которую они почти уперлись, и теперь спонтанная прогулка разворачивается вдоль. — Ага. На связи с ним, — Палагин уводит романтичный взгляд к футуристичной панораме. «— Талантливый, интересный, веселый, что пиздец. Неплохо готовит. Уживаемся отлично». — Дружите? Да что за вопросы такие полезли. — Дружим, — улыбаясь, кивает Влад. — А вы? Артем недовольно закатывает глаза. — А ты, как будто, не знаешь. — Он ничего мне не рассказывал, если ты к этому. Схуяли. То есть Диле и Азизу мы все выкладываем, а ему... Какого хуя это волнует. — Мы... — Наверное, вы не можете дружить, да? Готлиб прекращает шагать. В отчаянной попытке спрятаться он делает глоток потеплевшего вина. Влад отпускает его плечи, но не отдаляется. — Извини, если эта тема тебе не нравится. Просто подумал... — И что ты подумал? — Я очень удивился, когда увидел вас вместе в «Параграфе». Артем непонимающе хмурится. — Почему? Мы в одной индустрии, все-таки. — После той истории с цветами я был уверен, что вы больше не пересечетесь. Истории с цветами... Вспышка. Он ведь знает. Он знает эту блядскую историю с блядскими цветами. Только он и знает. Внезапное озарение вдруг делает Влада значительно ближе. Секунду назад он был очередным проходным собеседником, коих на таких мероприятиях собирается с полсотни, а теперь... — Ты помнишь, — выдыхает Готлиб. Палагин слабо хмурится. — Конечно, — улыбается он. — Такое забыть, знаешь ли, сложно. «— Это, блять, что? — выплевывает слова Слава, агрессивно встряхивая букет. Несколько тонких белых лепестков осыпается на ламинат. — Очевидно, цветы, — отвечает Алишер, глупо улыбаясь. — Скажи мне, ты совсем конченный? — повышает голос Марлов. — Ты настолько ебанутый, да? Повисает тишина. Ребята наблюдают за происходящим во все глаза. — Ну и пиздец, — медленно моргает Палагин, предусмотрительно сворачивая на кухню. — Они сейчас зарежут друг друга.» — Угорали над этим с этими? — шапка нервно кивает в цыганскую сторону. — Нет, конечно. Над проблемами друзей я не угораю в принципе. Влад делает расслабленный алкогольный глоток. Артем зависает на его светлых глазах и активнейшим образом думает. Думает. Думает. Думает. Решил. — Сколько из истории ты знаешь? Палагин прячет взгляд в стакане. — Ну, все? — Ты и биты слушал? — Слушал. Классные, к слову. Я тогда прямо загорелся желанием что-то с ними сделать. Жаль, не вышло. Как же странно. Странно вспоминать эту историю, странно произносить ее обстоятельства вслух. Странно обсуждать ее не с ним. — Почему не вышло? — Так ты же флешку забрал. Чего? — Чего? — хмурится Готлиб. Чего-чего, а этого он не делал. — Ну, флешку. Ту. Алишер оставлял ее в тумбочке, а на следующий день она пропала, — оперевшись на перилу локтями, Палагин поворачивается к в край озадаченному собеседнику. — Мы так поняли, ты забрал. — Я не забирал никакие флешки, — мотает головой Артем. — Этот придурок, наверное, просто проебал ее по пьяни. — Не думаю. Мы весь дом перерыли, да он и помнил, что оставил ее в ящике. Да уж... Загадочно. Более чем. Так вот, почему он ничего из битов не использовал. Оказывается, дело было не в гордости и не в обиде... — А так, ну, знаю, что вы поставили букетом точку. Поэтому лично я пиздец ахуел, когда увидел те видосы, — запрокинув голову, Палагин заходится тихим смехом. — Никто и подумать не мог, что после тех цветов между вами может что-то быть. А между нами что-то есть? — Сам в ахуе, — скорость языка превзошла скорость мысли. — Всякое бывает. — Слушай. Влад поднимает вопросительный взгляд. — А он правда изменился? — скороговоркой выдает Готлиб. Никогда не сдавайся. Начал позориться — позорься до конца. — Алишер? Конечно. «Конечно». Плюс один в список. — После рехаба он поменялся на сто восемьдесят. Никто его не узнал. Со многими он так и разорвал контакты навсегда... Говорит, с деструктивом дел иметь не хочет больше. Артем оглядывает себя с головы до ног. Оно и видно, как не хочет. — Ты тоже изменился, мне кажется, — продолжает Влад. — Ты меня и не знал. — Да ладно тебе. Вся страна примерно тебя знала. Сейчас у тебя вообще другая энергия. — И какая же? Палагин задумчиво трет подбородок. — Ну... Уставшая, что ли. Хотя и очень талантливая. Любопытно. Самое главное — в точку, а не пальцем в небо. Наконец-то хоть кто-то увидел адекватные вещи. — Сплю мало, — отшучивается Готлиб. — Ну, — Влад бодро хлопает по периле. — Как говорится, какая разница, кто с кем спит? Лишь бы выспались. На том и порешали. Возможно, этот ебаный рыжик снова прав.

🧠✈️🫀

Обстоятельства вынуждают вернуться к Василенко. Она единственная расположена обсуждать Алишера по пятому кругу; у всех остальных завяли уши. Интересно оно, конечно, выходит: в Грузии каждый первый считал своим долгом задать неуместный вопрос, а сегодня, видите ли, волнуют треки, шмотки и муравьи Атта, которые умеют телепортироваться. Он ещё и не пишет. Поставил свой вонючий огонек и остановился на этом. Очень круто, в стиле тех самых темщиков... — Вы с ним употребляли? — спрашивает Лиза, отняв от губ соломинку. Они отвоевали диванчик и кальян с киви. — Наркоту? — Марлов отрывается от огонька директе. — Нет. Только он. Я тогда и не пил толком. И не курил почти. — Да? Я думала, у вас трэп-жизнь была. — У него — была. Я просто писал музыку и постоянно попадал в неприятности его авторства. — А мы вот употребляли. Ну, я только травку, — тоскливый взгляд Василенко улетает в сторону костлявой Палм-Джумейры. — А вот он... — А он долбил все, что плохо лежит. Знаю. Артем забирает змею кальяна. — Он обещал мне, что бросит. — Мне тоже. А потом я находила пакетики. Он злился, говорил, что он не мой раб и все такое. — Придурок. — Знаешь, как он курил косяки? Лиза расслабленно тонет в подушках, разыскивая в сумочке глюкометр. — В смысле? — Он брал бумагу, заворачивал туда травку, а потом облизывал край и посыпал его кокаином. Почему-то от этих слов идет теплый мороз по коже. Кокаином... Кокаин. Кокаин! Артем хватает бокал и делает несколько огромных глотков, едва не закашливаясь посреди процесса. — Ты чего? — смеется Василенко, наблюдая за немой сценой. Да тебя ебать не должно, если подумать. — Забей. Что ты там говорила? — Посыпал кокаином косяки. Я такого никогда не видела. Никто так не делает... Слава не слушает. Вместо этого он распахивает директ. Пялится на дурацкий огонек. Заносит большие пальцы над виртуальной клавиатурой.

пиидурок

И снова бегом к бокалу. Ответ приходит, правда, не сразу. Как обычно, секунды через сорок две. слушаю привет Слушает он. Что слушает, если это текст? Совсем дурной? — Что ты там делаешь? — тянется к нему Лиза. Недолго думая, Артем показывает ей экран. — Он огонек поставил? — заливается смехом Василенко. — Именно. Что написать? — А что ты уже написал? — Что он придурок. — Пиши, что мы с тобой бухаем. Они чокаются и, смеясь в унисон, укладываются на подушки. Карамельные волосы воздушно падают на маленькие плечи. У него воздушнее.

а мы с лтзой бухаем

Чем он там занят? Качалкой какой-нибудь, молитвой, музыкой? Больше он ничего и не делает ныне. Трезвая голова сейчас бы хорошенько отпесочила пьяную... Но трезвых голов тут нет. Все в Тель-Авиве. — Мы с тех пор не общались, — признается Слава, запрокидывая голову. На него смотрят первые звёзды. — И не надо, — Лиза повторяет за ним. — Поугораем и пошел нахуй. — Верно. — Что пишет? которой? — Ой-ой-ой, — ерничает Лиза. — Обязательно нужно было похвастаться, что у него тысячи Лиз. — Куда он без этого. И снова пальцы над виртуальной.

иы лебил

с твоей лизой

Вместо ответа прилетает лайк на сообщение. После этого — несколько минут обоюдной тишины, в которой Лиза продолжает разгонять шутки на тему алишерова поведения, а Слава тупо пялится на приостановившийся диалог. И хули он лайкает. — Ну, еще что-нибудь пишет? — интересуются слева. Пожалуй, это стало не ее дело. Артем осторожно отодвигается и прячет телефон в штанах. — Нет, ничего, — рука бежит к бокалу. — Ну и хватит с него. Много чести. — Реально. Чокаются. Пьют. — Я в туалет. — Давай. Покараулю твое место. — Ага. Газ в пол. Не достать телефон до самой уборной — то еще испытание, как оказалось. Пьяная голова все хуже вписывается в повороты и чудом избегает столкновений. Одно, правда, происходит — в Арута. Намеренное. Дорога до туалета растягивается в огромный кросс-кантри, уже реально в туалет хочется. Наконец-то прибыл. Артем мчится к первой попавшейся туалетной комнате и с грохотом захлопывает за собой дверь. Падает на унитаз пьяным мешком. Промаргивается. Хватается за директ, как за мать родную, ей Богу.

и че ты лайкаеоь

Его удостаивают знаком вопроса. Слово за слово. Слава наяривает что-то про «бесишь» и «новые интересные факты о тебе». Алишер раз за разом едко отвечает вместо того, чтобы... Чтобы что-нибудь еще. Потом отправляет фотографию с какого-то, очевидно, тухлейшего мероприятия — тупой стол, тупая тарелка с тупой разрозненной едой. Он как будто Лего Дупло ест. Так и вышлем. Пьяные реплики сплетаются в единую цепь с трезвыми. Разговор развивается в очень странное русло. Неуместная и глупая ложь сама лезет наружу — Артем пишет про «привет от Милохина», называет Алишера ссыклом за то, что тот отказывается ехать в Дубай, ну и...

а ч кокич купил

Пусть пройдет метр в славиных тапочках. Ему полезно будет. Ему всегда полезно немного выйти из пресловутого дзена и посмотреть в глаза тому, что он натворил. Пусть переживает. Пусть... Мысли имеют все меньше связи с реальностью. Триггер срабатывает: Алишер начинает заваливать обеспокоенными сообщениями. О том, что опасно, что в Дубае с этим очень строго и все такое. Все чаще Слава довольно улыбается экрану. Потом Алишер просит не творить хуйни и перестать баловаться. Называет Темой.

ьлядский ты алишер моргенштерн

И снова он не ведется. Даже не отвечает на это. Задает глупые вопросы про туалет и безопасность. Да блять. Марлов пытается забить. Правда пытается. Приняв волевое решение включить режим фокусировки, он запихивает телефон в штаны и выходит из обжитой комнатки. Артем уверенно движется по направлению к Лизе — все-таки она ждет его, держит его место. Она классная, если подумать. Обижена на жизнь, конечно, и порой от этого вянут уши... Но ее прекрасно можно понять. Кто, как не он, поймет причину, серьезность и последствия таких стенаний... ...За блядский метр до дивана Марлов разворачивается и улепетывает к бару. Маленькая грудь с разбега врезается в стойку. Попросив вина, Слава залезает на стул и, предусмотрительно посмотрев по сторонам, выключает фокусировку и включает глупую половину мозга.

и че тв не пишешь

так бытсро стало похай

нк как обычно

нахуй ему телефон

конечно зачем разговаривать когда можео просто поставить реакцию

снять ответственность с ебя

узнаб тебя

прекрасно

С ним невозможно переписываться. Он вечно куда-то пропадает, а как появляется — пишет откровенный бред. Если бы он был тут, они бы уже подрались. Правда, вроде как, этот придурок больше не творит хуйню, так что драться он не будет. Ну, без веских причин. Нет, он будет шататься по третьим лицам и делиться с ними вселенским опытом, внимательно всех слушать, заглядывая в рот, просветленно кивать и сочувствующе хлопать по спине. Старый он бы откровенно шутил, валялся на столе в объятиях бутылки и шлюхи, блевал в метре от туалета и, стянув футболку, скандалил с Тимуром Ильдаровичем. ...Вроде как, такое поведение и было претензией. Тогда почему оно вдруг так нужно. я с речью выступал Ну конечно. Сто процентов, с белоснежной речью о том, что нужно срочно всех спасти, всем помочь, всех отогреть и пожалеть. Когда он уже двести полетит? ...Вроде как, такое поведение и было, сука, претензией.

мре похуй

В пьяной голове совсем запутанно. оно и видно Он совсем уже ахуел? Разбить бы ему ебало. Далековато он. Вместо этого приходится отправить демотиватор с арбузом и подписью «это пиздец» — первая картинка в избранных. твоя красота оружие хахахааххссх

🖕🖕🖕🖕🖕🖕

скучаю Слава сорок две секунды пялится на это сообщение. Ноги начинает крупно колотить: холодно и жарко одновременно. Трясутся и пальцы — они и так плохо попадали по буквам, а теперь вообще не найдут клавиатуру. Голову кружит и ко всем хуям сносит. Что там было, два месяца против одного разговора? Что насчет трех лет против одного слова?

а я за коаином и трахаться с мальчиклм

... Сафари. Авиасейлс. Дубай — Тель-Авив. 1 чел. Сегодня. Только бы был. Только бы, сука, был. Все остальное — паспорт, виза, дудка — есть. Есть. Марлов завороженно смотрит на такой скорый рейс. Едва отвечающие на импульсы мозга руки судорожно тыкают на поля под блядские данные. Дата блядского рождения, блядское имя-отчество, да тут вообще все блядское. Ничего человеческого. Спустя три минуты палец заносится над финальной зелёной кнопкой. Артем медлит. Сзади громогласно шумит танцпол. Играет какой-то бред из рубрики старого Егора Крида. Пить надоело. Кажется, стоит немного протрезветь перед тем, как нахуяриться в смертельный раз. Или... Или... Или все же... Больше всего в жизни сейчас хочется нажать эту кнопку, схватить рюкзак и побежать, сверкая Овенсами. Страшно. Артем затравленно оборачивается. Его глаза ищут спасительную макушку. Находят. Забыв о бокале, Слава несется к коридору, в котором завидел ее. Она стоит в компании незнакомых парней. Весь ее образ вдруг успокаивает, будто транквилизатор; с другой стороны, с каждым сокращенным метром глаза распахиваются все больше, а сердце бьется чаще. Не говоря ни слова, Марлов хватает девушку за запястье и тащит прочь от ненужной компании. — Эй! — сопротивляется шатенка. И все-таки она поддается. Они прячутся за первым же поворотом. В синем полумраке Слава летит ладонями в колени и, согнувшись, торопится восстановить дыхание. Его макушку таранит женский взгляд — требовательный, скептический. Впрочем, весь ее скептицизм разбивается после первых же слов. Артем разгибается. Взгляд глаза в глаза. — Пообещай мне, что придурки правда меняются, — тараторит Слава, вцепившись в обнаженные дилины плечи. В этот блядский миг трек Егора Крида выкручивают на полную громкость. — Кто? — пытается перекричать музыку Диля. — Что? Девушка подается ближе и льнет к уху, спрятанному под шапкой. — Кто меняется? Кто-кто! — Придурки! Вместо объяснений — экран с яркой кнопкой «купить». Кошачьи глаза сначала широко распахиваются, а потом улыбаются и закатываются. — В Израиль намылился? — смеется Дилара. Она хватает его руки в свои. Он крепко-крепко сжимает ее пальцы. — Сейчас? — Да! — часто кивает Слава. — За вином, там отпадное! — За вином? — За вином! — Правда? — Диля! — воет Марлов. — Пообещай! Девушка сводит смеющиеся брови. — А сам ты не видишь? Отчаянно мотается пьяная голова. — Боюсь я, сука, глаза открывать! Трясет с головы до ног; глупая улыбка приклеилась к губам намертво. Все больше правды лезет наружу: психологическая рвота от пресыщения побегами. — Не бойся, — железно заверяет Дилара. Она одним игривым движением срывает черную шапку. — Эй! Верни! Возвращают. Не на голову, а в руку. Марлов почти скулит от происходящего. — Один человек говорит мне, что изменился! — орет он. — Все говорят, что он изменился! И если он правда изменился, то, может, есть, о чем поговорить! Понимаешь? Их тела пронзает одна и та же стрела воспоминаний. — Да! — кивает Дилара. — Есть, что рассказать! Только это глупости, наверное! — Почему глупости? — Мало ли, этот человек так не считает! Я от него сбежал уже трижды. А он «скучаю» пишет. Не больной ли. Диля отпускает славины ладони для того, чтобы схватиться за плечи. Одним уверенным движением она тянет Марлова на себя. Преломляется в синем свете белое платьице; сталкиваются два влажных лба и носа. — Не переживай, — глаза Дилары сияют, будто Утренние Звезды. — Мне Алишер уже четыре года то же самое повторяет. Сердце разрывается на атомы. — Так что я даже догадываюсь, как зовут твоего избранника…

🧠✈️🫀

Нахуя вот он косплеит «Я не могу тебя найти»? Вроде не хотел исполнять. Тель-Авив нередко называют белым городом — на то несколько причин. Главная заключается в том, что исторический центр в свое время застроили тысячами зданий в стиле баухаус, из-за чего он теперь включен в список Всемирного наследия. Дочерняя — в том, что теперь это дом Алишера. Прекрасный город. Средиземноморская Венера, вышедшая из песка и бетона, чтобы вечно танцевать на берегу соленого моря. В отличие от своего чопорного старшего брата Иерусалима, Тель-Авив не носит камень и пыль веков. Здесь воздух всегда пахнет йодом, апельсиновыми рощами и свежим кофе, который пьют на каждом углу, сидя на пластиковых стульях лицом к закату. Каждый закат здесь случается, будто впервые. Золотое солнце падает на Средиземное море, окрашивая стеклянные небоскребы в розовый и лиловый цвета, а те самые белые фасады загораются оранжевым. Рыбаки уходят в порт, а на пляжах загораются неоном бары и рестораны, где подают свежих барбуний, хумус и лимонад с мятой. Ода жизни, морю и лёгкому безумию свободы. Каждый день — маленькое полноценное лето. Время на час отстает от дубайского. Фора. Понадобилось часов пять для того, чтобы провернуть эту ебаную темку. Когда Слава покупал билет, ему казалось, что это мероприятие часа. Делов-то — домчаться до аэропорта на дорогущем такси, залететь на борт в последний миг, а потом со скоростью тысячи километров в час пересечь полмира, ну и... Ну и все. Выйти, снова схватить дорогущее такси и понестись в какой-то там ресторан, который Алишер засветил на фотографии с Лего Дупло и, как оказалось, в историях. На деле процесс занял куда больше времени. Один дубайский аэропорт чего стоил — мало того, что рейс задержали, так еще и грузились все целую вечность. Славу пустили в числе первых — как оказалось, он ухватил бизнес-класс. Он и не интересовался. К моменту взлета опьянение значительно сошло на нет. Перепад давления вызвал сначала сонливость, а потом и рвоту. Оставив на унитазе парочку автографов, Марлов вернулся в кресло, навернул горячей еды и, временно отказавшись от вина, улегся спать. Ему удалось вздремнуть на пару часов, и все эти пару часов ему снились исключительно придурские сны. Телефон разрывали Лиза с Эльдаром и мама с бабушкой. Он не писал. К моменту приземления хотелось спать и даже отказаться от затеи пересечения в целом. Происходящее вдруг показалось страшной глупостью — он в Тель-Авиве с крошечным рюкзаком, дубайскими дирхамами и странными намерениями. Первый раз посетить Израиль Марлов собирался с мамой... А оно вон, как повернулось. Впрочем, тоска длилась недолго. До первого дьютика, в котором Слава немедленно зацепил бутылку белого полусладкого. Первые глотки шли так себе, а вот вторые — как вода. Кое-как разобравшись с маршрутом, Марлов заказывает такси и направляется навстречу к прекрасному безумию. Развалившись на заднем сидении премиального Мерседеса, он неторопливо цедит очередную бутылку и чувствует, как сознание мутит по-новой. Белые домики ровными струнами проносятся за стеклом — запах йода преследует даже в салоне. Миловидный дядя в синей кипе пытается завязать разговор на ломаном русском — они со Славой умудряются обсудить курс доллара, ситуацию на Балканах и консервированные огурцы. Тель-авивский закат давным-давно уступил место звездной ночи, но на душе по-прежнему розово. И кто тут теперь придурок. — Приехали. Здесь удобно? Удобно всюду. Беспардонно расплатившись дирхамами, Марлов вываливается из такси. Его встречает прохладная йодовая улица — Овенсы немедленно пачкаются в молочном песке. Кажется, ему сюда. Было бы забавно обнаружить, что эта вечеринка закончилась. Время перевалило за одиннадцать — в Дубае все только просыпаются и начинают пить по-крупному, а вот трезвые алишеровы вылазки... Одному Богу известно, как они выглядят. Но нет. Все живет и танцует. Снова музыка, снова дым кальянов, снова оранжевый свет, терраса и третьи лица. На входе — вытянутый в струнку секьюрити со списком. Место симпатичное — ресторан и открытая терраса с деревянным настилом, высокие грибовидные обогреватели, легкие плетеные кресла. Старинная каменная кладка. Кроны огромных деревьев. Тут и там незнакомые лица. Его не видно. Недолго думая, Марлов тащится с секьюрити. Натянув шапку так, чтобы от глаз почти ничего не осталось, он крутит в голове мысли о том, как будет проникать внутрь. Позвонить этому? Ага. Щас. Без придурков разберемся. ...Пыл заканчивается на моменте, когда охранник заговаривает на, кажется, иврите. Еще и лицо его... Скорее морда. Протокольная какая-то. Едкая. Стремная. — Здравствуйте... — ערב טוב. השם שלך? Приплыли. — Do you speak English? — ערב טוב. השם שלך? Да блять. Этот чувак косится на прикид. Потом на шапку. Потом на бутылку. Потом на список. И шагает вперёд, чтобы, видимо, вежливо выслать нахуй. Марлов отскакивает от него, будто ужаленный, и принимается шнырять приставным шагом вдоль ресторана, а потом и веранды. За апельсиновыми зарослями все видно немного хуже, чем хотелось... Но эту блядскую спину видно. Он стоит в компании людей, совсем на него не похожих. Его плечи широко расправлены, спина вытянута в практически идеальную струну, а на голове, как и прежде, кудрявится шоколадная катастрофа. Он активно жестикулирует и ярко смеется — седой дяденька в кипе бережно хлопает его по плечу, а женщина в строгом платье протягивает свой бокал к его. На нем простая футболка и такие же простые брюки с острыми, будто кинжалы, стрелками. Ну, интернета нет. — Придурок! На голос немедленно оборачиваются. Несчастный миг — пара черных глаз уже находит чайную, хоть та и прячется под шапкой с янтарями. Улыбка слетает с его сказочного лица. Эй. Марлов зазывающе машет вином. Кто-кто, а вот он улыбается. Ему все равно на то, сколько взглядов присоединились к алишерову: он никого не знает и ему ничегошеньки за это не будет. Алишер ошарашенно хмурится. Еще бы, такой перформанс. Слава сегодня в очередной раз сам себя превосходит. Он и сам осознать не может, в какой стране, сколько времени, и ради чего вообще все это. Пока Алишер отпрашивается и щемится к выходу, Слава активно пытается подавить бабочек вином. Тошноту и сонливость как рукой сняло — цель достигнута. Какая, правда, нихуя не ясно. Но достигнута. Шароварные ноги шагают обратно ко входу. Представитель секьюрити так и косится: наверное, он и правда бы выгнал хорошим пинком, но не успел. Вместе с Алишером на улицу выходит пара симпатичных девушек. Они ненадолго зависают у входа, продолжая смеяться над чем-то своим. Девушки поочередно гладят его большие плечи и, играючи покосившись на черное нечто в паре метров, прощаются с Утренней Звездой. Им Алишер улыбался. А Славе — снова нет. — Ты как тут оказался? — первое, что летит в молочное лицо. Он останавливается в предусмотрительном метре и окидывает Марлова серьезным взглядом. Тот почти воздухом давится. — На велосипеде, нахуй, приехал, как еще? — Ты прилетел ко мне из Дубая? Не произноси это, пожалуйста, вслух. — Типа того, — фыркает Слава, прижимая вино, будто ребенка. — Ты как так быстро? — Сам в ахуе. Улыбается. Алишер — нет. — Вот это ты даёшь, — тянет он, растерянно оглядываясь. Да что за хуйня. Ночь вокруг вдруг становится чуть темнее. — Да че ты нервный какой-то? — Марлов недовольно шагает вперед. — Дохуя занят? — Я не нервный, — он так и озирается. — Я... Растерян немного. — Ну, находись. Они смотрят друг другу в глаза. Снизу отдает невиданным напором: он перся сюда на пяти собаках и двух черепахах, так что ничего не знает. Сверху атмосфера... Странная. Блядски серьезная. — Слушай, я не могу сейчас уйти, — помолчав, отвечает Алишер. — Вообще никак. — Так пошли бухать, — ничего не понимающий Слава кивает на ресторан. — Тебя провести я тоже не могу. Чего? — В смысле? — округляются оскорбленные глаза. — Ты — и не можешь? Алишер виновато пожимает опороченные теми потаскухами плечами. — Это не моя вечеринка. Тут все строго по спискам. И по дресс-коду, к слову. — Какому? Ты в футболке ебаной. На ней, кстати, «choose your reality» написано. С каких пор этот придурок не выбирает ту самую? — Я не могу тебя провести, — упрямо повторяет Алишер. — Только если подождешь... — Ебать, — возмущенно вскидываются руки. — И что, я зря перся сюда пять часов ебаных? Как писать «скучаю» — это мы первые! А как... — Слав, помолчи. Дай подумать. — Я Артем. Он весь такой суетной, серьезный, почти не улыбается. Полностью в своих мыслях. Кажется, он даже недоволен: выражение, застывшее на его красивом лице, вызывает то ли неловкость, то ли злость. У него очевидно есть дела поважнее, и это пиздец обижает. Что может быть важнее. — Нахуй я вообще приехал, — обиженно разворачивается Марлов. А потом бьет двести двадцать. Алишер хватает молочное запястье. Вцепившись намертво, он склоняет кудрявую голову и долго на Славу смотрит. Сердце делает воздушный реверанс и чудом возвращается на место. — Тихо, — мурлыкает Моргенштерн. Он наконец-то улыбается. — Я же говорю «дай подумать», а не «уходи». Слава больше не думает. Он висит в знакомой хватке, разглядывая заулыбавшееся лицо, и только чувствует. А что он там чувствует, он не знает. — Смотри, — заговаривают красивые губы. — Мне тут еще часик поболтаться надо точно. Ты сможешь меня подождать? — Тут? — Марлов кивает на улицу. — Наверное. — Ты ахуел? — Ладно. Могу попробовать тебя через курилку провести. — Ну спасибо, ебать. Нутеллу и батон купи мне. — Что? — непонимающе хмурится Алишер. — Придурок. Молчат. Слабо улыбаются. Держатся. — Ну что, делаем? — черные глаза указывают на ресторан. — Нет, я еду домой. Пока. — Пока. Алишер дергает Славу на себя — тот немедленно сбивается с ног и чуть не падает. Стоит прилететь в знакомую грудь — сердце снова кувыркается, а ноги судорожно ищут землю. — Нахуя- — Пойдем. Обиженно фыркнув, Слава устремляется за лопатками. Моргенштерн ведет его по дорожке, вымощенной вокруг ресторана, то и дело кивая болтающимся на периферии незнакомцам. — Сними шапку, — просят на полпути. — Это нахуя? — Хоть немного приличнее будешь выглядеть. — Ага. Волосы назад. — Сними. — Ахуевший. Фыркнув, Марлов все-таки подчиняется. Непослушные волосы получают долгожданную свободу; они немедленно тормошатся теплым ветром и обнажают лоб. — Что хоть за ивент? — чайный взгляд бежим по скромным гостям за апельсинами. — Мой хороший знакомый открыл фонд. — Вот это скукота. — Люди собирают деньги нуждающимся. Поимей совесть. — Эти шлюхи с тобой тоже деньги собирают? Или зарабатывают? — Слава! Алишер останавливается и разворачивается. — Ты ебнутый? — Я Артем. — Не неси хуйни. Он придерживает какую-то невзрачную калитку, и Марлов проскальзывает на террасу. На ней тихо и спокойно: почти все столики пустуют, а на курилке поодаль собралось несколько улыбчивых человек. — Сядь тут, — Алишер останавливается у дальнего столика под апельсиновой ветвью. — Обслуживание веранды закончилось, так что к тебе не должны появиться вопросы. — Ныкаешь меня, будто закладку. — Садись. Да хули он такой серьезный. Громко цокнув, Славик падает на стул и паркует вино в центр стола. Он ловит на себе парочку взглядов с курилки — Алишер уже повернулся в их сторону и что-то там нажестикулировал. — Нормально? — он наклоняется к столу. — Не холодно? Посидишь? — Почему я не могу войти внутрь? — вместо ответа. — Там что, пересчитывают вас? — Ты бухой, — снисходительно улыбается Утренняя Звезда. — Ебанулся? Ни капельки. — Там в целом трезвое мероприятие. Ты со своей бутылкой не впишешься... Либо оставляй ее здесь. Скрестив руки на груди, Марлов косится на вино. Смотрит. Думает. — Ладно, подожду, — сдается он. — Если кто-то доебется — позвонишь. — На твой израильский номер не звонит. Роуминг. Алишер склоняет кудрявую голову, пряча смех. — Я же говорил, что ты пиздишь, — тихо заключает он. — Че? — У тебя есть мой номер. Снова сталкиваются такие разные взгляды. — Палагин дал, — находится Марлов. — Как скажешь. — Не веришь? — Верю, — вскидывает руки Алишер, отстраняясь от стола. — Верю-верю. Ради Бога, посиди, пожалуйста, спокойно. — Да больно надо мне тут носиться. — Я прошу тебя. Пожалуйста. Хочешь, еды принесу, сигарет, кальян там. — Неси. — Принесу. Просто не возникай. Потом пойдем гулять, бухать, баб ебать, что хочешь... Слава прячет улыбку за сморщенным носом и, отмахнувшись, улепетывает в маджонг. Алишер еще недолго стоит возле столика, как бы убеждаясь, что бомба не рванет. — Я очень рад, что ты прилетел, — произносит он перед тем, как уйти. Его спина растворяется в других, таких скучных и бесцветных. Он сцепляется с кем-то языками, галантно придерживает дверь очередным дамам... Забывает о Славе в секунды! Раз — и отвлекся, занялся делом. Совсем ахуевший. В знак молчаливого протеста Слава укладывает ноги на стол. С удовольствием заметив скривившиеся на курилке лица, он остаётся наедине с вином, дудкой и маджонгом, а чуть позже официант приносит ему тарелочку оливок и порцию Лего Дупло.

🧠✈️🫀

...И снова классное опьянение. Господь сегодня милостив. Свято место трезво не бывает. Слава давно схомячил все, что ему принесли, и в рекордные сроки выдундил все вино. Как ни крути, взгляды странно разговаривающих евреев его напрягали — никто не подходил и ничего не спрашивал, но было видно, что хотели. Наверное, Алишер выдумал какую-то воняющую жалостью историю про никудышного друга или что-то в этом духе. Маджонг сыгран во всех вариациях, переписка с Диларой, давно ничем не пополнявшаяся, заиграла новыми красками: нашлось, что обсудить. Она так и не поверила в то, что подобное расстояние можно преодолеть в настолько рекордные сроки. Всякое бывает, когда Бог на твоей стороне. Еще, правда, бывает скучно... Когда веранда вдруг начинает пополняться людьми, Слава понимает: обстановка располагает к контенту. Оставив жалкие пожитки на стуле, он вскакивает с места и выискивает в наплывших лицах нужное. Нет, нужного нет. Как только осознает — из ресторана разносится первый клубный аккорд. Музыка заходится рекордной громкостью; загорается оранжевый неон. Это он назвал приличным мероприятием? Ничего не понимающий Славик щемится к первому попавшемуся парню. — А...Э...Извините? В ответ снова что-то на иврите. — Sorry? — Yes, what's up? Слава, нахуй, Богу! — Excuse me, is the event over? Незнакомец кивает. — Yes. Now it's open for everyone. The night has begun. А где тогда этот придурок. Вежливо откланявшись, Марлов торопится к дверям. Попасть в ресторан оказывается плевым делом — тупой пацан из охранки так и стоит у главного входа. Внутри прохладно, громко и малолюдно. Новые люди постепенно поступают с другой стороны — этот город тоже умеет гулять, и это видно невооруженным глазом. Где же Алишер? Слава метается из угла в угол до тех самых пор, пока не обнаруживает его за отдаленным столиком. Он не один. Ему составляет компанию парень в симпатичной рубашке и с такими же симпатичными кремовыми кудрями. Они сидят на одном диване и доедают что-то сладкое; Алишер что-то рассказывает прямо в чужое ухо. Скандал. Марлов пулей срывается к столику. Чудом не снеся по пути парочку беззащитных, он прилетает бедрами в острый торец и раздражённо смотрит на развернувшуюся картину из-под лохматых прядей. — Ты ахуел? — сходу выдают его губы. Алишер и кремовый болван одновременно поднимают головы. Улыбка снова стирается с блядского лица — так ему и надо, сука. — Ты че расселся? Я тебя жду! — Тихо. — Какого хуя! Марлов обиженно шлепает по столу. Кремовый болван заметно смущается; этой же эмоцией он заражает звездного спутника. — Успокойся. Это Давид, основатель фонда, про который я тебе рассказывал... А это Слава. — Я Артем! — почти пищит оскорбленный. — Артем. Артем Готлиб. Познакомьтесь. Кудрявый болван вяло улыбается и первым тянет руку, и молочная ладонь, так уж и быть, ее пожимает. — Мы уже заканчивали беседу, — объясняет Алишер, явно сдерживая эмоции. — Я же сказал, что подойд- — Сигареты не будет? — обращается Слава к Давиду. Тот только плечами пожимает. — Не курю. — Жаль. У меня дудка села. — Может, спросите на баре?.. — Тут кроме тебя и Алишера никто по-русски не ля-ля. Я сяду, да? Поахуевали. Расселись. Распизделись. Ага, дела у них. Важные, что обосраться — почесать языками и мороженого навернуть. Марлов падает на диван напротив и демонстративно прожигает взглядом то одного негодника, то второго. Алишер пытается этому противостоять: примирительно улыбается, поджимая губы. Хуй там. — В общем, все прошло прекрасно, — Утренняя Звезда возвращается к своему дурацкому разговору. И снова он льнет к этому дебилу! — Мне будет очень интересно поучаствовать в акции этой, я вообще тотально на фокусе держу благотворительность сейчас. Добрые дела держат меня в тонусе... — Очень здорово, что ты меня понимаешь, Алишер. Я рад, что мы познакомились поближе... — Русскоязычной диаспоре лучше держаться вместе, как и всегда... — Ага, как там в твоей песне: «Лондон, Прага, Ницца»! Теперь Израиль, надеюсь, будет твоим домом... Вы когда-нибудь допиздите уже или как. Чудо небес! Кремовый болван затыкается, дохлебывает свой дебильный десерт и наконец-то уебывает. Алишер провожает его тошнотворно восхищённым взглядом. — Знаешь, какой он классный? — Утренняя Звезда тянется через стол, указывая вслед Давиду. — Вот это я понимаю, филантроп. Столько денег вложил в одну Африку, я когда узнал... — Мне похуй, — безжалостно обрывает Марлов. Он давным-давно скрестил обиженные руки, а теперь еще и подбородок вскидывает. — Нельзя было еще дольше меня на холоде держать? Я мог зайти внутрь! Или ты из-за него меня там держал? — Где я тебя держал? Мероприятие вот-вот закончилось. Собирался договорить, и гулять бы пошли. Взгляды вступают в первую драку. — У меня села дудка. — Есть павер. — Дай. Когда перед носом оказывается павер-банк, а во рту — никотиновое киви, все становится чуточку лучше. Но лишь чуточку. — Ты странный, — многозначительно заключает Слава. Танцпол за их спинами все стремительнее заполняется народом. — А ты — нет? — смеется Алишер. — Схуяли я странный? — Не пишешь мне два месяца. Возникаешь из ниоткуда, хотя секунду назад был в Дубае. Скандалишь на ровном месте. Пугаешь мне партнеров. Впрочем, — Моргенштерн подпирает подбородок кокетливой рукой. — Это, наверное, теперь твой стиль. Слава намеренно выдувает ему в лицо побольше пара. — Не забудь в очередной раз наябедничать Диларе, Азизу и всем этим... — А Лизе ты не ябедничал, типа? Придурок. Марлов снова готов показывать язык и скалиться. — Ты правда въебал кокаин? Вопрос под дых. Слава прячет недовольные глаза. — Тебя ебет? — Если это была шутка, это было не смешно. — Ебать ты сегодня зануда. — Я, нахуй, волновался. Он заметно расслабляется и, сложив руки, укладывает на них голову. Выглядывает из-под кудряшек. — А врал зачем? — Кто сказал, что я вру? — Не учи ученого. Я знаю, как себя ведут люди под кокаином. Марлов давится истеричной усмешкой. — Нет, Алишер, это я знаю, как ведут себя люди под кокаином. Утренняя Звезда поверженно цокает. — Ладно. Уделал. — Ты сказал, кальян есть. Выдуманный? — Ты еще не натусился? Сначала в Эмиратах, теперь еще тут. Я думал, мы погуляем. — А что, какие-то проблемы? Алишер дарит парочку медленных кивков. — Меня тянет бухать. Что-то новенькое. Слава аж из позы выходит; чайные глаза с любопытством заглядывают в мурлыкающее лицо. — Что за повод у нас? — Ты снова свалился мне на голову. Приду-урок. Марлов чувствует, как в животе собирается характерный букетик, а градусник дофамина разбивается от перегрева. — Случайно вышло, — попытка оправдаться. — У тебя всегда так. — Неправда! — У тебя все время все случайно, из ненависти или по приколу. — Алишер! — Еще и с Лизой затусил. Что, если я ревную? Его лисьи глаза добивают череду выстрелов. Сердце бьется в горле, а в шароварах и зипке становится нещадно жарко. — Ты сам хуй пойми с кем штаны просиживаешь, — уверенно парирует Марлов. — Уж извини, что я был немного занят в тот момент, когда ты телепортировался из другой страны. — Мог бы поторопиться. Я так часто тебя беспокою? — Зачем на этот раз? Нельзя такие вопросы задавать. Слава неопределенно фыркает вместо ответа. По всему телу гуляет накал — вино всасывается в кровь, и организму, кажется, нужно большего. Особенно трудно дышать — воздух забирает его блядское присутствие, сейчас кажущееся сном. Он был далеко-далеко, в другой стране, он был здесь уже два месяца, он жил здесь свою новую жизнь... И вот, он снова тут, лежит на своих пестрых руках, стреляет взглядом из-под кудрей, которые наощупь, наверное, в сто раз великолепнее того, что было на голове тогда... Смотрит, мурлыкает себе что-то, будто ничего не было. В очередной раз открещивается от прошлого. Ему как будто совсем без разницы на тот славин побег, на те его слова у Казбека, на все его по-настоящему странные поступки. Каким бы он ни был, он все еще здесь. Во что он играет? Чего добивается этим подозрительным всепрощением? — Въебать тебе за те двести сорок на Бентли. — Я уже говорил: сочту за честь. — Почему ты не злишься? — срывается с обветренных губ. — На что? — На меня. Слава буквально ебет ему голову. Он это даже по пьяни понимает. — Не знаю, — Алишер выпрямляется и мечтательно упирается в руку щекой. — Не могу. — Кому ты пиздишь. Перед глазами Бентли. — Я не вру. Сейчас я просто рад, что ты здесь. Со мной. — Да-да-да. — Я правда скучал. Скрежет. Чайный взгляд в секунду тает. Плечи просятся вниз и обмякают под грузом опьянения, становящегося вязким. — Я думал, ты после той истории не напишешь. Прости за те эмоции, ладно? Иногда бывают откаты. — Я тоже думал, что не напишу. Что-то происходит. Что-то новое. Слова вдруг начинают совпадать с мыслями: подобное в его присутствии было табу, но то, как он сейчас смотрит... — Но написал, — вздох смешивается с глупой улыбкой. Алишер тянет к нему свободную руку. — Да и прикольно, че. Еще и прилетел, совсем дурак. — Только чтобы ебальник набить. — Дай ручку. Спрятанные под стол пальцы как по команде заходятся дрожью. — Ты ебанутый? — смотрит Марлов исподлобья; улыбка немедленно покидает пьяное лицо. — Ага, — мурлыкают. — Ну дай. Делать так нельзя, вести себя тоже. Нужно было следовать блядскому плану — нахуяриться в Дубае, дошерстить с Лизой список смертных грехов Моргенштерна, а потом благополучно с ней же и переспать, ну или заменить ее любой другой девчонкой из пентхауса. Потом нужно было проблеваться, проспаться, вернуться в Алматы и заняться делом — проекты ждут. Шлифануть все это нужно было терапией, антидепрессантами и долгими разговорами с мамой, в которых не было бы места инфантильным глупостям и тоской по прошлому. Нужно было думать головой и не косплеить собственные ошибки, в прошлый раз перекорежившие жизнь на несколько бесконечных лет. Нужно было. Нужно было бы, если бы человек напротив был любым другим человеком с этой планеты. Вселенной. Но это он. Одна дрожащая рука хватает другую. В тела бьет тот самый ток — сильный и знакомый до каждой своей заряженной частицы. Пальцы сплетаются сами собой, будто всю эту долгую разлуку их жёстко тренировали на чужой коже, но рефлекс остался прежним. Забытое тепло бурным потоком возвращается: сначала внутрь, потом в грудь, а потом все тело заполняется до краев. Алишер сжимает ладонь крепче. Первый новый вдох — в унисон. — Ну вот, — доносится волнующийся голос Утренней Звезды. — Ты не умер. Слава во все глаза смотрит на целующиеся пальцы. — Умер, — глухо отвечает он. — Ты сам сказал. В Бентли. — Ну и все тогда. Значит, бояться точно нечего. Второй раз не умирают. И то, сука, верно. Накрывает что-то животное. Чем дольше руки остаются переплетенными, тем больше в тело переносится той самой энергией, дурнящей, будто отборный наркотик. Кокаин сосет хуй у того вещества, которое дарят его касания — он переносчик самого страшного в мире заболевания. Любви. И все становится по боку. На каждое «но» находится «грандиозно похуй». Былые обиды прячутся так глубоко, что кажется, будто их не было вовсе. Мир розовеет; сердце порхает как юная, впервые в жизни взлетевшая бабочка. В этот хрупкий момент Марлов наконец вспоминает, зачем вообще рождался с нервной системой, способной на такое блаженство. — Это пиздец, — на выдохе. — Согласен, — Алишер медленно ведет пальцем по тыльной стороне молочной ладони. — Согласен он. Придурок. — Да заебал ты. Схуяли я вообще придурок? — Чтоб ты- — Да-да, чтоб я спросил. Выучи новые фразочки, эти надоели. Хочется съязвить, но все больше хочется кое-чего другого. Так что язвы подождут. — Что делать-то будем? — Слава кое-как возвращает в голос легкость. Придурский Алишер отпускает его руку. Дебил совсем. — Ну, а что хочешь? — он поправляет свалявшуюся футболку. — Ну... — Как обычно разъебываться, да? — Да блять! — Я тебя понял. Пошли. — Куда? Алишер не отвечает. Он первым вскакивает с места, а на лице его расцветает та самая, такая долгожданная, расслабленная, конфетно-букетная, игривая улыбка — он светится изнутри и пахнет свободой. Как тут не вскочить следом. Слава следует за флером. Пьяная голова едва ли различает стороны света; ориентироваться приходится исключительно на знакомые плечи. Они ведут куда-то сквозь суматоху ресторана, вокруг становится только громче, живее, объемнее... — Ты спасаешь меня от пропажи без вести! — кричит Марлов, чудом уворачиваясь от попутных фигур. Алишер виляет кудрями и самодовольно усмехается. — Спасать детей — мой профиль. Из скучного банкетного зала они выскальзывают на танцпол. Он встречает их распаленными телами незнакомцев, приторным жаром и оглушительной музыкой. Музыка ушам совсем не знакома, и обычно это жутко расстраивает, но не теперь. Не с ним. С ним сейчас ничего не расстроит. Они останавливаются напротив друг друга на расстоянии вытянутой руки. Пространство снова наполняется невидимым электричеством. Это ведь сон, да? Это сто процентов сон. Смотрят. Молчат. Их то и дело задевают чужие дергающиеся плечи. Слава наскоро поправляет дурацкие штаны и облизывает пересохшие губы. Алишер взбивает кудри и оглядывается по сторонам, а потом, вскинув подбородок, стреляет в чужие глаза своими. На этот раз — не хэдшот. Он стреляет в сердце. Ну? Что ты теперь со мной сделаешь? Чем еще ты меня удивишь? «— Однажды я тебя завоюю». Я жду. Покоряй. И Алишер, мать его, покоряет. — Иди сюда, мальчишка. Он наклоняется, хватает Славу за руку и резким, почти диким движением тянет на себя. Две грудные клетки бьются друг о друга, будто звонкие тарелки в барабанной установке; два острых носа целуются своими кончиками, а между губами на секунду остаются жалкие миллиметры. Три года завязки со взрывом вырываются наружу в одном судорожном движении. Животный инстинкт — прижаться так, чтобы исчез зазор, через который успело просочиться так много боли. На воздух нет времени. На мысли — тем более. Крепкая рука Утренней Звезды ложится на худую талию, горящий взгляд падает сверху вниз. Искрой улыбнувшись, Алишер не оставляет Славе ни капли свободного места. Увлекает с собой, соединяет два тела в одно. Каждое движение его острых плеч, крупных бедер и твердого живота по полной отзывается импульсом в собственных упругих мышцах. Руки Славы, оказавшиеся на медовой шее, сами лезут в темный загривок, на котором расплавился и запекся давно уже не нужный лак. Он царапает затылок и жадно тянет воздушные кудри. Он правда настоящий. Кожа горит через одежду; становится настолько жарко, что появляется желание раздеться прямо здесь. В центре этого невыносимого танцпола. В руках этого невыносимого человека. Они кружатся в такт сбитым сердцам; дыхание снова и снова срывается. Точка невозврата наступает в миг, когда собственное тепло внизу живота сталкивается с чужим. Почувствовав то самое напряжение, Марлов издает тихий стон удовольствия, и тот немедленно растворяется в оглушительной музыке. Его никто не слышит, но он остается на горле: остается для того, чтобы повториться вновь и вновь. Игра продолжается. Алишер отстраняется и приближается, прижимает сильнее и отпускает. Всякий раз, когда Славе кажется, что сейчас его поцелуют, этого не происходит. Самые горячие моменты разрываются потоком прохладного воздуха, получаемого в полете от и к. Всякое чувство в разы быстрее мыслей. Ярость за потерянное время. Нежность. Первобытный голод. Страх, что если все кончится — наступит смерть. Не получается предугадать ни одно движение. Не получается поймать такт музыки. Не получается даже взять инициативу. Не хочется. Хочется только поддаваться. Отдаться. Блядский ты Алишер Моргенштерн. Все больше намокают пушистые пряди, окончательно пересыхают и наконец трескаются губы. Скулы начинает тянуть от постоянной яркой улыбки, а бедра, заметно уставшие от нереализованного желания, все бесконтрольнее колотятся. Обрывается та самая музыка: диджей занимается плавным переходом к другой композиции. Двое замирают в центре танцпола, тяжело дыша. Лоб Славы летит в мокрую грудь Алишера. Трясет, будто в агонии; Марлов смеется сквозь слезы, пока знакомые пальцы гладят его мокрую скулу. Это была отчаяннейшая из битв за украденные мгновения. Их танец длится всего несколько минут, но Марлов чувствует: этого более, чем достаточно, чтобы принять окончательное решение. Он определенно знает, чего хочет. Пора домой.

🧠✈️🫀

— Не догонишь! — Слава! Стекло! Со всей дури Марлов вписывается в стеклянную стену. Он был уверен, что там проем. Кто знал, что у подъездов есть двери? Заливистый смех. Славик хватается за мокрый лоб и разворачивается, чтобы упасть на стену всем весом. Уже через секунду к нему подлетает волнующийся Алишер — он отнимает молочную руку и внимательно разглядывает ушиб. — Ты куда летишь? — А у тебя дома есть Алиса? Моргенштерн хватает славины щеки, не позволяя тому расплыться лужицей. — Есть. — Реально? — сверкают чайные глаза. — Разъеб! Недолго думая, Марлов цепляется глазами за связку ключей, которая притаилась в алишеровой руке. Миг — ключи украдены. Газ в пол! — Слава! Так и несутся. Они залетают в подъезд; дверь громко хлопает за спинами, оставляя в замешательстве дедушку со щенком. Каким-то чудом Слава находит лифт — он притаился за странным белоснежным углом. Собирая на Овенсы весь песок, которые нанесли жители ЖК, он кувыркается к лифту и нажимает манящую наверх кнопку. — Какой этаж? — Угадай, — подоспевает запыхавшийся Моргенштерн. — Сорок второй? — Семнадцатый. Протяжно звенит кабина. Двое мчатся внутрь. Лифт пьяной стрелой устремляется вверх, а они расходятся по разным его концам и падают на стены спинами, пытаясь отдышаться. Третий. Четвертый. Пятый. Слава смотрит Алишеру в глаза, получая новую искру и порцию азарта. — Ты мокрый, как шавка. — А сам-то. Все волосы сбились в бесформенное нечто. Одежда прилипла к телу: Марлов давным-давно стянул зипку, и теперь она болтается на подвздошных косточках. Шапки нет вовсе: видимо, осталась на одиноком стуле в компании пустой бутылки вина. — У тебя правда есть Алиса? — Нахуя тебе Алиса? — А оливки есть? — ...Найдем. Взгляд Славы бежит вдоль по медовой шее, цветастым ключицам, твердому животу... Останавливается на тех самых бедрах. Возвращается к глазам. Язык просится вон изо рта и проходится по персиковой губе. Голова игриво падает вбок. — Славик, — низко смеется Алишер. Собственное имя, произнесенное таким тоном, выключает мозг. Марлов летит на Алишера вырвавшейся из клетки птицей. Ладони обхватывают великолепные скулы, глаза закрываются сами, а губы тянутся к другим, самым желанным в эту секунду. ...А потом происходит невероятное. Алишер берет его за трясущиеся плечи и мягко, но уверенно от себя отстраняет. В этот момент что-то в теле с хрустом ломается, а острые осколки разлетаются в мягкие ткани. Слава тут же распахивает блаженно закрытые глаза и меняется в лице. Такого просто не может быть. — Подожди, — тихо просит Моргенштерн, не отпуская чужих плеч. Подождать? Может, он переживает, что кто-то войдет в лифт? — Дебил? Все уже спят, — смеется Слава, облизывая жаждущие губы. — И мы почти приехали. — И правда, почти приехали. Пойдем. Ладно, хуй с ним. Хочет томить — играем. Почти не теряя прыткости, Славик первым выскакивает из лифта. Разыскав квартиру по чистой интуиции (Алишер два раза указывает на нужную дверь), Марлов самостоятельно отпирает замок. Он у Алишера дома. Получается, ну, реально дома. Не в отеле, не в странном домике на островах. В его обители. Если бы Слава не был намертво пьян и возбужден, он бы, наверное, нашел бы время на комплимент. Уже с порога веет реальным жилым пространством творческого человека... Перевалочный пункт, где человек постоянно собирается то ли на гастроли, то ли детей спасать. Идеально гладкие белые стены — просто и по делу. Крупноформатный керамогранит на полу — брутально и практично. Аккуратная кухня без излишеств — неожиданно для человека, ежедневно предпочитающего готовить. Хотя, может, он уже разлюбил. И ни одной тебе бутылки. Ни одного пакетика, шприца. Бывает же. ...Кому не похуй на эту ебучую квартиру. — Алиса! Включи Моргей.. Моргер... Моргенштерна! Алишер только-только пересекает порог — Слава с грохотом захлопывает за ним дверь. — Включаю: Моргенштерн. Осторожно, это не для детских ушей! — доносится из глубины комнаты. — Тебе нельзя, — смеется Алишер. — Пошел нах- И снова вступает она. «Последняя Любовь». — Ты снова куришь, снова слезы на твоих щеках... Не разуваясь, Славик пулей летит вглубь незнакомой квартиры. Чудом огибая стеклянный стул, кресла и коробки с неизвестным содержимым, он держит курс на расстеленный диван в глубоком синем — на нем красуются хрустящие мятые простыни и такие же мятые подушки. Полнейший кайф. Без всяких комплексов он прилетает на белье спиной. Им пахнет катастрофически. — Пообещал, что я всю жизнь буду любить тебя... — Славик лыбится пустому потолку. — Я рэпер, зай, мои слова не стоят ни-ху-я! Вскинув руки, он звенит ключами в такт инструменталу, который, к огромному сожалению, написал не он. — Ты где? — кричат в темноту. — Где и должен быть! Не включай ебаный свет, а? На все похуй. Слава набирает в легкие побольше воздуха. — Последняя любовь! Пепел на ПРОСТЫНЯХ! Он снова вскакивает, будто ужаленный. Принимается крутиться по квартире, то и дело что-то задевая, но все-таки не роняя. Ставшие любимыми аккорды царапают череп; внутрь их не пустят. Им место в сердце. Автопилот приводит к Алишеру. — Чем ты занят? Тот уперся в кухонные столешницы и, кажется, наощупь занимается пополнением воды в фильтре. Он заебал. Конкретно. — Сука ты ебаная. Повернись ко мне и сделай, что хочешь. Молочная рука врезается в столешницу. Тело податливо изгибается, готовое, кажется, ко всему. Пьяный взгляд находит влюбленный. — Слав. — Что, нахуй? ...Он вымораживает. Вместо того, чтобы страстно на Марлова наброситься, чтобы поцеловать его своими прекрасными губами, чтобы хотя бы взять за талию как тогда, в ресторане, Алишер просто берет его за руку и, вежливо улыбаясь, ведет к прихожей. Что за пиздец. Обмякнув до состояния губки, Марлов плетется следом. Он моментально прекращает гореть снаружи, но пульсации внутри становятся только ярче и назойливее. — Разуться надо. И верни ключи, я хоть дверь закрою, — просит Алишер у двери. — Воришка. Марлов вяло тянет веселую связку, надеясь, что ключ каким-то чудом не подойдет, и им придется вернуться в ресторан, чтобы найти потерянный. Подходит, к сожалению. Еще бы. Да пошел он нахуй. Марлов наклоняется, чтобы расшнуровать Овенсы, но понимает, что не способен на это. Тело конкретно шатается, и он бы определенно шлепнулся на пол, если бы в последний момент не поймал Алишер. — Тише. Замолкает и Марлов, и Алиса. Поддаваясь на каждое движение, Слава позволяет усадить себя на кресло. Забавное, красное, в стиле Эро Сааринена, кажется... Теперь Алишер копошится в его ногах, а сам он тяжело дышит, пытаясь сложить два и два. Не выходит. — Ты что творишь? — вот, что слетает с заплетающегося языка. Этот вопрос режет темноту на живую. Слава чувствует, как застывают пальцы Алишера в его шнурках. — Что такое? — вместо ответа. — Ты издеваешься надо мной? — Слав. — Ты почему меня морозишь? Безответно. — Отстань. Грубо оттолкнув Алишера, Слава тянется к первому попавшемуся выключателю. Когда квартиру заливает неприятным светом, он наклоняется к кроссовкам и принимается рваными движениями освобождаться от обуви. Молчит еще. Придурок. Не перестает удивлять. Бросив кроссовки в первый попавшийся угол, Слава уходит в комнату. Обида сочится из каждого его жеста. Он обиженно заставляет Алису заткнуться, обиженно хлопает чужим холодильником, вынимая оттуда такую же чужую завалявшуюся колу. Обиженно падает на стул. Обиженно бьет в стол локтями. Обиженно делает первый углекислый глоток. Алишер проходит в комнату следом. Помедлив, он почти крадется к столу и присаживается по другую его сторону. Молчат, но недолго. Слава просто не может сдерживаться. — Ты издеваешься надо мной, да? Это у тебя игра такая? Мгновение: голос срывается на крик. — Зачем ты творил все это? Чтобы оттолкнуть меня? Чтобы отвергнуть сейчас? Ты зачем вообще все это делаешь тогда? — на языке отчаяние смешивается с колой. — Думаешь, это прикольно? Смешно? Или что? — Ничего такого я не думаю. — А что ты тогда думаешь? Недопитая кола летит прочь со стола, пачкая пол. Славик вскакивает и огибает стол, чтобы оказаться ближе. Он и не вспомнит, когда в последний раз был настолько зол. Не вспомнит, когда в последний раз его так бесчеловечно обламывали на полпути. ...Да нет, вспомнит. С ним он вечно зол. Блядский порочный круг. — Послушай меня, пожалуйста, внимательно, — спокойно начинает Алишер. Он пытается взять Славу за руку, но тот отдергивается, будто обжегся. Марлов с пьяным вызовом заглядывает в бессовестные глаза напротив: ему даже интересно, каким будет оправдание для подобного свинства. — Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть. Я не издеваюсь над тобой. Я правда не издеваюсь. — Ага. Оно и видно. — Послушай. — Что тут слушать? — пренебрежительное фырканье. — Ты не хочешь меня и играешь, как тебе тольк- — Я пиздец тебя хочу. Ты даже не представляешь, насколько. Марлов осекается. Усмешка тут же пропадает с лица, а поза становится чуть менее агрессивной. — Чего? — Ты слышал, — пытается улыбнуться Алишер. — Ты мне пиздишь. — Слав. — Да что? — Посмотри вниз. Взгляд Марлова немедленно падает туда, куда было велено. Алишер определенно не пиздит. — Я тебя вообще, нахуй, не понимаю. То ли слишком пьян, то ли потерял вместе с шапкой половину мозга, раз не понимает. Марлов уже не так сильно злится на Алишера, но начинает злиться на собственную недалекость. — Дело в том, — медленно продолжает Моргенштерн. — Что у меня теперь есть одно правило. Этого еще не хватало. — Ну-ка. — Я... Короче, я не сплю с пьяными. Вот это оскорбление он сейчас в Славу запустил. — Я что, по-твоему, настолько нажрался, что не смогу трахаться? — округляет глаза Марлов. — Я, по-твоему, нихуя не стою в постели, если выпил? Ты хоть зн- — Я не об этом! — теперь кричит уже Алишер. — Ты можешь меня дослушать хотя бы сейчас? Послушай меня! Сраженный криком Славик неосознанно подчиняется. Он закрывает рот и значительно умеряет пыл. — Дело не в том, что с тобой что-то не так. С тобой все так. Ты безумно красивый и, я уверен, я знаю, ты прекрасен в сексе. Я знаю, — железный удар на этих словах. — Знаю, Слава. Но по пьяни люди не могут дать активного согласия. Не только ты, не потому что ты невменяемый и так далее. Это правило у меня одно на всех. Пауза. — С тобой это правило соблюдать сложнее всего, если тебе интересно. Молчат. Тяжело дышат. — Поцелуи включаются? — ...Да. Прости, но теперь это только так. Ага. Щас, нахуй. Волосы назад. — Знаешь, что. Набравшись смелости, Слава шагает в область непозволительной близости. Он оказывается между чужих бедер и предусмотрительно хватается за край стола: не даст себя оттолкнуть. — Слав. — Я не знаю, что за невменяемые приключения у тебя были до меня... — голос дергается. — Между мной и мной. Я не знаю, почему у тебя родилось это правило. Ты, видимо, во всех отношениях теперь слишком правильный. Святой. Я понял. Слава наклоняется ближе. Похуй. Похуй. Похуй. — В отличие от некоторых, я привык уважать чужие принципы и границы. Я знаю, каково это, когда через твои решения нагло переступают. Но сейчас… — Перестань. — Нет, — отчаянно мотается мокрая голова. — Нихуя. Сейчас я просто попробую тебя переубедить. Кто знает, может, у меня получится? — Слав- Момент. Марлов ловит его, будто снитч, и зубами влетает в песочную шею. Не секс, не поцелуй. Лазейка на страницах строгого кодекса. Влажная шея Алишера немедленно заставляют взвыть все тело. Слава бессовестно хватает его за волосы и прижимает еще ближе. В огромных штанах становится жарко и влажно, а по телу бегут миллиарды мурашек. Срабатывает. Алишер ломается и податливо обмякает. Его руки вступают в рискованную игру. Почувствовав родные пальцы в собственных волосах, Слава издает первый тихий стон. Тихий — понятие относительное... Он разносится по молчаливой квартире и эхом отлетает от стен. Секунды разжижаются в вечность и сворачиваются в жалкие мгновения одновременно, животное желание берет верх над последними крупицами здравого смысла. С ним, кажется, года три такого не было. С мучительной тоской отставая от шеи, Слава хватает Алишера за плечи и заставляет его встать. Увлекая все ближе к дивану, он продолжает тормошить шоколадные кудри, наконец-то ставшие доступными, и смело смотрит в самое сердце черных глаз. Рваные шаги прерываются у постели, и, ничего не боясь, Марлов позволяет спине снова упасть на простыни. Алишер увлекается следом. И снова губы ищут шею. — Пре-, — тяжело дышит Утренняя Звезда, из последних сил отстраняясь. — -крати. Слава прекращает. Прекращает кусать. Но руки он держит в темных волосах, а ноги, которые сами разъехались в стороны, врезаются по обе стороны от чужого твердого живота. — Не передумал? — смеется Слава, сдувая с лица непослушную прядь. — Нет. — А чего не встаешь? Молчат. — Ты реально сомневаешься, что я хочу этого? — Марлов игриво ерзает под Алишером. Одна из его рук оставляет волосы и тянется к кромке чужой футболки. — Ты пьян, — повторяет заезженную пластинку Моргенштерн. Его крепкие руки, уперевшиеся в диван, колотятся под весом возбуждения, в правдивости которого у Славы не осталось сомнений. — Ты тоже. В каком-то роде. — Вот именно, — часто кивает Алишер, чуть не давясь воздухом. — Я тоже. — И что? Я вот не боюсь твоего опьянения. И что, я тебя не л- — Что ты меня? Сука. Сука. Сука. Вот это Слава чуть, нахуй, не выдал. В его глазах мелькает искра шока, волнения и трепета. Страха, пожалуй, тоже. Но не отрицания. — Я всегда, — пользуясь моментом, Марлов залезает под футболку и ведет холодной ладонью по чужой бархатной груди. — Отдаю отчет своим словам. Даже когда пьян. Космос. Космос. Космос. — Это твой самый, — почти рычит Утренняя Звезда. — Сука, легендарный пиздеж- Слава резко перемещает руку на пах; Алишер осекается и смешивает свое ненужное слово со стоном. Этот низкий звук, горячий, как гейзер, немедленно Славу доводит. Будит в нем что-то еще более зверское. — Всегда. Я клянусь тебе, — тянется сквозь закушенную губу. — Я всегда отдаю отчет своим словам. — Убери руку. — Убери сам. — Слав. — Алишер? — Ты невыносим. — Я клянусь тебе, — повторяет Марлов, перемешивая смех с возбуждением. — Я осознанно согласен. — Ты не можешь... Худенькая рука проскальзывает под ремень и хватает желанный до смерти член. — Я клянусь. Алишер застывает, прикрыв глаза. Он запрокидывает голову к потолку, плотно сжимает губы, видимо, чтобы сдержать какой-то еще более прекрасный стон. Марлов во все глаза наблюдает за мимикой на самом красивом в мире лице, чувствуя, как собственное тело с ног до головы горит. Он всегда получает то, что хочет. Он всегда достигает своих блядских целей. Всегда... — Ты трижды поклялся в том, во что сам не веришь. Лжец. И ударились об землю небеса. На лице Алишера рождается самая настоящая ярость. Он хищно вырывается и перекатывается на спину. Тяжело дыша, Моргенштерн пялится в потолок, пока ошарашенный Марлов поворачивает на него обмякшую голову. — Ты чего? — Того. Лжец ебаный. Кровь стынет в жилах. Возбуждение как рукой снимает. Тишина немедленно начинает душить. Слава в немой растерянности наблюдает за тем, как Алишер глубоко дышит, пытаясь, кажется, успокоиться. Он то и дело заламывает руки, то вытягивается в струнку, то съеживается, группируя мышцы живота. — Объясни, — требует Марлов. — Сам не знаешь? — Объясни. Их мокрые плечи прижались друг к другу, как последний форпост близости. — Объясни. — Мне хватило тех разов, ясно? «Тех разов». И снова какие-то грехи, о которых ни сном, ни духом. Слава рефлекторно вжимает голову в плечи — готовится получить оплеуху. Алишер набирает побольше воздуха. — Сначала наш первый поцелуй. Ты забыл, да Бог с ним уже, — отмахивается Утренняя Звезда. — Но что было в апреле, а? Апрель. Апрель. Апрель. Игра на грани. — Ты переспал со мной, а потом сбежал на три блядских года! И вернулся злым на меня, будто я сам Дьявол. Самое обидное, что он прав. Слава первым вскакивает на возбужденные ноги. Схватив забытую на подушке дудку, он мчится к стулу — физически необходимо осесть где-то подальше. — Я пиздец, как не хочу повторения истории, — последняя пуля находит свою мякоть. Зачем. — Тогда я был трезв! — защищается Славик. — Как раз-таки тогда ты был пиздец, нахуй, пьян, просто не алкоголем. Алишер тоже встает со злополучного дивана. Расправив смятую Марловым футболку, он торопится за водой, которую совсем недавно заботливо фильтровал. — И сейчас ты пьян, — продолжает Моргенштерн. — Ты совершаешь ебануто импульсивные поступки, в которых страшно шаг влево, шаг вправо сделать. Понимаешь? «Ебануто импульсивные поступки». Сколько еще он будет обвинять в том, что кто-то ведет себя, как он? — А как еще с тобой, сука, можно? Ужаленный в самое сердце Слава дергается на стуле. — С тобой работают только импульсивные поступки! — в голос вступает распоясавшееся сердце. — Нахуй мне нужны нормальные отношения с человеком, который мнит себя Богом? К нему оборачиваются широко распахнутые черные глаза. — Нахуй мне это казино, где я всегда проигрываю? — ничуть не смущаясь, продолжает Марлов. — С тобой уже и потрахаться, сука, нельзя! Его голос снова срывается на крик. Все одно. — Это смешно! Блядский Алишер Моргенштерн не может потрахаться без обязательств по каким-то призрачным причинам! — Успокойся. — Поуказывай! Дудка летит в него. Не долетает, правда: шлепается в метре. Из каждого микрожеста сочится все больше обиды. Глаза наливаются кровью. — Я прилетел из блядского Дубая, чтобы развлечься, и тут в уравнении появляются какие-то, нахуй, обязательства! — расходится трясущийся Слава. — Какие тут могут быть обязательства, когда ты всю, сука, дорогу воздуханишь! Теперь их ярость перекликается. Хоть что-то в этой квартире обоюдно. — Я? Алишер вооруженно на Славу шагает. — Это я-то воздуханю? — во весь голос возмущается он. — В тот ебучий день ты благодарил меня за наши отношения. Ты назвал их величайшими. Я спросил тебя, злишься ли ты, а ты сказал проехали. Ты просил меня не делать себя виноватым. Назвал все, что между нами было, прекрасным опытом, о котором ты не жалеешь. Ты, ты и ты сказал: хватит измерять настоящее прошлым. ТЫ! Рвано выдохнув, он громко приземляет на столешницу опустевший стакан. Из всего его тела сочится злость: вязкая и страшная, она лишь подпитывает собственную. Черные глаза добираются до сердца и пробуждают тот самый инстинкт. Марлов чудом удерживает крик в горле. — Я хотел себя убедить, вот и все. Себя и теб- — Напоследок я просил у тебя прощения, — Алишер не дает договорить. — И ты, сука, меня простил. — Я сказал «прощай», — ледяным тоном отвечает Слава. — А не «прощаю». Становится все сложнее улавливать суть разговора. Впрочем, едва ли это нужно: русло всегда выворачивается в направлении старых обид. Больше ему течь некуда. Алишер долгие секунды молчит, разглядывая трясущийся силуэт Славика. Наверное, он не хочет говорить вовсе... Слава тоже не хочет. Он хочет получить эмоцию и съебаться. И все же они говорят. — И что мне сделать, нахуй, чтобы ты меня простил? — голова Алишера устало склоняется набок. Тупой вопрос. — Если бы я только знал. — Ты правда не понимаешь, почему я был таким тогда? Ты же, вроде, умный мальчик! Это «мальчик» ощетинивает по-новой. Марлов с вызовом вскидывает брови — готовится слушать очередные оправдания. — Раньше, Славик, я хотел тебя тупо присвоить. Боялся тебя потерять, — полилось. — Но больше я не боюсь тебя терять и не хочу тебя присваивать. Попизди. — Ты свободен. Для меня ты давно отдельный человек, а не средство заполнения дыры блядской. Сука. Сука. Сука. Это звучит настолько хорошо, что поджигает новую волну возмущения. — Ты мне пиздишь, — горит короткий фитиль. Алишер презрительно размыкает губы. — А ты мне. — Как же ты меня заебал. Импульсивный порыв; Марлов вскакивает со стула и судорожно разыскивает на полу дудку, словно она способна хоть как-то облегчить положение. В спину летит до смерти уставший тон. — Ну что я, сука, сделаю? — рвет хрупкую тишину Алишер. — Меня надо, сука, распять, чтобы ты двигался дальше? Что я должен сделать для того, чтобы ты мне поверил? — Сам сказал, что завоюешь! — рычат в ответ. — Почему ты спрашиваешь это у меня? — А кто еще хозяин твоей головы? — Ты! Дудка летит в рот, а Слава летит обратно к столу, на котором сейчас так не хватает бокала. Есть только тупая разрисованная ваза, пустая от цветов. — Я, сука, умоляю тебя, — давится водой Алишер. — Я уже говорил. Открой глаза и посмотри на эту жизнь. — Что же я увижу? — язвительная усмешка. — Что она, нахуй, продолжается! Легко же говорить просветленно-завязанным. — Конечно! — корпус подается вперед, а скулы сводит от напряжения. — У тебя она бьет ключом! Все при себе- — Напомни, это тебя выгнали из страны? Это ты, нахуй, развелся? Это у тебя отняли всю недвижку, может? Может, это у тебя ебанутые проблемы с наркотой? — Очень просветленно — мериться проблемами, как хуями! — Это тебя, сука, бросили по телефону? Сердце ухает в живот. Время застывает для того, чтобы перенести туда. Эмоции смешиваются, и становится окончательно непонятно, какие чувства превалируют. Лицо пустеет. Душа прячется. — Пошел нахуй, — холодно давит Слава. Ладони сами собираются в кулаки. — По ебучему телефону, — распаляется Утренняя Звезда, бросая стакан в раковину. — А потом пропали, будто ничего не было! И это у меня жизнь бьет ключом! Может потому, что я ахуеть, сколько для этого сделал? — Заткнись. И вдруг вместо подчинения — протест. — Попробуй заткни. — Заткнись! — упрямо повторяет Слава. Сейчас полетят тарелки. — Давай, заткни, — вскидывает подбородок Алишер. — Заткни, сука, голос фактов. От фактов одно название. — Я тебя ненавижу, — презренный ответ сквозь стиснутые зубы. — Ага. Знаю. Хочешь, чтобы я тебя тоже ненавидел? Он невыносим. Слава вскакивает, хватая со стола дурацкую вазу. Большая и тяжелая, она плохо укладывается в руку — не по нем ноша. — Хочу, чтобы ты- Алишер отталкивается от столешницы и шагает ближе. — Что? — наклоняется бессовестная голова. — Умер? Уже проходили, Славик. — Не называй меня так! Игра должна потерять одного игрока. — Заткни. Тонкая рука взлетает невидимой вспышкой. Ваза летит через всю комнату, будто пушечное ядро. Бух. Прямо в живот. Алишер рефлекторно за него хватается — будто поможет. Потом складывается пополам без единого звука; он открывает рот, но воздух заканчивается на полпути. Ваза упала на пол — от нее откололся край, а сама она покатилась в угол, жалобно звеня. Слава в немом оцепенении смотрит на руку, которая только что предала его сердце. — Придурок, — будто из-под воды доносится слабый голос. — Мне ее девочка, которая раком болела, подарила. — Подарит новую. — Она умерла. Добивочное. Знакомый аффект снова отступает, но поздно. Страшное дело сделано, и бежать от него некуда. Проснувшись, Слава срывается в места — он мчится к съежившемуся на полу Алишеру и тоже падает на колени. — Сука. Сука. Сука. Цветастые руки оплели пресс и вовсе не хотят его показывать. — Почему не увернулся? — голос дрожит вместе с руками. Алишер поднимает болезненно прищуренный взгляд. — От тебя? Жаль, что осколок от вазы не попал в колено. Жаль, что самолет сегодня не разбился. Жаль, что Алишер не уехал из ресторана раньше. Жаль, что в Израиль дали визу. Жаль, что не разбилась Бентли. Ебануто жаль. Слава пытается встать — его руки уже сделали все, что могли. Полусогнутые ноги вдруг предают. Вместо того, чтобы разогнуться и дать такую нужную опору, они обмякают и наливаются онемением. — Алишер, — шепчет Марлов, хватаясь за большое плечо. В глазах темнеет от нехватки кислорода. Вино просится наружу. Потеряв слабое равновесие, он падает, и в следующий же миг его ловят. — Чш-чш-чш-чш, — родные руки обвили беспомощную спину и прижали к груди. — Что такое? Что случилось? Кроет. Сердце бешено колотится, в груди больно. Не хватает воздуха — безумно хочется сделать глубокий вдох, но не получается. Кружится голова, выступает липкий пот. Накрывает животный ужас. — Я сейчас умру. Алишер прижимает его сильнее. — Дыши, — просит он, убирая с побледневшего лица волосы. — Дыши, дыши, дыши... Славу несколько долгих минут дербанит на части. Подогнув ноги, он инстинктивно прижимается к Алишеру и пытается не умереть. Рваное дыхание сопровождает дрожь, и лишь мысль о том, что происходящее знакомо, держит в сознании. На этом свете. С ним такого годами не было. Алишер бережно гладит его волосы, глядя прямо в глаза. Он шумно дышит — кажется, пытается напомнить, как это делается. На его лице нет ни толики паники, которая красуется на собственном. Лишь теплое спокойствие, прекрасно видимое и без улыбки. Это спокойствие возвращает к жизни. Наконец дыхание начинает нормализоваться. С глаз сходит поволока ужаса. Марлов тянется смахнуть слезы — надобность пропадает, потому что это делает он. — Воды хочешь? Немедленно проступают новые. Слава судорожно поворачивается и прячет лицо в ужаленном животе Алишера. Прижав колени к крепкому боку, он тихо плачет в мокрую футболку, пока любимые поглаживания перемещаются от головы к спине и обратно. — Что же с тобой такое... — медленно вздыхает Утренняя Звезда. Громкое шмыганье. — Возле тебя постоянно все хуево, — выдавливает Марлов. Он тут же заходится новым жалобливым плачем. Алишер тихо смеется, тормоша непослушные славины волосы. Его руки, такие теплые и трогательные, все больше унимают болезненную дрожь. — Да ладно, встретишь ты еще того самого. Сказал тот самый. В него зарядили его же вазой, а он сидит, макушку виновнику чешет. В него вообще много, чем зарядили сегодня. Облепляет стыд. — Прости, — отнимается от футболки Слава. Губы поджимаются и дрожат: боятся в очередной раз сказать что-то фатальное. Уязвимость, цветком раскрывшаяся в груди, обнажает самые нежные, давным-давно не троганные ткани. Алишер медленно наклоняется к этой уязвимости. — Ничего страшного. Все мы люди. — Прости, — ломается голос. — Я же говорю, ничего страшного, — с улыбкой повторяет Алишер. Его рука отнимается от макушки и опускается на молочную щеку. — Правда? — чайные глаза распахиваются шире. — Ага. Дурной ты, Славик. Алишер игриво тыкает в маленький нос. — Вазу заклеить можно, а прилетело не очень сильно. Из тебя так себе метатель, если интересно. На Клик-Клак не ходи — опозоришься, а потом еще шокером ударят, не дай Бог. Все шутки шутит... Это пиздец. Ничего и не остается, кроме как посмеяться. Вперемешку с плачем, правда. Плачет Слава еще долго: приходится. Если бы перестал, пришлось бы уходить из рук. И снова пол в осколках, белое полусладкое в теле, скандал в воздухе. Все одно. Только вот... — Так тебя Артемом или Славой называть? — Славой. — Супер. Но если что, я не против Артема. — У меня теперь тоже две музыкальные личности. Как у тебя Алишер и Моргенштерн. — Ага. Алишер, Артем, Слава, Моргенштерн... Куда ни пойду — кругом имена.