tell me

🔇 [ Эффе́кт Пигмалио́на — психологический феномен, при котором убеждения и ожидания одного человека относительно другого подсознательно формируют поведение, заставляющее этого человека оправдывать ожидания. Иными словами: наши прогнозы о ком-либо становятся самосбывающимися пророчествами. ] 🔇

Говорят, «из двух зол выбирай меньшее». Забыть или помнить? Забыть — значит, потерять себя. Помнить — потерять покой. А покоя, если честно, уже давно не было.

🏔️🏞️🫒

14.06.2025

10:00am

То, что мама назвала «хорошим санаторием», скорее напоминает турбазу. Дурацкую такую, исконно русскую, вполне южного характера. На ресепшене сидит бабушка за стеклянным аквариумом, постоянно чешущая ноги и смотрящая «Давай поженимся» с грузинскими субтитрами. В домиках — как в духовке. Если это «Президентский люкс», то президент, пожалуй, умер в год рождения любимой бабушки Люды. Фреон в кондиционерах, наверное, съели в качестве мороженого: дует отвратительно. Окна, конечно же, выходят на Юг — злополучное cолнце долбит весь вечер. Шезлонги пахнут пролитым разливным, бассейн слишком теплый, в воздухе нет ничего, кроме жары, комаров и пыльцы, с которой удается выживать только в компании Зиртека. Вместо СПА здесь есть каморка с пластиковыми бочками, в которых доживает свои лета морская соль. Массажем занимается некий дядя Гигла, которого всех хвалят... Слава не понял, за что. Этот жирный чувак постоянно пахнет потом, ходит босиком и больно давит спину локтями, норовя сломать ее в очередной профилактический раз. Целыми днями льется солнечный кипяток. Ночами льется чача в соседских домиках. Еще тут кидаются нардами, а дети собирают цикад в трехлитровые банки для того, чтобы потом выпустить их массовой атакой в первое попавшееся место. Интернет ловит только первые половинки сообщений... Ну, ладно, может быть, Слава утрирует. Тем не менее, на то есть веские причины. За минувшие четыре дня Марлов хорошенько запекся на солнце — до корочки. С каждой секундой ему все сложнее видеть в происходящем вокруг хоть какие-то плюсы. В начале отпуска они еще находились: просторный дом с романтичной верандой и удобными кроватями, присутствие самых близких и любимых женщин — бабушки и мамы, — вкусная еда. Может быть, тут действительно есть то самое натуральное вино, изобилующее целыми букетами нот... Сейчас же дом напоминает баню, так как сплит-система больше не вывозит сорокаградусную жару, близкие и любимые женщины бесят все более настойчивыми попытками опекать, полюбившийся шезлонг сломали дети, да и шашлык задрал. Утро четырнадцатого числа должно было стать лучом света в темном царстве — обещали дождь и шведский стол. Наебали дважды. — У меня будет рак кожи, — ноет Марлов, косясь на бабушку из-за тонированных линз. Они лежат на соседних шезлонгах под палящим и беспощадным. Вокруг снуют дети из соседнего домика, каждый — с водяным пистолетом. Эти пистолеты пару раз стреляли Славе в живот... Крики в ответ были знатными. — Тема! Сплюнь! Не говори ерунды, — тут же отчитывает бабушка. — Тебе полезен витамин Д. Бледный, как поганка. — Я не бледный нифига. Я уже пирожное картошка. — Лежи. Полезно. Один хуй что докажешь. Промямлив что-то в край недовольное, Слава снова прячет лицо под журналом. Больше всего на свете он мечтает запрыгнуть в свои шаровары, схватить ноутбук и свинтить из этого кипящего котла в тбилисский отель, а потом и в Питер. Но нет, он же обещал. Из-за этого дурацкого обещания, данного без обмозговывания, все планы встали с ног на голову. Премьера «Эльфа» состоялась накануне — оставшееся до пятницы время не было потрачено впустую, и рукастые ребята из самого надежного круга сотворили чудо. К моменту выхода нареканий не осталось — релиз оказался внезапным только для создателей, и вовсе не для прогретой публики. История получилась полноценной, атмосфера — настоящей, слова — громкими и запоминающимися. Красиво, талантливо, живо. А потом этот ебучий псевдо-санаторий отнял долгожданную возможность разъебаться в Питере. Не было ни закрытой, ни открытой премьер — все перенеслось на ближайшее, но совсем не одаренное конкретикой будущее. Так что вот, приходится торчать тут, бегать за мобильным интернетом или подключаться к древнему вай-фаю, неуклюже принимать поздравления, разглядывать реакции и мечтать о том, чтобы понедельник отъезда наступил поскорее. Терпения все меньше. — Почему я делаю это, если не хочу? — риторический вопрос сам вылетает из горла. Бабушка Люда театрально вздыхает. — Что ты не хочешь? Нежиться на солнышке? Отдыхаешь же... — Ага. У меня нос сгорел. — Мазался бы побольше. — Я мазался! Но я чихаю и постоянно его тру! И вообще, ты знаешь, что я ненавижу жару. — Скупнуться надо, знаешь, как хорошо станет? Расстраивать бабушку совершенно не хочется, но с каждым днем все сложнее этого не делать. Марлов не понимает логики подобных событий и не поймет никогда — стоило всего лишь выбрать приличное место. Таких в Тбилиси сотни, на вкус и цвет каждого. Но нет, нужно обязательно соваться в местечко, о котором знает только Господь Бог и бабушка, которая бывала здесь в восемьдесят пятом. Все липнет и чешется. — Я не доверяю этому бассейну, — брезгливо морщится Слава. — Почему это? — Кто знает, откуда они тут воду набирают. — Ой, — сетуют под ухо. — Зажрался ты совсем. Вода ему не нравится. Чистая, как слеза! — Собачья? — Артем! — Баб, мне очень жарко. — Тебе вечно жарко. Кто ходит летом в зимних штанах? Чудо в перьях! — Они не зимние! — Я слепая, что ли? Я смотрела этот начес- — Опять собачитесь? У шезлонгов появляется довольная мама. Ее руки, как и всегда, заняты пакетами с продуктами из местных лавок. Веселые глаза, обрамленные морщинами, выглядывают из-под огромной шляпы, длинные русые волосы собраны тонкой палочкой, а худое тело прикрыто ярко-желтой накидкой в пол. — Лад, он опять жалуется на бассейн, — тут же ябедничает бабушка. — Баб. — Не нравится бассейн — поедем в город, — пожимает плечами мама. В следующий миг Славе на живот приземляется пара пестрых брошюр. Как приземляется — тут же прилипает. — Что это? — опасливо хмурится сын. Ничего хорошего, это явно. — Едем на экскурсию, — с гордостью и предвкушением объявляет мама. — В город. Собирайся. Будем смотреть местные достопримечательности. Чего? — Чего? — округляются чайные глаза. — В плюс сорок? Нарисованный на брошюре тур-автобус вызывает тошноту заочно. — Во-первых, на улице плюс тридцать четыре, — ничуть не смущенная мама присаживается на край соседнего шезлонга. — А во-вторых, в автобусе есть отличный кондиционер. Будет комфортно и интересно, как ты любишь. Отметим «Эльф 1»! Ага. С харчо и древними кирпичами. Концептуально. — Там и пробки баллов сто. — Нормально там! Город ждет Артема. — Это надолго? — вялые пальцы отнимают бумажки от пресса. — Это через час и до заката. Это уже ни в какие ворота не лезет. — Даже не надейся, — Марлов отбрасывает брошюры под ноги. — Я не поеду. — Тема! — Не по-е-ду. Хочется вина. Много. И под землю, чтобы перестать чувствовать это въедливое, будто белизна, пекло. — Ты ведь обещал, что мы вместе съездим на экскурсию! — мама смотрит на вскочившего сына жалобным взглядом. — Я сколько ждала, пока ты альбом свой доделаешь? — Если ты забыла, я из-за тебя в Питер не полетел вовремя, — парирует Марлов, так и мотая головой, будто та стала флюгером. — Мы договаривались на этот отпуск заранее! Ты сам так построил свои планы... — Я не хочу кататься по городу в жарищу! Возьми бабушку! — У бабушки сегодня солевые ванны, — недовольно напоминает мама. — Я хотела в первую очередь с тобой! Ты целыми днями взаперти, только на этот шезлонг выходишь... Мы так мало разговариваем... — Я никуда не поеду. — Тём…

🏔️🏞️🫒

...Женщины, что с них взять. Третий час тур-автобус слоняется по узким улочкам Тбилиси. Третий час здесь нечем дышать, негде покурить, не о чем поговорить и подумать, нет Интернета и нормальных розеток. Сказка. Из хорошего — посещенные за утро места оказались не такими уж плохими. Славе вполне понравилась площадь Свободы — он видел ее и до этого, но теперь про нее рассказали парочку занимательных фактов. Инжировое ущелье тоже привлекло внимание — во-первых, там было прохладно, а во-вторых, зеленый разрез в склоне был симпатичным. Мост Мира тоже ничего — интересная стеклянная волна над Курой, соединяющая Старый город с Новым, прозрачная до головокружения. Из плохого — все остальное. Зачем вообще понадобился автобус? Этот вопрос не дает покоя поныне. Невооруженным взглядом Слава измерил, что пешая экскурсия была бы в разы эффективнее и динамичнее. Пробки замедляют перемещение вчетверо, и теперь автобус уже полчаса стоит возле моста Мира, ни на минуту не приблизившись к следующей точке — канатной дороге до крепости Нарикала. — Катался когда-нибудь на канатной дороге? — не преминует поинтересоваться мама. — Да. — Правда? Где? — В Нью-Йорке. — А... Душно. Кожа липнет к кожаному чехлу сидения. Гид бубнит что-то про древнейшую церковь, мимо которой они должны проехать — в ушах уже давным-давно вата. Слава откидывает голову к потолку — в глазах плывет. Не-ет, так его точно вывернет. Марлов возвращает взгляд к окну. Он принимается бесцельно разглядывать соседний ряд, делящий с ними бесконечную пробку. — Здесь повсеместное проклятье на тему кондиционеров? — ноет он, обмазывая стекло испариной со лба. — Тебе опять жарко? — Ужасно. — А зачем штаны такие напялил? На, попей. Слава рваным движением забирает пресловутую бутылку. — Потому что ты сказала, что тут будут нормальные кондиционеры, — процеживает сын, закипая снаружи и внутри одновременно. — Нормально все дует, зачем выдумываешь? — Давай откроем окно... — Там жарче. И то, сука, правда. Гид заходится новым абзацем с бумажонки о достопримечательностях, а Слава почти заходится детским рыданием. Красный нос все больше зудит и колет... И вдруг на каком-то из концов Земли падает звездочка. Верующие любят говорить, что Господь всегда посылает то, что у него просишь, но для того, чтобы это получить, нужно это заметить. Как в притче про затопленную деревню — один из жителей сидел на крыше и отказывался от лодки и вертолета со словами «меня Бог спасет», а потом оказалось, что это и было спасением Божьим... Вот такой вот бред вспыхивает в ничтожный миг, когда глаза, прилипшие к чуть менее мертвому соседнему ряду, напарываются на белоснежную Бентли. Да ну. Реально? Дыхание перехватывает немедленно. Слава застывает, крепко прижав рюкзак к мокрой груди; он бежит взглядом по красному сигналу светофора, удерживающему Бентли совсем рядом, в соседней полосе. Сквозь стекла он вырисовывает две знакомые фигуры, одетые в светлые майки. А потом видит номера и вскакивает. Мозг отключается. — Меня сейчас стошнит, — тараторит Слава, суетливо разворачиваясь. Задремавшая было мама немедленно активизируется. — Что такое? — пугливо распахиваются ее глаза. — Сблюю сейчас, вот что! — Марлов судорожно протискивается к проходу, вминая мамины ноги в свои. — Ты куда?! У меня пакетик есть! Слава уже летит к водителю. — Откройте, — требует он, с замиранием сердца глядя на красный сигнал светофора. И слыша, как мама поднимается с места следом. — Извините, здесь нельзя высаживать пассажиров- — Я сейчас на тебя наблюю! — скандал выплевывается в раскаленный воздух; зубы инстинктивно скалятся. — Извините, но мы- Кого ебет. Слава ломится к двери и с разбега влетает в нее плечом. Он открывает рот, чтобы развернуть скандал на новом уровне, но не приходится: заметно испугавшись оказаться ответственным, водитель позволяет двери раскрыться. Кроссовки впечатываются в раскаленный асфальт. Прижав рюкзак к груди, Марлов мчится вокруг автобуса. Под яростные гудки он суетится между близко остановившихся машин, готовящихся трогаться. Бежать. Бежать. Бежать. Синий Мерседес. Зеленый БМВ. Дурацкая белая Бентли. Славик впивается в ручку и уже через миг падает на свободные задние сидения. — Поехали! — командует он, во все глаза глядя на маму, несущуюся за ним по только что протоптанной дороге. Ебучий красный! Поток не едет; он, сука, даже не крадется. С передних сидений обернулись два ошарашенных лица. — Че пялитесь? — Марлов таранит янтарные очки придурка за рулем. — Поехали! — Куда? В бампер Хаммера? — Али- — Я куда денусь? Что случилось? — ПОЕХАЛИ! Алишер подчиняется. Торопливо оценив обстановку, он хватается за коробку и руль, а потом с оглушительным визгом берет курс левее. — Встречка! — орет Азиз, пытаясь вмешаться в управление. — Еблан, две сплошные!.. Бибиканье становится оглушающим. Алишер не обращает на него внимания; оттолкнув руку Нуриллаева, он набирает неприличную скорость и опережает пробку через встречную полосу. Мама и автобус стремительно остаются позади. Несколько секунд смертельной взлетной полосы; под визг ошалевших от наглости встречных авто Алишер чудом втискивается в положенный поток через пару сотен метров. В салоне воняет жженой резиной и, кажется, сыром Гауда. Играет старый альбом Платины. Температура — не выше двадцати градусов. Тело уже успело покрыться мурашками, а взмокшие волосы начали характерно холодить. Молчат. — И куда мы таким составом? — доносится с водительского. Марлов пожимает плечами. — Объяснишься? — Нет. — Понял. В громогласной тишине они проводят минуты дороги в неизвестном направлении. Алишер с Азизом то и дело переглядываются; первый улыбается, второй возмущенно подбрасывает брови и кривит губы. Проспект Церетели кажется бесконечным; пейзажи за окном не меняются совершенно — кофейни, музеи, магазины и университетские корпуса. Слава упал на мягкую алькантару, и вставать с нее он не собирается. Уложив согнутые ноги друг на друга, он молча рассматривает потолок и чувствует, как тело, клетка за клеткой, наконец-то охлаждается. ...Такие дела. В один момент передним местам надоедает загадочно молчать. Ни один, ни второй не донимает вопросами; это отдает странным спокойствием в груди несмотря на то, что мама разрывает телефон. — Так вот. Я не договорил. По-сравнению с Тель-Авивом здесь ебать дешево. Даже эта бестия, — характерный шлепок по рулю. — Обходится мне в сущие копейки. И это прикольно, потому что... Потому что здесь нет и пластмассы Дубая. — Дубай, он да, правда очень пластмассовый. — Во-от. Здесь не так. Атмосфера в духе Израиля как раз. При этом дешево, а еще русских полно. — Ну, в Тель-Авиве такие кварталы тоже не редкость. — Да, но сама страна... Вообще не СНГшная. Понимаешь? — Наверное. — Я люто кайфую, короче. Думаю, по мне видно. Смеется. Низко и довольно до чертиков. — Движение, правда, пиздец, — жалуется Азиз. — Старый город, что ты хочешь? — Могли бы на метро махнуть. — Куда ты все торопишься? — Алишер наклоняется к другу; Марлов не может не заметить его непослушные кудри. И чуть-чуть их поразглядывать. — Никуда, — хихикает Азиз. — Ну и все, епта. Поползли дальше. Так и ползут; двое лениво ворочают языками, перебирая повседневные темы, а Слава так и не торопится объясняться. Он пишет маме односложное смс о том, что пошел в аптеку и дышать воздухом, получает новую пятерку зловещих дозвонов и, вздохнув, включает любимый режим фокусирования. Правда, нынешний объект фокусировки убил. Проходит еще, кажется, полчаса ползком, а потом Бентли заворачивает на огромную парковку перед Гудвиллом. — Слав, — Алишер выглядывает из-за сидения. Ой. Это имя не произносилось днями. Марлов поворачивает голову на голос. Чайные глаза врезаются в янтарные линзы и зависают на других, больших и добрых. — Пойдешь в магазин? — Что? — В магазин. — Ну... Ладно, ситуация стала слишком странной. Почувствовав это на костях, Слава заставляет себя подняться и распрямить спину. Смущенно придвинув рюкзак к боку, он кивает Азизу в знаке приветствия и даже пытается не хмуриться. — А вы куда? — первый вопрос, пришедший в голову. — Мы? — Алишер переглядывается с телохранителем. — Если честно, я это не выговариваю. — Степанцминда, — помогает Азиз. — Куда? — морщится Марлов. — На Казбек, короче, — объясняет ему Алишер. — К Узенюкам. Мы там дом сняли. Они уже там, а мы тут музыку писали, задержались, ну и... Вот, собрались. — Понятно. Даня об этом даже не уведомил. Вот она, дружба — спасибо, хоть с альбомом поздравил. — А ты-то расскажешь, откуда взялся? — смеется Моргенштерн, подаваясь чуть ближе. — Что случилось? Слава неопределенно фыркает. — Ничего. Просто... Тут и слов-то не найти. — ...Зажарился в автобусе. В голове носятся всевозможные молитвы о том, чтобы эти двое не донимали расспросами. Совсем не хочется никому ничего объяснять. Себе тоже. — Понял, — кивает Алишер. Помолчав, он легко пожимает плечами, свободными от рукавов, и укладывается на подголовник. Его дурацкие кудри размазываются по алькантаре, а не менее дурацкие губы расплываются в беззаботной улыбке. — Планы есть? — А что? — Если нет, поехали с нами. Вот так, значит. — С вами? — глупо переспрашивает Марлов. — Ага. Ты же, вроде, любишь горы. Абсолютно ничего этого придурка не смущает. — Далеко? — скептически хмурится Слава. — Часа три. Там прохладно зато. Он ни на миг не отводит свой беззаботный взгляд, и это, к огромнейшему удивлению, вдруг начинает вынимать из колес палки. — Ну, я, в целом, давно не видел Даню, — тянет Марлов, хватаясь за рюкзак, как за спасение. Он делает вид, что проверяет его содержимое на предмет необходимых вещей, но на самом деле сейчас необходимости, походу, нет ни в чем вовсе. Сны с температурой сорок. — Ну так? — донимают спереди. — А тебе лишь бы добиться своего, — фыркает Марлов, вдруг улыбаясь. — Ага. Что с носом? Тебе идет. Придурок. Славик откладывает рюкзак. Приняв самый важный вид, на который способен, он ведет взглядом по молчаливому Азизу. — Ну, если Азиз не возражает, то, может быть, и поехали. Аминович смотрит на него так, словно тот по-китайски заговорил. — Это разве мое дело? — искренне удивляется он. — Да. Я не хочу доставлять неудобств. — Ты нас всех чуть не убил на дороге, — фыркает Азиз. — Справедливости ради, за рулем сижу я, — встревает Алишер. — Так что кровь была бы на моих руках, друзья. — А тебе, я вижу, лишь бы руки замарать, — Аминович закатывает глаза и, получив в ответ смешок, возвращается к теме. — Ну, раз ты спросил, то я не против. Слава выдерживает многозначительную паузу. — Ладно. Раз так, тогда... Странной природы вздох. — Поехали, получается. — Отлично. Летим за мясом, — довольный Алишер первым выпархивает из салона. — Посижу, — Азиз шлепается на сиденье, с удовольствием потягиваясь. — Не пойдешь? — удивляется Марлов. — Ты же его охраняешь, вроде? — У меня выходной сегодня. — М. — Какие-то вопросы? — Ты и в будни так себе работаешь. Не без удовольствия ухмыльнувшись, Слава торопливо выскакивает из салона. Улица встречает полуденной жарой, но после первоклассного охлаждения она даже приятна. Бред. Бред-бред-бред. Бре-ед. Вдвоем парни устремляются ко входу в Гудвилл. — Тебе за вещами не нужно? — Алишер скептически оглядывает черную, как нефть, футболку Марлова. — Там холодно. Странно... Так странно идти с ним вдвоем. — Нет. — Окей. А куда ты ехал вообще? — Не твое дело. Запрокинув голову, Моргенштерн тихо смеется. Он прикрывает глаза, и в этот короткий миг Слава безнаказанно разглядывает белоснежную майку, облизывающую каждый изгиб огромного тела, льняные брюки, очерченные тонким ремнем, и легкие кеды, так сильно контрастирующие с его огромными Рик Овенсами. Как обычно вырядился, будто на парад. Клоун. И вообще, он стал какой-то совсем огромный. Слон в посудной лавке, не иначе... — Как твоя щека? — само слетает с губ. — В порядке. До свадьбы заживет, — Алишер подхватывает одну из огромных тележек. Марлов только фыркает. — Ты уже развелся. — Обязательно нужно было позаботиться и тут же вспомнить травмирующее событие? — Никого не напоминает? — Иди уже, — Моргенштерн останавливается перед дверьми, галантно указывая на них рукой. Слава тут же оттормаживается. — Пропускаешь? — Как видишь. — Зачем паясничать? — Ну, — пожав плечами, Алишер послушно проходит первым. — Если тебе больше нравится за моей спиной, я ничего не имею против. — Я... Э! Ты ахуел? Сморщив зудящий нос, Марлов вприпрыжку несется следом. Пара стеклянных дверей целуется за контрастными спинами, Гудвилл встречает свежей зеленью, выпечкой, огромной винотекой и толпой суетливых кавказцев, которые, кажется, все чаще косятся на двух беспрестанно переговаривающихся парней. — Алишер! Моргенштерн! Можно сфотографироваться?.. Эта фраза звучит раз двадцать, и все двадцать раз Славе приходится отпрыгивать на несколько метров, лишь бы нигде с этим придурком не засветиться. Не хватало только запачкать в нем новенький альбом.

🏔️🏞️🫒

— «Я ненавижу этот трек» — про Алишера? Это первое, что спрашивает Азиз, когда парни возвращаются с забитой доверху тележкой. Это из машины и играет. — Ты дебил? — Марлов возмущенно пялится на Аминовича. Сжатая в руке бутылка белого полусладкого так и просится в голову телохранителя. — Да что? — выбравшись из салона, Азиз идет к багажнику, на помощь к Алишеру. — Что у вас с головами? Вы оба постоянно находите какие-то ебучие смыслы, которые я не вкладывал! — Да я спросил просто! — Да иди нахуй! Под однобокие скандалы Азиз с Алишером укладывают пакеты. Марлов помогать не собирается; он прикарманил себе вино, твикс и корнерсы, а остальное — не его головная боль. Он вообще обижен. На Даню, правда, а не на этих, но какая разница. — Все купили? — Нуриллаев паркует последний пакет. — Или еще куда надо? — Все. Отправляемся, — Алишер косится на наручные часы. — Время не вода. Кто за руль? Пока Азиз равнодушно жмет плечами, Слава требовательно скрещивает руки на груди. — Такое дело, короче. Меня укачивает на заднем, — кивок в сторону Бентли. — Ну, садись вперед, — отвечает было Алишер, но Азиз тут же возмущенно вмешивается. — Нормально, ебать. Меня тоже, если что, укачивает! — Тебя? — фыркает Слава. — Ты там сколько катался! — А сам-то? Ты вообще на автобусе ехал! — Боже, — Алишер толкает тележку прочь от машины. — Друзья, вы чего? Давайте я сяду сзади. Азиз тогда за руль. Не дожидаясь ответа, он проходит к задней двери. — Еще и права качаешь, — то ли в шутку, то ли всерьез негодует Азиз. — А сам-то, — щетинится Слава. — Вы идете или как? Одновременно вздохнув, парни занимают передние места. Пока Азиз настраивает под себя водительское, Марлов разваливается на огромном пассажирском. С удовольствием вытянув ноги, он обнимает бедрами бутылку вина и вылавливает из огромного кармана телефон. — Куда скинуть за вино? — небрежно бросает он. В Гудвилле карту приложить не дали. С заднего ряда доносится хрустящая возня с твиксом. — Во-первых, ты знаешь мой номер. — У меня только российский. — Ты пиздишь. Во-вторых, скинуть не получится. Слава оборачивается с недовольнейшим видом. — Почему же? — Зайчик украл мои онлайн-банки, — глупо улыбается Алишер. — Ты дебил? — Беспредельщик он, зайчик этот. Интересная, сука, намечается поездочка. Весь Гудвилл приходилось вести себя прилично, чтобы ничьи глаза ничего эдакого не подумали, но здесь, в этой прохладной машине... Здесь Алишер тут же начинает свои авторские поползновения. Что к чему вообще. — С альбомом, кстати, сердечно поздравляю, — добавляет Моргенштерн, устраиваясь поудобнее. — Спасибо, — сухо брякает Марлов, с тоской понимая, что налички при нем нет; все осталось у мамы. — Ксюша вписалась, как родная. Интересный перформанс. — Это не перформанс, а стиль. — Крутой стиль, — встревает сосредоточенный на зеркалах Азиз; Бентли медленно покидает парковочное место. — Напомнило мне юность. — Ты в юности зависал в гламурных клубах Москвы? — Слава хлопает воздухом из упаковки корнерсов. — Я в юности Эм-Ти-Ви смотрел. — У вас в узбекских степях был телевизор? — Я тебя сейчас высажу, — щетинится Аминович, предусмотрительно сбавляя только что набранную скорость. — Прости, — смеется Слава сквозь корнерс. — Малолетнее хамло. Если ты забыл, я в Москву в семнадцать лет переехал. И да, я зависал в гламурных клубах Москвы, пока ты в первый класс ходил. — Уделал, — заключают сзади. Марлов высокомерно фыркает и отворачивается к окну. Какое-то время им еще приходится поболтаться в пробке. В отличие от опыта с автобусом, нынешнее положение дел совершенно не раздражает — Интернет стал стабильным, жара осталась исключительно на улице, а вода из мини-бара отлично леденит горло. Каждый отвлекается на свое. Слава понятия не имеет, чем занимается Алишер сзади, но оттуда пропала даже возня. Сам он продолжает копаться в комментариях и отвечать менеджерам, а Азиз наваливает кавказских мотивов из мафона и рулит, внимательно и комфортно. Все становится еще лучше, когда черта города остается позади. Глазам открывается великолепный зеленый пейзаж, перемешанный со снежными пиками, отвесными каменными склонами и реками. Молочные и темные, они время от времени переплетаются, будто косы. Тут и там пасутся коровы и овцы, то и дело вырастают деревушки — домики с плоскими крышами, старые церкви, придорожные кафе с мангалами. Кое-где даже можно разглядеть водопады, похожие на тоненькие серебряные нити. Бентли принимается за долгожданный стабильный подъем над уровнем моря. Жизнь — странная штука, но, кажется, она налаживается. — Уснул, — доносится до ушей голос Азиза. Слава отвлекается от директа. — а? — Алишер уснул. И правда. Проследив взгляд Азиза, Слава обнаруживает свернувшегося в смешной клубок Моргенштерна. Его очки шлепнулись на пол, а кудри спрятали лицо от любопытных взглядов. Ровно вздымается и опадает большая грудь; его безмятежность кажется почти ненастоящей. Марлов зависает взглядом на янтарных линзах, и что-то вдруг заставляет протянуть к ним руку. — Мне идет? — Слава раскрывает козырек и внимательно смотрит в зеркало. — Да, — кивает Азиз. — Хоть что-то на тебе не похоронное. — А сам-то. Вечно в черном. — У меня работа такая. А у тебя — жизнь. Недовольно покосившись на водительское, Марлов снова распластывается на своем сидении. Очки перемещаются с переносицы на лоб, руки тянутся к телефону, но интернет пропадает снова. Правда, дело уже не в дурацком роуминге, а в географии. Сначала это расстраивает, а потом заставляет по-настоящему открыть глаза. Горная дорога, со всех сторон окруженная гордой южной красотой, все больше и больше опьяняет. Сердце бьется чуть чаще: вдохновение смешивается с расслаблением, о котором за последние дни было напрочь забыто. И вдруг компания уже не кажется странной... Огромное плечо слева знакомо так давно, что долго странным оно быть не может. Красиво. Вкусно. Комфортно. Ничего себе. — Азиз? — Тут нельзя останавливаться. — Че? — Ты в туалет хочешь? — Нет. Какой еще туалет? — Слава потягивается за твиксом в подлокотнике. — А что тогда? — Хотел спросить, как дела, — недовольно заканчивает Марлов. — Ты? — Что за реакции? — ровные брови тянутся вверх. — Я что, не могу спросить, как у тебя дела? — Ты — не можешь, — ухмыляется Аминович. Он внимательно входит в очередной поворот серпантина, ведущего выше. — Схуяли? — Слава инстинктивно вжимается в дверную карту. Слепые зоны всегда его пугали. — Ты со мной даже не здороваешься. — Не ври. Сегод- — Кивнул ты мне сегодня, а не поздоровался, — парирует Аминович. — Мало того, что ворвался в чужие планы, так еще и характер показываешь. — Хочешь прочитать мне лекцию о дурных манерах? — С тобой невозможно разговаривать. Молчат. Слава нервно ерзает в кресле, боясь каждого поворота чуточку больше, чем предыдущего. А еще, чем больше он смотрит на знакомый профиль, тем сильнее чувствует странную безымянную эмоцию. Терпеливый вдох. — Ладно, может быть, ты прав, — почти по слогам выдавливает Марлов. — Знаешь, раз уж мы здесь... Если тебе есть, что сказать, скажи. Азиз задумчиво постукивает большими пальцами по рулю. — На какую тему? — На мою. Меня. — С каких пор тебе интересно? — Раз спрашиваю, значит, интересно, — янтарные очки снова шлепаются на переносицу. Марлов стягивает кроссовки и, подобрав ноги, укладывает на колени покорную голову. — Ну, хорошо, — наконец кивает Азиз. — Только договоримся на берегу: ты не закатываешь истерик и не оскорбляешь ни меня, ни мою жену, ни моих друзей... — Давай уже. — Договорились? — Я похож на отморозка? — округляются чайные глаза. — Что мне сделала твоя жена? Зря он это сказал. Азиз многозначительно хмыкает. — Мало ли. Всякое было. — Было и было, — смущенно бурчит Слава. — Это вообще была белка. — Я-ясно. Просмеявшись, Азиз собирается с духом, и, подобрав композицию поспокойнее, разражается на почему-то ставшее интересным мнение. — Ты меня расстраиваешь. Вот, что я думаю. Что-что, но это звучит реально неожиданно. Марлов щурится из-за янтарей. — Поясни. — Помнишь наш разговор в ванной? Хэдшот. Не первый за последние дни и, кажется, далеко не последний. «— Что же тебе помогло? — Марлов уже сросся с водой в ванне, совсем не двигается. — Ну, как сказать, перемены. Перезагрузка. Звучит очень плохо, если честно. Слава совсем не хочет приходить к такому плачевному выводу. — Мне Джамиля во многом помогла, — Нуриллаев с любовью вспоминает свою вторую половинку. — Я в ней отдушину нашел в то время. И Алишер, он тоже помог мне справиться. Я ведь с ним на концерте Вани познакомился. Мы как-то с первых секунд поняли друг друга. Подружились, если это можно так назвать. — Алишер мне тоже очень помог. Помог. Но не сейчас, а когда-то бесконечно давно. Тогда, когда забрал в Москву, когда пылинки сдувал, когда советовал другим артистам, когда увез в Нью-Йорк. А сейчас все иначе. Однако... — Я не могу позволить себе перемены, — грустно произносит Славик. — Не могу перезагрузиться. — Не обязательно же бросать Алишера. Совсем не обязательно. Я... немного о другом. — Да? — Тебе просто надо заняться собой. Прочувствовать, что у тебя внутри сломалось, и, ну, починить это. Я это как-то так вижу. — А если с Алишером что-то случится, пока я буду копаться в себе?.. — Славик смотрит на Азиза с какой-то большой надеждой, будто тот знает ответы на все вопросы. — Не ты его бодигард. Не ты.» — Помню, — глухо отзывается Марлов. — Я вот все время этот разговор вспоминаю. Уголки сердцевидных губ удивленно протягиваются вниз. — Я тебе тогда много, чего наговорил. Особенно про вот это «заняться собой», — педаль газа вдавливается чуть сильнее. — Знаешь, я сказал это, потому что я правда так думал. Вокруг происходил какой-то кошмар... Пожалуй. — Я видел, как ты выгораешь, как живого места от тебя не остается... Ты так плакал, я как услышал однажды, потом сам грустил. Блять. Крупные руки коротко дергаются; Бентли чудом не угодила в ямку. — Ты, в общем, на глазах таял, ты не жил считай. Просто обслуживал его болезнь- — Его, — перебивает Марлов. — А не его болезнь. — Нет, болезнь. Его тогда с нами особо не было. — Знаешь, так можно кого угод- — Не перебивай меня. Слава заставляет себя прикусить язык. Становится слишком интересно, пусть доводы и раздражают. — В общем, про «заняться собой» — я не это имел в виду. Уж точно не расставание по телефону. Да ты сам подумай, ушел от него — и что? Кем ты стал? — голос Азиза становится все более уверенным. — Разве собой? Разве это ты? — Именно. Это я. Приятно познаком- — Ты врешь. И снова перебиваешь. — Да потому что ты бред како- — Хочешь сказать, что ты — это мрачный чувак в шапке-гондончике, который орет на друзей, оскорбляет женщин и провоцирует драки? Ты — это тот, кто желает мучений и смерти? Эта блядская фраза и до его ушей добралась. Какая же Алишер ябеда. — Судишь меня по одному дню? — с вызовом тянет Слава, стараясь не выдать волнения. — По тому, что видел. Я уж не знаю, что было у вас с Кариной, что вообще происходило за эти годы, да и не мое это дело... Узенюки что-то говорили, но я не верю словам. Да и не нужны слова, у тебя все по глазам видно. Расфилософствовался. Слава неопределенно хмыкает, цепляясь взглядом за не внушающую доверия ленту отбойника. — И что же ты видишь? — спрашивает после вязкой паузы. — То, что ты злой. — Может быть. — Ты очень злой, и эта злость тебя самого жрет. И снова это «ты потерял свет». — Да с чего вы все это берете? — С того. Думаешь, что стал свободным, а на самом деле максимум тюрьму сменил. — Какая еще, нахуй, тюрьма? — закатывает глаза Марлов, сходя с ума от градуса бреда в услышанном. — Ну а что? — упрямится Азиз. — Раньше ты был заперт в нем, а теперь заперт в своей ненависти к нему. По-моему, это даже хуже. Повисает вынужденная тишина; Нуриллаев тянется за водой и проверяет сон Алишера, а заметно взведенный Слава прячется в дудке. — И вот эта твоя мода не здороваться, это что вообще? — продолжает Азиз, прочистив горло в окошко. — И на концерте этом, и потом, на студии... Я все понимаю, я его человек, я с ним и все такое. Но я разве с тобой не был? — Ну, ты не был моим телохранителем, — твикс стал каким-то пресным. — Да причем тут работа? — бедный руль получает по бокам. — Я тебе душу открыл! Мы жили вместе! Я думал, мы друзья, а в итоге ты бросил не только его, но и меня вместе с ним! Пауза на то, чтобы умерить пыл. — Ладно, понимаю, все понимаю, но не здороваться... Славик удивленно рассматривает чужое напряженное лицо. Он не ожидал услышать что-то подобное. Прошло так много лет, они с Азизом, как ему казалось, никогда не были близки, а уж тем более странно слышать о подобных обидах со стороны тридцатипятилетнего дядьки... Почему-то становится стыдно. — Слушай, я был на нервах, — попытка оправдаться. — Без настроения был. Ни с кем общаться не хотелось. — Да я понимаю. — Не думал, что тебя это так заденет. — Иногда я думаю, что все это — моя вина. Из меня плохой советчик. Я так вам всякого насоветовал, потом насоветовал Алишеру Лизу... — Азиз пускается в словесный пляс с новой силой. — Это ведь я посоветовал тебе уйти, и поэтому ты ушел... — Это было поводом, а не причиной. — ...А в итоге ты несчастный и одинокий. Делаешь странные вещи. — С чего ты взял, что я несчастен? — вскидывает руки Марлов. — Откуда вы все это берете? У меня все в пор- — Зря я вообще тогда полез не в свое дело. Я ведь просто охранник. Кажется, Азиз шмыгает или что-то в этом духе. Испугавшись, что водитель сейчас расстроится настолько, что Бентли вместе со всеми ее обитателями окажется в кювете, Слава решает не встревать с возражениями. Он позволяет услышанному мнению бултыхаться в и без того забитой голове, и мнение это слово за словом начинает всасываться в кровь. «Несчастный и одинокий». Ну-ну. На безопасном на вид участке дороги Марлов не сдерживается и хватается за нить убегающего разговора. — Ну, зато Алишер, похоже, по вашему мнению в полном порядке, — с ухмылкой выдает он, ведя взглядом по спящей Утренней Звезде. — Сейчас — может быть, — соглашается Азиз. — Сейчас? А когда он был не в порядке? — Слав, ты правда не понимаешь? — А что мне понимать? Пацан прожигал жизнь, а потом заделался в праведники, потому что прожигать стало скучно и нечего. Звонкая тишина, в которой Азиз нервно тянется за водой. — При мне такого больше не говори. Слава скептически щурится. — А то что? — Не говори. Обстановка снова становится напряженной. Это уже смешно: каждый первый защищает Алишера, будто родного ребенка, несправедливо оговоренного гадким дядей из темного перехода. Все, от мала до велика, от дурного ведущего концерта до совсем не дурных Узенюков, считают своим долгом устроить Алишеру блядское промо... Не унимаются и ныне. — Ты не был с ним все эти годы, — чеканит Азиз; слова отчаянно разят Лешей. — Ты не видел, сколько он плакал. Ты не видел, как он боролся с зависимостями своими. Как он проходил терапию... Как он менялся. Да нихуя ты не видел. Ты был занят своей жизнью. Как ты можешь судить? Та же песня. Все одно. — Я увидел более, чем достаточно, — упрямо отвечает Слава. — Когда? Вы года полтора были знакомы. — И? Это дохуя. — Прошло шесть. В очередной минуте молчания песня Платины сливается с сопением Алишера. Слава бесцельно бьет коленками друг о друга, и этот набат идеально совпадает с набатом сердца. Последнее вдруг теряет сказочное спокойствие, образовавшееся в тот момент, когда периферийное зрение окружили горы. Теперь оно бьется странно — прытко, живо, быстро. Раза по четыре в две секунды. — Все вы меня осуждаете, — вздыхает Марлов, откладывая оставшуюся палочку твикс. — Не, я тебя не осуждаю, — мотает головой Азиз. — Нет? — Я на это права не имею. Я знаю, что ты реально натерпелся, прошел через Ад и все такое. — Я рад это слышать, — Марлов чувствует неожиданно сильное облегчение. Сейчас он смотрит на Азиза чуть наивнее обычного. — Но Ад, он, знаешь, не личный джет, — заключает Нуриллаев. — Все мы через него однажды проходим. — Жаль, что мой был его авторства. — И что ты тогда здесь делаешь? Нельзя такие вопросы задавать. — Так уж вышло, что в потоке мне попались вы, — недовольствует Славик, дуя губы. — Ну, получается, есть вещи похуже Алишера Моргенштерна. Марлов вопросительно заглядывает в лицо Азиза. — Автобус без кондиционера, например, — поясняет Нуриллаев. В животе вдруг дергается смешинка. — Сука, — хихикает Марлов, прилетая макушкой на подголовник. — Нет, это пиздец! — Азиз улыбается и возмущается одновременно. — Как заехать за чебуреками нормальными — неудобная развязка, страшно ментам попадаться! Как Славик заноет — две сплошные, встречка, красный! ...И красное полусладкое — тоже.

🏔️🏞️🫒

Три часа поездки пролетают незаметно. Действительно, что тут замечать, когда находишься в прохладе, комфорте, а теперь и с откупоренной бутылкой вина. Алишер проснулся совсем недавно: он, к сожалению, пропустил большую часть головокружительных пейзажей. К счастью же он пропустил огромный разговор Азиза со Славой, в котором первый во всех красках пересказал алишерову биографию последних четырех лет... Они с Лешей ни разу не разошлись в показаниях. Занимается вечер: закатом еще не пахнет, но солнце больше не ослепляет. Изрядно над Славой поиздевавшись, оно наконец решило отступить. Чувства смешаны в единый странный цвет. После болтовни с Азизом голова затрескалась: новые факты едва умещаются в быстрой памяти. Все эти израильские проволочки, дубайские приключения на задницу, рехабные чудеса со спасенными детьми... «А» и «Б» в психике упрямо не сходятся. Еще и мама продолжала разыскивать. Но все трещины вдруг замазались его сонным взглядом, упавшим Марлову в янтарные линзы. — Ты украл мои очки, — дует губы Алишер. — Забирай, — Слава немедленно берется за дужку. — Тебе идет. Оставь. Он снова улыбается в своей новой беззаботной манере... «Прошло шесть.» Пальцы оставляют дужку в покое. Степанцминда оправдывает робкие ожидания — после ужасного санатория притязания снизились до уровня плинтуса. Эта маленькая деревня расцвела на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря — воздух здесь прохладный и несказанно чистый. Тут и там цветут пестрые цветы, пахнет медом и вереском. Повсюду древность, красота и умиротворение. Претенциозная Бентли едва ли сюда вписывается — происходящее напоминает недавнюю историю из Новосибирска. Слава как-то купил старенькую Бентли, и они с друзьями уехали в глушь, чтобы добить ее... Было очень весело и спокойно. Сейчас с ним, конечно, не друзья, но что-то похожее в воздухе, несомненно, летает. Слава пока не знает, насколько задержится в нынешней компании, но одно ясно точно — назад он не торопится. Иногда в сердце колет вина за брошенных маму и бабушку, но мысль о том, что им, в отличие от него, искренне нравится подобный отдых, греет душу. Сейчас это не имеет значения. Сейчас имеет значение горный воздух, великолепный Казбек, ну и... Ну и все. — Направо тут, — расчесавшийся Алишер подается вперед и указывает Азизу дорогу. От него пахнет им. Марлов сдвигается поближе к двери. — Они без нас шашлык не съели? — беспокоится Азиз, поглядывая на часы: кажется, они припозднились. — Мы еще купили. А так, ну, головы откусим, — татуированная ладонь шлепает по черному плечу. — Ловлю на слове. Славик украдкой глотает свое вино. — Прекрасная погода, — замечает Алишер, расправляя изумрудный докер. — Обещали дождь, хорошо, что наебали. Так и погулять можно. — Пожалуй, — Аминович выруливает на неприлично узкую улочку. Все трое, не сговариваясь, внимательно следят за расстоянием между Бентли и припаркованными авто. — Или покататься. — Или покататься. — А ты что хочешь, Слав? — спрашивает Моргенштерн. Марлов не торопится оборачиваться на теплый голос. — В душ. — Сделаем. Голодный? — Сам разберусь. В тишине Бентли доползает до нужных домиков. Современные и красиво застекленные, они идеально вписываются в горный пейзаж. Вокруг — ни одной посторонней души. Уединение чувствуется с самых первых секунд. Это было так сложно, мам? Славе достаточно одного беглого взгляда, чтобы заключить — это оно. На веранде одного из домиков вырисовываются знакомые силуэты. Не проходит и секунды после остановки двигателя, как один из силуэтов вскакивает со стула, а два оставшихся машут руками в приветственном жесте. — Доехали, слава Богу, — вздыхает Алишер, первым выскакивая на улицу. — Боюсь я этих серпантинов. Он что-то кричит Узенюкам, пока Азиз со Славой собирают из салона фантики и бутылки. — ...Мы с секретным гостем! — доносится до ушей. — Угадайте, кого мне послал Бог? Многовато как-то про Бога. Распихав фантики по карманам, Марлов расправляет прибитые кудри и выходит из машины. Он почти нос к носу сталкивается с Даней — тот уже обо всем догадался и примчался под дверь. Свежий, в яркой курточке и чудесных штанах, он снова это делает — заставляет улыбнуться. — Да ну? Правда ты! И снова эти детские объятия. — Всем привет, — Азиз вываливается с водительского и сразу же отправляется к багажнику. — Я голодный, как волк! Занялись мангалом? Почему-то ему не отвечают. Слава отстраняется от Дани, который за секунды успел завалить вопросами, и устремляет взгляд вдаль, к домику. На него смотрит Леша, да так, что внутри что-то трескается. — Ты? — Элджей резко встает со стула. Спрятавшись от солнца под ладонью, он принимается сокращать расстояние между ними — оставляет за спиной Аню и проходит мимо Алишера, замершего посреди участка. — Я, — Слава прячет руки в карманы. — Ты тут откуда? — Ну... Приехал с ними. — Как так вышло? — Леш, — за его спиной возникает голос Ани. Элджей не обращает на нее никакого внимания и останавливается в жалком метре. — Почему я должен отчитываться? — почувствовав напор, Марлов немедленно щетинится. Что-то в выражении лица Леши сильно бьет по сердцу. — Не должен, — медленно отвечает Узенюк, переглядываясь со встревоженным Даней. — Я просто спросил. Как так вышло? — Вышло и вышло. Случайно. Что за нападки? Пока Азиз тактично прячется в багажнике, Аня — за столиком, а Даня — за славиной спиной, сам Слава чувствует себя так, будто стоит голый. На него смотрят не только серые глаза, но и дюжина так и не сошедших с лица ран, и это за считанные секунды портит только-только воскресшее настроение. — Случайно? — Именно так. — Кому ты чешешь. Слава размыкает губы для нового емкого ответа, но отвечать не приходится. К этому моменту Алишер уже подкрался к Леше со спины — подкрался для того, чтобы схватить за плечи и игриво на себя потащить. — Эй, — смеется Моргенштерн, позволяя другу рухнуть на свою грудь. — Ты чего? Леша сопротивляется, но недолго. Улыбнувшись, он податливо отклоняется, а взгляд его смягчается. — В ахуе я, вот чего. Слава чувствует, как противно колотятся спрятанные в шароварах коленки. — С чего именно? — злость впивается в марловский язык. — Чш-чш-чш, — спокойный взгляд Алишера находит чайный. Они смотрят друг другу в глаза. Слава изо всех сил борется с желанием выдать еще что-нибудь эдакое, но та самая чернота все больше обволакивает щеки и раскрасневшуюся переносицу. Знакомые руки сжали плечи — чужие, совсем к своим не относящиеся. Но, Марлов клянется, он чувствует прикосновения и на своих. — Спокойно, — голос Дани вырывает из транса. Славик коротко дергается и оборачивается на друга. Вино почти выскользнуло из руки — в пальцах чудом застряло горлышко. — Пойдем, а? — участливо тянет руку Узенюк. — Покажу дом. За спиной остается шутливая потасовка между Алишером и Лешей. Будто в тумане Марлов плетется за Даней, пока плечи упрямо наливаются горячей кровью и напрягаются. — Что с Лешей? — глухо спрашивает Слава, разуваясь в просторной прихожей. — Да забей, — Даня бросает ему тапочки. — Он сегодня весь день дурит. — Да что? Скажи. — Хочешь в душ? С дороги. — Дань. Друзья оглядываются на улицу. Сквозь французские окна прекрасно видно весь двор: Леша заливисто смеется над Азизом, уронившим мешок картошки, пока Алишер собирает эту картошку обратно в мешок. — Ну... Мы просто не ожидали, что ты приедешь. Тем более с ними. — Думаешь, я ожидал? — А как так получилось? — неожиданно лицо Дани пронзает мечтательная надежда. — Вы что? Помирились? — Ты ебанулся? — округляет глаза Слава. — Конечно нет! В доказательство — хорошенький глоток вина. — Ну... А как тогда? — притихает друг. — Случайно, говорю же. Встретились в потоке, они позвали, я захотел к тебе. К слову, я на тебя обижен. Ты меня даже не пригласил с вами. — Ты же с мамой и бабушкой, — резонно замечает Даня. Он снова хватает Славу за руку и тащит к ванной. — Я поэтому и не звал. И вообще, ты мне еще на концерте дал понять, что не хочешь с ним пересекаться, так что... Марлов не находится с ответом. Нет ответов — задай вопрос. — Что с Лешей-то? — Да что с ним может быть? — друзья поднимаются на второй этаж. — Он переживает просто. — За что? — А сам не понимаешь? Даня вынужденно останавливается посреди лестницы. — Нет. Нихуя не понимаю, — мотает головой Слава. — Ну... Он боится, что... — Да чего он такого боится? — Что ты разъебешь Алишеру психику, вот что. По другу прекрасно видно: он этими словами почти давится. Ну ахуеть, нахуй. Слава возмущенно вскидывает брови и вырывает руку из теплой хватки. — Я? Разъебу Алишеру психику? — судорожный смешок. — Да вы вообще ебанулись все? — Я тебе просто слова передал! — вскидывает ладони Узенюк. — Заебали меня эти слова. Немыслимо. Как вообще так получилось? Хуйню годами исполнял Моргенштерн, а разъебут психику сорок три килограмма чистой ярости? Что они все курят? Где берут? Хотелось бы хоть на процент приблизиться к пониманию, что за хуйня происходит. — Да забей ты, правда, — примирительно улыбается Даня, снова шагая к ванной. — Это просто шиза Леши и ничего большего. Лично я очень рад, что ты с нами! Да пошли вы все нахуй. Слава заставляет себя улыбнуться, а потом исчезает в ванне на полноценный час.

🏔️🏞️🫒

Голова и тело выдраены до блеска. Мокрый и чистый, Слава возвращается в подсохшую одежду и, завернувшись в полотенце, спускается во двор. За час водных процедур он, кажется, успокаивается: в конце концов, Леша всегда был странный, а еще он ничего не знает о Славе и его пути за последние годы. Пусть думает и делает все, что ему только заблагорассудится. В планах — поесть, напиться, начитаться комментариев по «Эльфу», поболтать с Даней и вырубиться на первой попавшейся поверхности. Во дворе стало тише. Ни Узенюков, ни их машины нет, а вот Алишер с Азизом тут. Они уложили мясо на гриль, и теперь играют в бадминтон. Белоснежный воланчик прыгает от одной ракетки к другой; иногда он целует крышу казенной Бентли. Выловив из кармана дудку, Марлов присаживается за столик, на котором кто-то оставил нарезанный огурец и пару стаканов. В один из них наливается вино, которое Слава таскает за собой, будто талисман. — Сорок два! — гордо объявляет Алишер, когда Азиз упускает воланчик. Он крутится вокруг своей оси и протягивается к молочному солнцу. — Рекорд, — довольно вторит Аминович. С хлопком пожав руки, они бросают ракетки на траву и, переглянувшись, тянутся к славиному столу. Тот старается на них не смотреть; взгляд устремлен вперед, на Север. С этой точки открывается прекрасный вид на горную дорогу — это, кажется, та же трасса, по которой они сегодня ехали. — Лохматый и довольный, — нараспев произносит Алишер, занимая соседний стул. Азиз цепляет со стола огурец и опирается на перилу чуть поодаль. — Я? — косится Слава, выпуская одноразовый пар. — Ты. Я тоже, в целом. С легким паром, кстати. — Ага. Где Узенюки? — На виноградник поехали. Втроем они смотрят на крошечные машинки, ползущие по трассе, будто муравьи по завиральным путям своего муравейника. Пейзаж из сказки. — Очень красиво, — на выдохе произносит Моргенштерн. — Там, вон, еще какие-то деревни. — Там еще смотровая площадка есть, — Азиз заносит указательный палец. — Километрах в четырех. — А что вообще в той стороне? — задумчиво склоняется кудрявая голова. — Как что? Россия. Да ну. Марлов вглядывается в даль внимательнее. — Так близко? — искренне удивляется он. — Ага, — кивает Нуриллаев. — Видите тоннель? Там КПП. Это как раз граница. За ней уже Россия. Километрах в сорока — Владикавказ. — Ахуеть, — шепчет Алишер, бледнея и подаваясь вперед. Его магнитит к тому самому горизонту; кажется, он пытается заглянуть за него. — Я вижу Россию. Ахуеть. — Ага, — хмыкает Азиз, отправляя в рот очередной хрустящий огурец. — Вот она. Твоя любимая. Слава позволяет себе ухмыльнуться. Он расслабленно падает на спинку стула и, вздернув подбородок, заглядывает в бессовестные черные бездны, зависшие на КПП. — Алишер? — Чего? — Скучаешь по Родине? Улыбка, которая только-только расцвела на утреннем лице, бесследно исчезает. Повисает ядовитая тишина. Азиз перестает жевать и презрительно хмурится. Шагнув вперед, он бросает на Славу взгляд, полный красноречивого осуждения. Губы Алишера остаются разомкнутыми. Уголки его глаз просятся вниз. — Да, — тихое признание. — Очень. Большие плечи заметно понуряются, и даже ветер, кажется, становится чуть холоднее. — Так. Ты вернешься туда, — заверяет Азиз, присаживаясь по другую сторону от Моргенштерна. — Обязательно и скоро, ясно тебе? Слава делает потерянный глоток вина, не понимая, чем именно он так задел этот дофамино-кортизоловый сгусток. Алишер молчит. — Ну, не вешай нос, — Нуриллаев тормошит шоколадные кудри. — Может, еще в бадминтон? Мясо, кстати, надо перевернуть. В ответ ему лишь кивают. Черные глаза так и не отпускают КПП. — Да что ты? Эй, не грусти давай. — Нам дворцов заманчивые своды... Алишер еле слышно пропевает первую половину известных строк. Славу от них начинает жутко морозить. — Не заменят ни-ког-да свобо-оды. И вот, он снова улыбается. Улыбается, встряхивает волосы, ненадолго льнет к Азизу. Так и смотрит туда, на этот дурацкий КПП, и больше ничего не говорит. Его плечи, правда, так и остаются понурыми. Марлов физически чувствует тяжесть, которую он только что породил в воздушной легкости. — Извини, — срывается с губ. Алишер непонимающе хмурится. — За что? — Извини, — повторяет Славик. — Не за что. Ты просто спросил. ...И правда. Какое еще, нахуй, «извини» в его адрес. Это вино дало в голову, только и всего. Бре-ед. — Ну, — собравшись с силами, Алишер хлопает по крепким коленям. — Узенюков пока не предвидится. Чем займемся? — Не знаю, как вы, — все еще недовольный Азиз устремляется к грилю. — А я буду есть в три рыла. У меня желудок в трубочку свернулся. — Базар. А мы? — оборачивается Алишер. «Мы». Самое странное слово в мире. В непозволительной близости, которая лишена всего, даже Азиза — особенно. — А что мы? — хмурится Слава, отстраняясь. — Что хочешь? — Тебе-то что? — Можем покататься. Погулять. — С тобой? — таращится Марлов, подбирая соскальзывающее полотенце. И вот, этот блядский Моргенштерн, только что почти рыдавший по Матушке Руси, самоуверенно ухмыляется. — Почему нет? — Может потому, что я приехал к Дане? — Ты что, — не верит Алишер. — Будешь сидеть тут и ждать его? — Как вариант, — ничуть не смущается Марлов. — А что с вариантом погулять? Ты же хочешь. — Ты это с какого перепуга взял? — Чувствую, — уклончиво мурлыкает Утренняя Звезда. — Хуйню ты какую-то чувствуешь. — Ага. Ломаешься, как девственник. Он ебанулся? Вот это газ. Это происходит настолько неожиданно, что воздух просится прочь из легких. Возмущенно усмехнувшись, Марлов тянется за белым бокалом. — Ничего я с тобой не хочу. Уголок алишеровых губ ползет вверх, пока взгляд скользит сверху вниз. — Ты врешь. Придурок.

🏔️🏞️🫒

Поломавшись добрые полчаса, Слава все-таки прогибается: не потому, что мечтает гулять с Алишером по Казбеку, а исключительно ввиду практической пользы. Мяса расхотелось после вина, а Дани еще нет, так что смысла сидеть на стуле не остается. Сложив все «за» и «против», Марлов принимает волевое решение: он потерпит придурскую компанию ради того, чтобы получить шанс увидеть что-нибудь по-настоящему красивое. В конце концов, ему нужно вдохновение, а оно на дороге не валяется. Напялив янтарные очки на влажные волосы, Слава трижды проглаживает футболку с шароварами и, заныкав рюкзак в прихожей, выскакивает к давно готовому Моргенштерну. — Ты уснул там? — Тебя ебет? Переглянувшись, они устремляются вдоль по извилистой грунтовой улочке. Вечереет все активнее; солнце розовеет и просится за горы, но не бросает. Из каждого первого дома пахнет мясом и специями — местные жители и туристы организуют ужин. Вкусные запахи то и дело сводят желудок, и голод, которого, как Славе казалось, не было вовсе, дает о себе знать. Первое же кафе уговаривает сделать остановку. Не тратя на размышления лишние минуты, Марлов цепляет сырный хычин и стаканчик под вино, которое он так по пятам и таскает. Дождавшись, пока Алишеру спекут такую же лепешку, они снова пускаются в путь. — Это начало эко-тропы, — Моргенштерн указывает на спрятанную в кустах пионов вывеску. — Пойдем здесь, там будет церковь, а потом смотровая. Тебе не холодно? — Мне заебифь, — чавкает Марлов, запихивая в рот побольше хычина. — Приятного. — Ага. Вина хочешь? — Настолько в меня не веришь, да? — Да. Жуют. Малиновый закат и вкусная еда поднимают настроение; еще и бутылку из рук забрали, так что стало в разы удобнее. Заметно расслабившись, Славик все больше погружается в момент — грузинская красота и вправду навевает вдохновение. Если бы он сейчас телепортировался в студию, то стопроцентно написал бы классный инструментал. Что-нибудь душевное, может, даже немного слезливое. Про какую-нибудь красивую девчонку, например... — Встречаешься с кем-нибудь? — вдруг спрашивает Марлов. Он с удовольствием глотает горячий сыр и пригубляет вино. Цветастый спутник тихо хмыкает. — С чего ты взял? — Просто спросил. — Если бы я с кем-то встречался, я, пожалуй, сейчас был бы с этим человеком. — М. А че вообще, много девчонок у тебя было? Спутник снова хмыкает, но теперь еще и скептически хмурится. — Хочешь обсудить девушек? — Почему нет? — подлетают и падают крошечные плечи. — Это на тебя не похоже. Раньше тебя смущали такие темы. — Это вечность назад было. — Ты реально хочешь обсудить девушек? — А в чем проблема-то? — раздраженный глоток вина. — Стесняешься? — Я? — заходится смехом Алишер. — Ты меня с кем-то путаешь. Он доедает хычин и, протерев губы, замедляет шаг. — Ну, что тебе рассказать. Ты, вроде бы, все знаешь. Отношения с Дилей и Лизой у меня были. С Дилей мы встречаться сразу после тебя начали, получается. Развелись через год с небольшим. Весной двадцать второго... Не тяни ты, сука, так эту фразу. — ...Ну вот. С Лизой мы в двадцать третьем сошлись. Год встречались где-то. Год. Это так много, если подумать. — Ну, это отношения, — Алишер ведет взглядом по вересковым зарослям, прикрывающим головокружительный обрыв. — А между ними было все в лучших традициях. — Что, десятки? — усмехается Марлов. — Сотни. — Пиздишь. — Тебе? Нахуй надо. «Сотни». Хычин встает поперек горла, хотя это, вроде как, никакое не открытие. — В Дубае загулял? — пытается пошутить Славик. — И не только, — легко отвечает Моргенштерн. — Гулял везде и буйно. Чего только не было... Иногда было так классно, что до сих пор помню во всех красках. Тебе интересно что-то конкретное? Да уже, как-то, нахуй не интересно. — Как тебе Лиза? — скрывая смущение, спрашивает Славик. — Как человек или в сексе? — Ну... — Как человек — не мое. В сексе все идеально. — Понятно. — Дилара не идеально, но интереснее. — М. — А у тебя сколько девчонок было? Ты, как я понял, изменился сильно. Пока Алишер расслабленно улыбается, Слава понимает, что у него предательски розовеют уши. Вопрос, сам по себе не представляющий ничего такого, смущает и злит одновременно. — Достаточно, — уклончиво отвечает Марлов, без особенного удовольствия доедая булку. — Это не ответ, — мурлыкает Алишер. — Я тебе тут во всех красках, а ты... — Дурацкая тема. — Ты же сам ее начал- — Что значит «идеально, но интереснее»? Эти слова почему-то зацепили. Сгорая от придурошного стыда, Славик упрямо продолжает копать вглубь неудобоваримого топика. — Ну... — Моргенштерн ненадолго задумывается. — Пожалуй, больше чувств. Они для меня в то время реально решали. Чувств, значит. — Любил ее? — Дилару? — Алишер тянется к кустам и срывает первый попавшийся цветок. — Дилару. — Любил. Цветок тянется Славе, и тот немедленно закатывает глаза. — Ты дурак? Не позорься. — Как знаешь, — пожав плечами, Моргенштерн устраивает цветок за ухом. Хорошенькая затяжка из дудки. — А Лизу? — Ну, — взбив кудри, Алишер возвращает образу пленительную легкость. — Если честно, не знаю. Я так и не понял. В тот момент я, наверное, уже не мог любить. Я был на своем дне. Они недолго молчат, кружась в интимных мыслях. Дорога становится все более извилистой и крутой, но медленный темп нивелирует нарастающее в ногах напряжение. Головокружительные горы вырастают со всех сторон; изумрудные пики покалывают синеющие, такие близкие небеса. Хочется спросить не только про девчонок. Интересует еще один пол... Язык отчаянно противится. Он отказывается выговаривать подобный пиздец, так что Слава сохраняет молчание. Отстав на пару шагов, он поглядывает на скользящие под майкой острые лопатки и крепкие бедра, когда-то бывшие и худыми, и заплывшими, а теперь ставшие эталонными. Цветастая фигура искрит здоровьем... И все же бутылка вина ему пиздец идет. — Смотри, — когда они забираются на очередной склон, Алишер указывает в сторону церквушки. — Там вечерняя служба. Зайдем? Марлов косится на свои шаровары, а потом на бутылку и дудку. — Ты угораешь? — Почему? Свечки поставим. — Какие, нахуй, свечки? — За здравие. — А ничего, что ты иудей? Это же православная... — И что? Бог один. Ничего и не остается кроме того, чтобы закатить глаза и шлепнуть по штанам. — Иди сам, — без всякого энтузиазма. — А ты подождешь или убежишь? — Схуяли я должен убежать? — Не знаю. Сегодня ты слишком неожиданно прибежал, — поясняет Алишер, не отводя завороженного взгляда от храма. — Мало ли, это теперь твой стиль. Славик только фыркает. — Иди уже. Моргенштерн действительно пропадает в церкви. Оставшись в компании третьих лиц, прогуливающихся по соседним улочкам, бурлящей реки Баш и каменистой смотровой, Марлов принимается бесцельно шататься из стороны в сторону. Он то и дело ловит на себе скептические грузинские взгляды, и на каждый отвечает своим презрительным чайным. Думайте, что хотите, друзья. Облака кусают местные горы, красота завораживает. И звуки... Здесь столько прекрасных звуков. Щебечут ширококрылые птицы, пенится горный ручей, кряхтят противные на вид цикады. Из стен церкви доносится пение — оно вдруг напоминает хор из «Я не могу тебя найти». Шаг за шагом, каменная площадка обходится вдоль и поперек. Нагулявшись, Марлов присаживается на холодный парапет и с удовольствием вытягивает ноги над пропастью. Интересно, где они? ...Карты говорят, что в Троицкой церкви. Бре-ед. — Троицкая церковь, — смеется Славик, приканчивая вино. Наверное, он пьян, раз такие буквы видит. Просидев на парапете, кажется, вечность, Слава начинает скучать — ногам надоело болтаться, а лицо обдуло неприятным холодом. Пить больше нечего, интернета нет. Не придумав ничего лучше, Марлов устремляется ко входу в церковь — искать своего попутчика. Он находит его в дверях. В компании юного алтарника, облаченного в пышный стихарь, напоминающий собственные шаровары, и нескольких прихожан. Алишера облепили, будто медовую соту — он о чем-то живо рассказывает, то и дело оборачиваясь на храм. — ...Неземная красота, — по мере приближения слова становятся все более отчетливыми. — Я как только вошел, сразу почувствовал — благодать. У меня прямо в груди зашевелилось что-то, знаете... Совсем придурок, что ли. Что у него там могло зашевелиться. Ухмылка сама лезет на губы. — Храни тебя Бог, — кланяется алтарник, отпуская руку Алишера, пока тот передает несколько зеленых купюр. — Пусть он будет рядом с твоими планами. — Да пребудет с нами Господь. Спасибо Ему за этот вечер. С этими словами Моргенштерн... Моргенштерн разворачивается лицом к храму и трижды крестится, а потом кланяется в пол. Слава чувствует, как колет в подушечках пальцев. Во все глаза он наблюдает сцену, кажущуюся невероятно далекой от реальности, и все-таки это происходит наяву. Мир сошел с ума. Алишер Моргенштерн пришел к Богу. А потом к Славе. Пришел, забрал пустую бутылку и кивнул в сторону дороги, стремящейся еще выше. Первое время не удается подобрать слов. — Не холодно? — заботливо интересуется Утренняя Звезда. — Странный ты верующий, — морщится Слава вместо ответа. Алишер вопросительно к нему наклоняется. — Почему? — Ты иудей. Тебе нельзя даже переступать порог православной церкви. Тебе и молиться там нельзя, и креститься тоже. — Я знаю. — И че за цирк тогда? Теплая улыбка слетает с лица бывшего уже во второй раз за вечер. — Если ты чего-то не понимаешь, это еще не значит, что это цирк, — удивительно строго отвечает Алишер. Ну вот. Хоть что-то, похожее на настоящие эмоции, в нем завалялось. — А что это тогда? — Тебе правда интересно, или я буду сбивать язык в пустоту? Да что такое-то? С каких пор мы придаем этому подобное значение? — Допустим. — Хорошо. В таком случае объясняю: это уважение и поиск. Пока я больше этнический еврей, чем религиозный. Я еще не пришел в такую строгость. Не разобрался. В рехабе меня научили, что есть Высшая Сила — это один Бог, который проявляется во всех религиях. Пока я не готов ко всем своим правилам, эта церковь и эта служба — чужой ритуал, но не грех. На догмы мне похуй. Если мне скажут «не входи», я отвечу «твой Бог — не мой Бог, мой Бог везде». Креста в Иудаизме нет, но для меня это и не идол. Это для меня... Ну, символ жертвенности и любви. Я уважаю дом Божий, а иконы — это прекрасные картины о вере. Я смотрю на них и думаю о Боге. Ясно? — Ясно. Поток чужой мысли, наверное, должен был поразить глубоко в сердце, но на деле Марлов запомнил только огонь в черных глазах и болтающийся на груди крест. Ему за это почти не стыдно. — А зачем алтарнику на лапу дал? — усмехнувшись, уточняет Слава. Алишер было раскрывает рот, чтобы продолжить серьезные объяснения, но, завидев выражение лица напротив, передумывает. — Задонатил, — хмыкает Утренняя Звезда, щурясь. — Ты настолько пристально за мной следишь? — Да я- О, Алишер снова заулыбался. Ну конечно, ему лишь бы в неудобное положение поставить. Праведник, праведник. Как же. — Иди нахуй. — Вообще-то, материться — это тоже большой грех, — Алишер задирает нравоучительный палец. — Да-а? — возмущенно таращится Марлов. — Ты вон в храмы с шестерками на ебальнике ходишь! — Я их свожу, — справедливо замечает Моргенштерн. — Да ну? Не помню таких подробностей твоей биографии. — Чего? Ты же говорил, что ты меня разблокировал, чтобы про татухи пост найти. — Я... Сука. Сука. Сука. — Я уже забыл, — выкручивается Славик, борясь с желанием глупо улыбнуться. — Да-да-да, — вторит Утренняя Звезда, приближаясь. — Как же. Забыл он. Плечи коротко целуются. От Алишера пахнет ладаном. — Иди- — Нахуй. Помню. Знаешь, что? — Ну? — Красивый ты, Слав, вот что. — Вот не надо, — закатывает глаза Марлов. — Не порть момент. — Я не качу. Это просто комплимент. — Засунь его себе- — В жопу. Помню. Догоняй, а? Успеем на смотровую на закат? С этими словами Моргенштерн ягуаром срывается с места. Развернувшись к дороге спиной, он энергично размахивает пустой бутылкой белого полусладкого. Зазывает так активно, словно в конце пути все уголовные дела закроют и домой пустят. — Придурок! — кричит Марлов, не ускоряясь ни на грамм. — Упадешь! — Поймаешь? Его бархатный голос, разнесшийся по бескрайним просторам, стремительно наполняет воздух чем-то запрещенным. — Спасай себя сам! Я никуда за тобой не побегу, ясно? — Бежать не обязательно! Просто лови! Моргенштерн упрямо набирает скорость. Вечно его тянет выше.

🏔️🏞️🫒

И добежали ведь. Так и пришлось втопить за этим придурком — вокруг становилось все темнее и, как следствие, тревожнее. Знатно запыхавшись, Марлов добирается до смотровой вторым — Алишер уже запрыгнул на парапет и вдохновленно раскинул руки. Сердце норовит вывалиться в желудок, в горле противно сухо. Зато глаза горят. — Чтоб я еще хоть раз в жизни, — сплевывает Слава. Моргенштерн встает на носки и оборачивается. — Дудеть меньше надо! — Заткнись. Вокруг снова никого. Третьи лица попадались только навстречу — туристы вдоволь нагулялись и потянулись по домам. Кажется, сама география мухлюет, будто первоклассный шулер — то и дело замыкает их друг на друге. Разогнувшись, Слава подходит к парапету. Глаза различают лишь непроглядную пропасть, а тишина стоит такая, что аж в ушах звенеть начинает. Вдруг Луна смещается — из черноты неба проступает оскал. Казбек висит в этой черноте, будто отрубленная голова диковинной ледяной бестии, и дурацкое сердце заходится от его величия. Звезд не видно: сбежали с небес. Глупо надеяться их увидеть, когда рядом тот, кто светится изнутри. Звезды оказываются предателями — они сыплются ему на плечи, и почему-то хочется протянуть руку, стереть их с его макушки и плеч. Проверить, настоящий ли он. — Тебе не холодно? — Нет. Они присаживаются на парапет. Алишер поворачивается к Славе, подгибая одну из ног, а Марлов неотрывно смотрит в черноту и бесцельно шеркает пустой бутылкой по бетону. — Пять тысяч пятьдесят четыре метра, — неторопливо тянет Моргенштерн. — Представь только. — Угу. — Интересно, его прямо сейчас кто-нибудь покоряет? — Наверное. Отбитых хватает. — Отбитых? — Знаешь, только отбитые днями прутся на ледяной пик, где их не ждет ничего, кроме холода, пустоты и опасности. — А победа? Слава морщит красный нос. — Над чем? — Над страхом, например. Над стихией, обстоятельствами. Над сомнениями, физическими пределами. — И какой ценой? — Пожалуй, у каждого она своя. Марлов вдыхает побольше холодного воздуха. Свежий и чистый, он, однако, совсем не трезвит. Наоборот, пьянит лишь больше — белое полусладкое сочится по венам, и с каждой минутой зажимов становится все меньше. А желания здесь оставаться — все больше. — Алишер Моргенштерн, — вдруг начинает Славик. Он долго смотрит на бутылку, а потом перехватывает ее и, повернувшись, протягивает к придурскому рту. Тот слегка напрягается, однако не отстраняется. — Когда ты суешь мне вино под нос, мне очень сложно сдерживаться, — признается он из-за полуопущенных янтарей. — Ты же, вроде, не любишь вино, — щурятся в ответ. — Я вообще алкоголь не люблю. Тем не менее... Марлов послушно относит бутылку чуть дальше. А потом загадочно улыбается. — Как вы смотрите на то, чтобы дать короткое интервью модному журналу? Тон претенциозен, поза разжата. Одна из маленьких рук убежала за спину, распрямился несчастный позвоночник. Запрокинулась лохматая голова, вздернулся деловой нос. Алишер недолго молчит и снова расслабляется. Вступает в игру. — А сколько мне за него заплатят? — он едко стреляет глазами. — Рубля сорок два. — Ну нихуя себе. Я в деле, — низко смеется Утренняя Звезда. У него есть одна отвратительная манера — откидывать голову назад, когда он смеется. Обнажать беззащитное горло. Так и хочется вцепиться зубами. От злости, конечно. — Что ж. Начнем. Короткая переглядка с Казбеком. — Как так вышло, что вы доверились, нахуй, Аруту? Этот и последующие вопросы и правда пиздец Славу интересуют. Азиз и Леша уже многое рассказали, но, конечно, они не могут знать все. Просто... Есть такое ощущение, что задавать вопросы — значит, проявлять небезразличие. Впрочем, этот человек Марлову и не безразличен. Ненависть — тоже то еще чувство. Или не ненависть... Нет ответов — задай вопрос. — Ару-утик, — тут же ухахатывается Утренняя Звезда. Он лениво перебирает податливую ткань брюк. — Глупый был я. Очень глупый. Мы познакомились в странный период моей жизни. Он сразу с козырей зашел, купил фит за ебанутые бабки. — За сколько? Горлышко быстро порхает от одних губ к другим. — За двести тысяч, если правильно помню. Но всем сказали, что за лям. Перформанс, ну, ты знаешь. Еще бы. — Потом лейбл делали. Машинами занимались. Зависали. Да все, что угодно, делали. Алишер заговорщицки озирается и приближается к горлышку. — Не трахались, если интересно, — улыбчивым шепотом договаривает он. — Боже. — А надо было? — Вы знали, — Слава торопится сменить тему. — Что у него нет ни денег, ни возможностей? — Лично я думаю, что они у него были, но он все проебал. Молодой, глупый, ну, как и все мы. Бывает. — Принято, — кивает Марлов, пока в голове судорожно делается выбор из тысячи вопросов. — Идем дальше. Вы говорили, что «LAST ONE» — последний альбом. — Так. — На деле он не последний. Алишер хмыкает, забавляясь тому, как преданно Слава держит для него винный микрофон. — Почему это не последний? — Вы выпустили «Alisher». — Во-первых, это епишка. Во-вторых, «LAST ONE» — это последний альбом Моргенштерна, но не Алишера. Марлов задумчиво склоняет пьяную голову. И то верно. — Как тебе? — вдруг спрашивает Алишер. — Кто? — Как тебе моя епишка? Ну, было глупо ожидать, что он не спросит что-то подобное. — Это... Талантливо, — уклончиво отвечает Славик. — Последовал твоему совету спустя много лет. Признаю: ты был прав. — Я знаю. Идем дальше. «Ты был прав»... Вау. — Палагин. Он зе бит. Почему он? Ну о-очень интересно. Возбудившись от своего же вопроса, Славик сам не замечает, как начинает улыбаться. — Потому что классный парень, — не задумываясь, отвечает Моргенштерн. — В каком плане? — Во многих. Талантливый, интересный, веселый, что пиздец, — Алишер загибает пальцы. — Неплохо готовит. Уживаемся отлично. — Вы себе супруга выбираете или битмейкера? — Иногда между ними тонкая грань, — хмыкает Утренняя Звезда. Слава прячет глаза в разведенных коленках. — И как у вас было? — как бы невзначай бросает он. — Все тебе расскажи, — шутят в макушку. — Больно надо. — Никак. Дружили. — Ясно. Помолчав, Марлов возвращается в реальность с новым вопросом. — Вы сказали, что отлично уживаетесь с Палагиным. Расскажите мне, пожалуйста: как так вышло, что вы хотели одиночества, а в итоге женились и устроили второй трэп-дом в Дубае? Этот вопрос — первый, остающийся без мгновенного ответа. Алишер принимает задумчивый вид; он рассматривает горлышко у губ, а пальцами постукивает по парапету, нагревшемуся под коленом. Его сказочные кудри пытаются заговорить за него... Не выходит. Застеснявшись, они немо кружатся в горной прохладе. — А как так вышло, — черный взгляд отрывается от бутылки и ныряет в чайный. — Что ты хотел одиночества, а в итоге уже в феврале был с Кариной? Слава аж воздухом давится. Руку с бутылкой уносит от предательских губ. — Можешь не отвечать, — смягчается взгляд Алишера. — Я и не собирался. Это не твоего ума дело. — Как всегда. Можно предложить кое-что? В этот миг становится несказанно страшно. Голос бывшего звучит приторно низко, так, что вибрирует где-то под ложечкой. Аллергия, наверное. Если бы не вино, ответ был бы однозначным. Если бы не Казбек, ответ был бы однозначным. Если бы не жалость, ответ был бы однозначным. ... Если бы не кудри, ответ был бы однозначным. Если бы не глаза, ответ был бы однозначным. Если бы не лопатки, ответ был бы однозначным. — Рискни, — Славик сглатывает огромный вязкий ком. Алишер двигается ближе. Вжав ладони в колено, он вытягивается в струнку и кокетливо вскидывает острый подбородок. — Давай дружить. Чего? — Че? — рвано рявкает Марлов. Пальцы сильнее сжимают полусладкое горлышко. — Дружить, — спокойно повторяет Утренняя Звезда. — Че нам собачиться? Делить нечего. Прошлое в прошлом и, кажется, нам весело вместе. Неплохо гуляем, когда ты не желаешь мне смерти. Он издевается? — Ты сожрал гриб с эко-тропы? — Слава таращится так, словно чудище из легенд увидел. — В смысле? — Ты че несешь, придурок? Молчат. Вино в желудке принимается плескаться, все чаще задевая волнами желудочки и предсердия. Лоб вдруг становится горячим, а ладони — ледяными. ...Да нет, тут молчать уже попросту невозможно. — Мы, по-моему, еще три года назад поняли, что дружить не выйдет, — безжалостно чеканит мальчик. — Да? — У тебя Альцгеймер? И снова размыкаются эти блядские губы. — Раз так, задам вопросик из тех времен, — медленно кивает Алишер. — Расскажи мне, что мы тут делаем? Замирают. Смотрят друг на друга. Один завис с бутылкой, другой сжал стройное колено. На этой блядской ноте блядский Алишер кажется лишь красивее. Ему все больше и больше идет эта белая майка, легкие брюки и янтарные очки, которые так долго были на собственном носу. Марлов кое-как вдыхает. Он снова обращает внимание на песочное горло, на котором блестит великолепный крест. — Ты знал, что я приеду на тот концерт? — Знал, — и на кадык. Какая же он катастрофа. — Ты ведь приехал. — Приехал, — и ниже. Ниже. Туда, к груди, где когда-то было сердце. Интересно, оно еще здесь? Оно правда у него осталось? Все вокруг не заблуждаются? Целый мир ручается, что оно там... — Ты чего? — тихо смеется Алишер. Он подается ближе. — Ничего, — кое-как выдавливает Марлов, бессовестно мчась взглядом по знакомым ключицам. Сука. Сука. Сука. — Слав. Наивные глаза вопросительно тянутся к янтарям. Тишина перед выстрелом. — У тебя глаза загорелись. Вспышка. Неуместное дикое мление берет мозг на абордаж и адски к себе тянет. За секунду перед глазами проносится все: его утренний голос, его руки на своей талии, его губы на собственных. Его пустые бутылки и синее худи «Ecstasy», его история болезни и дом в Троицке, его сонные параличи и смешные возмущения, его скандалы с Собчак и Тимуром Ильдаровичем, его голубой коктейль со сладкой ватой и дымящийся шоколадный десерт, та девочка Даша, которую он купил за двести штук, тот наркоз перед винирами, те кольца с луной и солнцем, тот альбом и первая директива, и еще тысячи глупостей, когда-то значивших все. Все те глупости, о которых вспоминает Слава, были давно им забыты, и все-таки они по-прежнему здесь. — Глаза? — вымазанный абсолютной растерянностью голос. — Ага. Пьянь. Это пиздец. Он снова завораживает, выбивает дух, сводит низ живота и практически сводит с ума. Секунды растягиваются в вечность. Слава не знает, сколько сидит так, по-дурацки распахнув глаза и приоткрыв рот. Не знает, как долго ему улыбается Алишер, как долго они сидят в непозволительной близости. Ничего не знает. Не думает вовсе. Лишь чувствует, да так, что загривок кипятится. Дышать — как глотать осколки. Черные глаза ничуть не смущены. Они, кажется, даже не тронуты — уму непостижимо. Алишер просто улыбается и просто болтает ногой. Просто пялится, просто дышит. Не трясется, не закусывает щек до кровавых ран. Сидит и пялится на последствия собственных запрещенных слов. Довольный... Спокойный... Все это — ебануто болезненная пощечина. Мление как рукой снимает. Проснувшись, Слава сжимает зубы до скрежета. Все лицо заражается яростью, набухают и дергаются ядовитые желваки. — Ты чего? — теряется Алишер. — На счастье. Марлов бьет бутылкой о парапет. Стекло взрывается с оглушительным хрустом. Осколки брызгают в стороны и стучат по камням, будто капли кислотного дождя. Зловещее горлышко остается в руке, и уже через миг оно целится в бессовестную грудь гадкой мрази, вдруг подумавшей, что ей что-то подобное можно. Алишер коротко дергается. Наконец-то. — Тебе это так нравится? — вкрадчиво процеживает Слава, расплываясь в оскале. На блядском лице по-прежнему, сука, спокойно. — Что именно? — Вести себя так, будто ничегошеньки не было. Алишер бросает короткий взгляд на «розочку». — Было, — ровным голосом отвечает он. — Все было. Ураган засасывает весь бред, который чуть не свел с верного пути. С пути презрения и ненависти. — Боишься? — смакует слово Марлов. Он играючи ерзает на парапете, двигаясь на пару сантиметров ближе. Разбитое стекло преломляет холодную Луну, и этот холод норовит залезть под одежду. — Чего? — задают самый глупый в мире вопрос. — Что я могу просто вспороть тебя, и больше никто не будет мучаться. Кажется, так ты мне, сука эдакая, сказал. Алишер медленно мотает кудрявой головой. — Я не мучаюсь. Он снова перестал улыбаться. — Кто бы сомневался, — глухо вторит Славик. Занесенная рука начинает дрожать. От холода. — И что, — спокойный тон Утренней Звезды выводит лишь больше. — Тебе правда станет лучше, если ты это сделаешь? — Я бы с удовольствием попробовал, — слова горчат на языке, будто соль. И снова этот взгляд глаза в глаза. — В таком случае... Оперевшись на руки, Алишер подается вперед. Чайный взгляд стекленеет: широкая грудь сама равняется с обнаженным бритвенным краем. — Сочту за честь. В этих коротких словах он смешивает смелость со львиной покорностью. — Надеюсь, с Небес выгнать не могут. Надоело бегать из страны в страну. Его грозный, непобедимый силуэт податливо лоснится под все сильнее трясущейся рукой, вооружившейся таким нелепым, совсем жалким орудием. Слава окончательно зажат им в угол. В носу блядски мокро. — Ну? — Я тебя ненавижу. «Розочка» отстраняется и, позорно поджав хвост, улетает в пропасть у парапета. Аффект частично отступает. Становится как-то пусто. На груди Алишера не осталось ничего, кроме пары скромных дырочек. Тем лучше. Марать об него руки совершенно не хотелось. Вдвоем они отворачиваются к Казбеку. По сухой просьбе Славы Алишер набирает Азиза и просит забрать их на машине. Гулять больше не хочется — надоело это все. Потеряло волшебство и смысл. Да и холодно как-то. — Ты же знаешь, что ты не желаешь мне смерти, — роняет Алишер спустя время. Слава делает сотую затяжку из дудки и равнодушно пожимает плечами. — Я бы с этим поспорил. — Ты со всем споришь. Две совсем разные пары кроссовок хаотично отстукивают по бетону. — Слав. — Ну что еще? — Знаешь, я все время прошу друзей привезти мне что-нибудь из России. А тебя даже просить не надо. — И что я привез? — Русскую тоску. Ту самую хтонь. — Ясно. Алишер тянется к осколкам, оставшимся на поверхности парапета, и принимается осторожно сбрасывать их в пропасть. — Любишь посуду бить? — тихо шутит Утренняя Звезда. Слава мертво на него косится. Тяжелые веки почти полностью спрятали чайные глаза, да и в тех не осталось ни грамма легкости. — Чего? — Это правда, что ты запускал в Карину тарелки? Диля как-то рассказала... — Это она в меня их запускала. — За что? — Ни за что. — Понял. Сил не осталось. В целом, уже похуй, о чем говорить. После пережитого всплеска эмоций подобные вопросы от Алишера взбесить не могут — пик пройден. В этом всем все равно нет никакого смысла. Все одно. — Знаешь, что. Славик с отсутствующим видом мотает головой. — Удиви. — Однажды я тебя завоюю. Алишер снова улыбается, снова флиртует, снова беззаботится. Конечно, с какого такого ему сидеть и о чем-то переживать? Это ведь так удобно — забыть, запечатать и отдать себя старого в добрые руки. — Узнаю Моргенштерна, — презрительно морщится Славик. — Нашел себе очередной Эверест, который надо покорить. Да-да, изменился он. — Че вот ты морщишься? — в бок коротко бьют. — Ты вообще меня чуть ли не зарезал. — Ты меня тоже. — Я хотя бы не врал, глядя тебе в глаза. Ну и аргумент. Припомнив первый попавшийся косяк из стопки непрощенного, Марлов позволяет себе ухмыльнуться шире. — У тебя другое мнение? — Алишер пристально следит за его мимикой. — Давай не будем. — Что не будем? — голос бывшего становится чуть громче. — Я, конечно, сделал тебе много говна, но разве я тебе врал? — Твоя проблема была далеко не в этом. — А у тебя что, — Моргенштерн скрещивает руки на белоснежной груди. — Прямо никаких проблем нет? Ты вон, в одного весь день пьешь. Он намеревается кивнуть на бутылку, но, вспомнив обстоятельства, скомканно кивает Казбеку. Слава продолжает презрительно лыбиться. — Конечно, — елейно давит он. — Кто меня попрекнет в этом, если не Моргенштерн. — Не злись. Ладонь Утренней Звезды робко тянется к молочной. — Руку убрал. Тяжело вздохнув, Алишер встает с парапета. Вниз по дороге появляются фары — Азиз медленно крадется на смотровую. — Почему ты вечно защищаешься? — внезапно Моргенштерн возмущается в славину спину. Он прожигает взглядом сгорбленные лопатки. — Я ведь не попрекаю тебя. Не осуждаю. Всего этого нет, но ты сразу бежишь драться. Пора домой. Слава перекидывает одну ногу за другой и, поднявшись, принимается отряхивать штаны. — Если драка неизбежна, бить надо первым, — бросает он, крутя штанины. Моргенштерн подозрительно нервно вздыхает. — Обязательно надо было именно сейчас мем ебаный вспомнить? — Ты назвал президента России мемом? Азиз медитативно ползет, заливая светом фар все больше плодовитых кустов. И снова этот подозрительно нервный вздох. — Мы можем обсудить твою ненависть, если хочешь, — предлагает Моргенштерн, наблюдая за суетой бывшего. На что он только рассчитывает? — Ничего не изменилось с тех дней, Алишер. Я ничего не захотел. — Обсуждать? — В принципе, — устало вздыхает Марлов. Он заставляет себя заглянуть в ничего не понимающее лицо. — Я ничего не хочу, ясно? — веки тяжелеют все больше. — Не знаю, какой ты там увидел в моих глазах свет, но тебе определенно мерещится. Я ничего не чувствую и чувствовать не хочу. Можете считать меня кем угодно, можете сколько угодно талдычить мне, что я злой, неправильно живу и так далее. Жить не особенно хочется в целом, но, в отличие от вас, я хотя бы святым не притворяюсь. Ноздри Алишера расширяются от каждого вдоха. Его губы странно сжались, а взгляд вдруг стал... Злым, что ли? — С каких, сука, пор я святой? — цедит он, дослушав незамысловатый монолог. Он что, правда злится? — Я тебе говорил. С тех самых, как вышел из своего рехаба, — кривит губы Марлов. — Что ни день, то новое чудо от мессии Алишера. Ты сам все знаешь. Прекрасно. Бентли доползает до смотровой площадки. Азиз принимается разворачиваться в ограниченном пространстве, а остальные, застыв, наблюдают за процессом. — В жизни не поверю, что ты ничего не чувствуешь, — тихо процеживает Моргенштерн. Слава насмешливо фыркает. — Как хочешь. — В жизни не поверю, — медленнее. — Что ты, сука, ничего не чувствуешь. Алишер срывается с места. Стоит Азизу только выйти на воздух — ему тут же командуют сесть сзади. Мало что понимающий Слава плетется к насиженному за сегодня переднему пассажирскому — оно встречает теплом и простором. — Привет! Как погуляли? — спрашивает Азиз, послушно располагаясь на заднем сидении. — Привет. Нормально. — Где были? — Где-то тут. Алишер молнией врывается на водительское кресло, разрывая спокойную сонливость. Не удостоив пассажиров и беглого взгляда, он вставляет ключ-карту и жмет кнопку. Хватает руль широкими ладонями. Замирает. — Ничего не чувствуешь, говоришь. Педаль газа врезается в пол. Бентли срывается с цепи. В дорогущем салоне подлетает все, что только можно — от половинки твикса до Славы. Гравий выстреливает из-под огромных колес. — Алишер! — тут же кричит Азиз, судорожно протискиваясь вперед. — Сидеть! — ревет Утренняя Звезда. Это пиздец. Марлов во все глаза смотрит на ленточку дороги, пропадающую под капотом. Забыв о дыхании, он вжимается в кожу и ищет ремень, но этот ремень сейчас — дешевая иллюзия контроля. Контроля нет и не будет. За рулем он. Именно он. В его глазах нет ни толики страха — только азарт и злость, перемешанные с чем-то еще, чему Слава боится дать название. Его улыбка не сулит ничего, кроме агонии. Машина бросается в первый поворот так, что Славу швыряет на дверь. Затылок встречается с холодным стеклом — чудовищно больно. Грудная клетка ходит ходуном. Бентли воет, перегружая правые колеса, и чертит дугу в миллиметре от обрыва. Сердце уходит в пятки. Зрачки съедают радужки. — Что ты, блять, делаешь? — Марлов вскрикивает после первого же поворота. Страшно. Страшно. Страшно. Ублюдок об этом не узнает. — На все похуй тебе, да? — рычит Алишер, дергаясь. Его глаза горят азартом маньяка. — Не сомневайся! — Слава хватается за все, что попадается под одеревенелые руки. — Что ты, блять, несешь, а? Похуй ему! — разъяренный голос разрывает маленькую голову. Темнота. Тряска. Скорость. — Алишер! — Азиз снова пытается вмешаться. Его судорожно заталкивают обратно на заднее. — Сидеть, я сказал! — Ты пьяный? — ужасается перепуганный Нуриллаев. — В стельку! Мышцы на предплечьях Алишера стали каменными. Слава во все глаза смотрит на то, как под песочной кожей перекатываются жгуты, и задерживает дыхание. Это полный пиздец. — Оно и видно, родной. Видно! — шоколадные кудри стремительно становятся влажными. — Я ебу и плачу, Славик! Двигатель орет, но визг покрышек на сланце перекрывает даже его. Шестьсот лошадей рвутся с поводка, подвеска матом крестится на каждой колдобине. Темная трасса уходит вниз крутой спиралью — один слепой поворот за другим, а Бентли не тормозит. Газ упрямо выжат в пол. — Иди уже повесься, фрик ебаный, я хуй знает! — орет Алишер, отворачиваясь от дороги прямо на заносе. — Ебало могу снести, хочешь? Что с тобой? Тебе, нахуй, тринадцать лет? Как падение в шахту лифта. Слава обеими руками впивается в дверную карту и во все глаза смотрит на Люцифера. Что он сделал. Алишер ни капли не тормозит перед слепыми поворотами. — Не верь мне. Не верь, блять. Не верь, — кудри трясутся, как у шавки перед дракой; на забитом лбу проступили синие вены. — Ради Бога, нахуй. Можешь мне не напоминать по триста раз на дню, что ты в меня не веришь — я с первого раза понял! Он вкручивает руль в очередной смертельный поворот. — Хорошо, родной мой, блядский Алишер Моргенштерн нихуя не меняется! — его голос то и дело срывается на исступленный фальцет. — Не меняется, так нахуй ты мне тогда даешь шансы? Они сейчас умрут. — Какие, нахуй, шансы? — кричит Слава. — А что это такое, нахуй? — Алишер снова жмет на блядский газ. — Ты зависаешь со мной, потому что надеешься, что я тебя убью? Хорошо, ради Бога! Для тебя, родной, мне, сука, ничего не жалко! Исполним твою мечту! Колеса визжат по щебню, машина срывается в занос. Не задумываясь, Моргенштерн ведет руль вправо. Блять! — Налево! — орет Азиз. Он успевает вмешаться в последний момент. Алишер перехватывает руль, и Бентли чудом вписывается в блядские миллиметры. Марлов теряет дар речи. — Поздравляю! — затравленно хохочет Утренняя Звезда, сжимая руль до хруста. — Только что мы умерли. Из уголков чайных глаз срывается пара слез. — Все, как ты хотел, Славик. Доволен? Блядский Алишер Моргенштерн лежит в могиле! Мечта сбылась. И что, легче стало? Проблемы рассосались, как не было? Алишер поворачивается к сжавшемуся в комок Славе и смотрит на него в упор. Машина сама, по инерции, пролетает перекресток на наливной красный. — И че ты вжимаешься-то, а? Проблемы какие? Ты же ничего, сука, не чувствуешь! Фары вырывают из темноты асфальтовую прямую. Бентли подпрыгивает на стыке покрытий, проседает на рессорах и мощно выстреливает. В салоне наступает пугающая тишина: больше нет скрежетания щебня по днищу, есть только низкий гул мотора и свист разрезаемого воздуха. — Остановись, — выдавливает Марлов. Он хватает Алишера за предплечье и крепко сжимает раскаленную кожу. — Зачем? — Разобьешься! Впереди лишь тьма. — Беспокоишься за меня? — И за Азиза! — Азиз живучий, а мне ты желал мучений и смерти. Стрелка спидометра дергается. Сто сорок. Сто семьдесят. Двести. Марлова намертво вдавливает в подлокотник. Изумрудные деревья за окном сливаются в сплошную серую стену. Турбины ужаленно визжат. Двигатель орет на красной черте. Каждая деталь в машине дрожит, готовая разлететься на атомы. В салоне закладывает уши от перепада давления. Умирая от страха, Слава жмурится и исступленно молится. — Открой глаза, — тут же требует Алишер. Ни за что. — Открой, я сказал! В плечо прилетает глухой удар, и Марлов подчиняется. Он видит только темный тоннель фар, мелькание столбов и бешеный оскал Алишера. Двести сорок. — Остановись, пожалуйста! — сдается Слава. Шмыгнув на весь салон, он судорожно цепляется за сошедшее с ума бедро, вжавшее педаль. В тело бьет переменный ток — крепкая мышца Алишера отпечатывается на ладони. — Я чувствую! — слезливое бездыханное признание. — Что? — орут в ухо. — Страх! — Обращайся, сука. Алишер нажимает на тормоз. Бьет и эту педаль в пол, будто тараном. АБС врубается с диким треском. Машину бросает вперед — Славу со всей дури швыряет грудью на торпеду, ремень безопасности больно врезается в плечо. Бентли дергается и визжит всеми четырьмя колесами, оставляя на асфальте четыре темных полосы дыма. Запах горелой резины моментально заполняет салон. Алишера по инерции тянет к рулю, но он упирается в него руками и давит, давит и давит несчастную педаль. Колеса блокируются на миллисекунду — Бентли идет юзом, едва не разворачиваясь. В последний момент он отпускает тормоз, доворачивая руль, и финально бьет по педали. Стоп. Этот Ад заканчивается всего через четыре секунды. Бентли замирает посреди пустого горного шоссе. Двигатель чихает, стучит поршнями и пытается остыть. Тишина в салоне царит настолько плотная, что слышно тиканье часов на приборке. — Вы ебанулись, — мертвым голосом шепчет Азиз. Слава не двигается. Он все еще зажат между торпедой и креслом с распахнутыми мокрыми глазами и приоткрытым ртом. Он давным-давно не дышит. Рука так и покоится на блядском бедре. Шоколадные кудри поверженно падают на мокрый лоб Моргенштерна. Тяжело дыша, он протирает ладонями лицо и, помедлив, дарит лишенному дыхания пассажиру взгляд бешеных покрасневших глаз. — Хочешь жить без меня — пожалуйста. Алишер тянет дрожащую руку и требовательно берется за молочный подбородок. Жесткие пальцы сжимаются на челюсти и вынуждают повернуть голову. Пульс в висках — отбойный молоток. — Но жить ты, сука, будешь.